В четверг Колька освоил свой фронт работ, побелку стен в учебном зале, привел себя в божеский вид и намылился в больницу. Возможно, Ольга уже остыла, утомилась на общественном служении и согласится с тем, что обещания родным надо исполнять. Но не вышло: стоило занести ногу за порог училища, позвали к директору. Ильич похвалил за внешний вид и сунул пачку какой-то макулатуры:

— Мухой в районо, это документация по новому набору. И чтобы при тебе зарегистрировали.

Колька начал было ныть:

— Семен Ильич, что сразу я?

— Ты самый молодой, легконогий и обаятельный. И вот еще, — директор отгрузил особую папку, — это насчет твоего перевода в мастера.

— Ничего себе.

— Вот-вот. Вези.

— Толстенько.

— Это мы с Николаичем тонну характеристик тебе накатали, вот и отдувайся. На́́́ вот, подходящий портфель.

Колька уложил багаж и помчался на станцию. Народу в вагоне было немного, удалось усесться у окна. Портфельчик на коленках так и звал: а открой свою папочку, почитай, что про тебя пишут, порадуйся. Руки чесались, но Пожарский решил стоять насмерть.

«Что нового Николаич написать может — ничего. Не был, не замечен, норму выполняет, исправленному — верить».

А ну как в райобразе поверят — это ж слов нет, как отменно. Колька идти на повышение не стремился — ответственность, деньги небольшие. Но ведь доверие, уважение, карьерный рост! Мама с отцом обрадуются, да и Ольга не сможет плевать на его мнение. А то так черт знает до чего дойти можно — Яшка вот со Светкой совсем расплевались.

Правда, там идеологический момент: Приходько принялась Анчутку перевоспитывать в духе героизма, да еще тыча носом в какой-то «пример» — тут и святой взбесится. Яшка и взбесился, и в очередную командировку убыл с таким понтом, точно возвращаться не собирался. Ясно, что никуда не денется, но масштаб ссоры серьезный.

Колька в детали не вникал, но слышал, примером подражания для Яшки был какой-то коновал, Маргаритин выкормыш. Раз так, то нашла с кем сравнивать: врач — герой по определению. «Хотя чем Яшка хуже? Попробовал бы этот героический врач управиться с кучей ребятишек, как Анчутка управляется!»

Все нужны на своем месте. Это, надо думать, папочка с хвалебными бумагами так действует. Колька ободрился, смотрит на мир самыми благосклонными глазами. Вот двое славных парней, чуть постарше Кольки, механики или водилы, горячась, тычут пальцами в какие-то бумаги — тоже едут что-то выбивать. Три девчонки в косынках обсуждают учебу, вон какие толстенные книжки. Молодая совсем мамаша качает спеленатого мелкого и заучивает что-то по исписанной тетради.

Солидно думалось: все разные, а в одном вагоне, и каждый делает свое дело, а поезд летит вперед — вот так и живем, и строимся, и все одолеваем.

«И нечего тень на плетень наводить, все нужны» — стоило прийти к такому выводу, как немедленно налезло в вагон столько народу, что подмывало саму основу этого вывода. Сплошные дачники, а значит, по Колькиному мнению, — бездельники. В шляпах, обвешанные всякими вязанками, с авоськами, с капризной мелочью, которая так и топорщилась удочками, сачками, леденцами на палочках. Одна малявка с толстыми ножками ела мороженое, шлепнула его на пол и заорала толстым же голосом. Колька спасся в тамбур, там курили, обсуждали понятные вопросы и было спокойнее.

Купив у трех вокзалов коробку пирожных, Колька добрался до районо. Там все начиналось неплохо, пухлая девица-секретарь потыкала пальцем в жирные журналы:

— Тут распишитесь, и тут, и вот здесь тоже.

Папку с характеристиками она приняла без замечаний, с бумажками по новому набору пришлось поныть. Девчонка утверждала, что какая-то форма заполнена не так, и по этой причине принять не может. Бывалый Колька привычно заныл, поупрашивал, говорил комплименты. Ну и девица сжалилась, позволила переписать на коленке. После этого были вручены пирожные, так что это была не взятка, а благодарность.

Все, с делами покончено. Колька глянул на часы: ага, без пятнадцати четыре. Поспеет заскочить в больницу, сообщить Ольге новость и поговорить по-хорошему.

К вечеру народу в электричке прибавилось. Появилось множество мамаш и бабуль с ребятами, так что, несмотря на свободные места, Колька и не собирался садиться — все равно уступать надо, а потом решил вообще выйти в тамбур, подышать свежим воздухом. В одном тамбуре полно было мужиков, не закурить самому, Колька прошел насквозь следующий вагон — и в его тамбуре толкучка. Через еще один вагон было посвободнее, детей-мам было поменьше, и места имелись свободные. Колька облюбовал одно, у окна, где друг напротив друга сидели двое — дед и какой-то худосочный гражданин, и тихо переговаривались. Точнее, молодой говорил спокойно, а старикан ругался диковинными словами: «медицинский каннибализм», «вивисектор-бухгалтер» и прочее. Тот не возражал, кивал, а если и открывал рот, то говорил более понятно:

— Моя цель: жить и работать.

Старикан каркал:

— Не такой же ценой.

— Любой. Как и все.

— Нет, милейший, не все!

— У вас нет детей, поэтому вы — не все.

Колька буркнул:

— Извините. — И пролез к окну.

Дедок был странный — на дворе август, а он в костюме, шерстяном. Небось под мышками пекло и сыро, как в болоте. Да вот и теплое пальто у него сложено на коленях, и ботинки высокие, закрытые. «Чокнутый какой-то», — решил Колька и отвернулся.

Дед, посопев носом — а он был большой, в красных жилках, из-под него топорщились густые усы, — приказал:

— Прошу в тамбур. Продолжим.

Колька подумал, что, если бы его так «пригласили» — тотчас пошли бы по известному адресу, а худосочный ничего, кивнул, встал, пошел. «Ну и дураки», — решил парень. Некоторое время он еще смотрел в окно, но там ничего интересного не показывали — то лес, то дороги восстанавливают. И тут еще потянуло из тамбура таким вкусным духом, что рот налился слюной и страсть как курнуть захотелось.

В тамбуре клубился этот вкусный дым, а выпускал его из трубки усатый старик, продолжая бушевать. Увидев Кольку снова, он так засопел в мундштук, что посыпались искры и заскакали по полу. Худосочный, аккуратно затаптывая их, заметил:

— Ваша трубка погасла. — И это бытовое, в целом верное наблюдение старика взорвало совершенно, он надулся, налился кровью и прошипел, как пробитая шина:

— Этика для вас — атавизм. Как аппендикс. Вы давно его у себя удалили!

Худосочный, протягивая ему блестящую черную с золотом зажигалку, заметил:

— Нет ничего ни хорошего, ни дурного — все зависит от взгляда.

Старикан чиркнул зажигалкой раз, другой, зашипел, потряс рукой, сунул ее хозяину:

— Грубое, безнравственное, пошлое и бессмысленное…

Он замялся, худосочный подсказал:

— …произведение?

— Насекомое! — крикнул старик.

— Где? — помедлив, спросил молодой.

Злющий дед выпустил клуб дыма, как из трубы паровоза, выбил трубку:

— Вы. Иксод сапиенс.

Колька сути не понял, но было стойкое ощущение, что за такие слова обычно получают по вывеске. Но худосочный лишь наклонил голову, как бы соглашаясь, и отступил в сторону, дав дорогу. Старикан с гневным видом промаршировал обратно в вагон, молодой ушел в другой.

Колька решил остаться в тамбуре, благо тут было спокойнее, да и ехать было уже недалеко.

Он вышел на платформу со всеми. Народ быстро разбежался, а старикан какое-то время сердито озирался, то ли ожидал увидеть встречающих с гвоздиками, то ли красную дорожку. Кольке даже показалось, что сейчас дед снизойдет до него и спросит дорогу, но дядька сам сориентировался, снова закурил трубку и направился по дороге к жилым кварталам.

Дорога была еще пуста, пассажиры не прибывали с работы, так что старикан маршировал впереди, Колька — чуть поодаль. Однако расстояние между ними сокращалось, потому что дед, должно быть, утомился, замедлял ход и дышал все громче, так, что слышно было даже на приличном расстоянии. Хотя было до него уже не более полсотни метров.

Погода была прекрасная, на душе спокойствие, предстоящий разговор с Ольгой уже не волновал — все взрослые люди, надо донести свое мнение, выслушать чужое, а там видно будет. Если не сепетить, то ничего страшного, ну не сможет Гладкова один раз поехать — на другой соберется…

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу — пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Колька не сразу сообразил, что произошло, но быстро опомнился и побежал к старику. Со стороны домов выкатил на велосипеде мужик с удочками, тоже бросил транспорт и поспешил к упавшему. Гражданка какая-то за спиной ахнула. Колька и велосипедист сообща повернули старика. Он был весь одновременно и закостеневший, и обмякший, очки упали с носа, глаза закатились, на губах пенилась розовая слюна.

Велосипедист сказал:

— А все.

Колька глупо спросил:

— Да ладно.

— Точно.

Подоспел женский пол, бабы одинаково ахали, пытались что-то у деда нащупать. Тут Кольку похлопали по плечу, попросили:

— Пустите. Я врач.

Это оказался тот самый худосочный, с электрички. Он отодвинул всех, встав на колени, осмотрел, ощупал, раскрыл ворот — и, бережно откладывая взятую было вялую руку, смахнул с колючего костюма наглую синюю муху. Спросил:

— Тут есть поблизости телефон?

Колька ответил:

— Да.

— Вызовите, пожалуйста, ноль два.

Велосипедист поправил:

— Ноль три?

— Можно и ноль три, — разрешил врач, — но смысла нет.

Колька пошел обратно к платформе, потому что и бежать уже было незачем. Было и пусто, и тоскливо, и сосало под ложкой от осознания, что и ты как-нибудь уляжешься вот так, бревном, и все будут бегать вокруг, а потом просто скажут: «Все». Никак не свыкнуться с мыслью о том, что беда эта приходит так тихо, ни стрельбы, ни криков — просто раз, и задула жизнь человека, как свечку.

Вскоре прибыла опергруппа, подошел Акимов, полуторка из больницы прибыла, врачиха, зам Шор, после краткого осмотра подтвердила: картина острой сердечной недостаточности, а дальше «вскрытие покажет». На вопросы все, в том числе и Колька, сказали, что видели: шел человек, шел, упал и умер.

— Никто не подходил к нему, ни с кем не разговаривал?

— Нет, никто, ни с кем.

Врачиха из больницы почему-то уточнила:

— Просто упал и перестал дышать?

Врач из электрички подтвердил.

— А ты что, из управления?

— Из управления.

Она отвернулась, велела санитарам:

— Грузим.

Труп накрыли простынкой, поместили в машину. Милиционеры всех свидетелей происшествия переписали, отобрали обязательства явиться по вызову и прочее, после чего все разошлись. Вот так все просто и неинтересно.

…Сорокин выслушал Акимова, переспросил:

— Как ф. и. о.?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич, год рождения тысяча восемьсот…

— Погоди, — Николаич перелистнул несколько листков календаря на столе, — профессор Манцев?

— Да.

— Из Хабаровска?

— Были при нем билеты, — подтвердил Акимов, — знакомый?

Капитан потер подбородок:

— Военный биолог, врач-невролог, генерал… конечно, знакомы шапочно. Так, а Серебровский, он подходил к телу?

— Там многие подходили: Колька Пожарский, граждане Минин, Соболева, Матвеева…

— Понял, спасибо. Свободен.

Оставшись один, капитан походил туда-сюда по кабинету, поразмыслил, поколебался и решился-таки выполнить свою собственную директиву — снял трубку телефона:

— Маргарита Вильгельмовна… будьте здоровы. Вы осматривали Манцева…

Шор раздраженно ответила:

— Нет, не я. Я болею.

— А кто осматривал?

— Лия Беленова.

— И все чисто, ни насилия, ничего эдакого?

— К чему вопросы?

— Хотя бы к тому, что профессор Манцев, насколько я знаю…

— Да, был направлен главврачом пионерлагеря санаторного типа, дальше что?

Сорокин, игнорируя тон, спросил:

— Что делал Серебровский в рабочее время вне рабочего места?

— Его вызывали в управление по поводу… Послушайте! Почему бы вам самому его не спросить?

— Вы правы… — начал было Николай Николаевич, и неузнаваемая Маргарита, буркнув:

— Всего доброго, — дала отбой.

— Нервы, нервы, нервы… что ж…

Сорокин еще походил туда-сюда, поскольку не успел осуществить предписанный кардиологом моцион, но телефон притягивал к себе как магнитом. Отшагав три минуты вместо положенных двадцати, Сорокин плюнул, снял трубку, дождался еще одного недовольно-сварливого ответа:

— Совещание!

— Сорокин.

— А-а. Ладно, приветствую.

— Борис Ефимович, просьба по твоей части.

— Покойничка допросить надо? Фамилия, имя, когда поступил?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич…

На той стороне телефонного провода помолчали, потом Симак переспросил:

— Он разве скончался?

— Да, сегодня, прибудет от нас.

— Официальная версия?

Сорокин с наслаждением наябедничал:

— Да, говорят, ничего особенного, сердечный приступ.

По ту сторону телефонной линии послышалось нечто вроде довольного урчания. Старый медик любил, когда другие считали, что нет ничего особенного. Маленькие слабости бывают и у больших специалистов.