Колька шел домой и злился. Весьма мило, что твоя любимая отзывчивый и безотказный товарищ. Но когда заранее договорились и Пожарские ждут! Съезди сначала, как обещала, а уже потом бросайся себе на помощь! Пусть у нас нет чужих, все свои, но есть те, которые заслуживают более внимательного отношения!

«Надо как-то растолковать ей это, — соображал Пожарский, — а то женишься, придешь с работы усталый, а вместо ужина какая-нибудь общественная нагрузка».

Между прочим, есть над чем задуматься.

У Акимовых-Гладковых давно такой обычай: мама приходит домой на все готовенькое, и Ольга тоже. Палыч уже и приберется, и наготовит всего, и все всегда успевает — и притом ужасно, просто неправдоподобно спокоен. После того как Маргарита ему чего-то вырезала, теперь благодушнее нет человека.

Колька подошел к дому и увидел, что не одинок в бедах и печали — в полумраке подъезда он налетел на Анчутку. Тот был не просто зол, а озверевший — и это состояние ему, человеку легкого нрава, было несвойственно.

— Твою ж, куда прешь! — рявкнул он, понял, кто перед ним, и просто поздоровался.

Колька мигом все понял:

— Что, и эта твоя с общественной нагрузкой?

Яшка лязгнул зубами:

— Пшли курнем.

Вышли из подъезда, плюхнулись на лавочку, вытянув ноги. Некоторое время дымили в огнеопасной тишине, потом Яшка не сдюжил, вновь взорвался:

— Что за пшенка в голове у этих кур? — И на всякий случай уточнил, что имеет в виду Светку.

— Не извиняйся, — позволил Колька, — обе дуры.

— Моя дурнее! — настаивал Яшка. — Вот сам суди. Работа у меня разъездная, так? Заранее никак не понять, как долго буду в отсутствии. Хорошо, если в Подольск ушлют, а вдруг куда подальше! Скучаю я, понимаешь?

— А то.

— Несусь к ней с поезда — а у нее сплошной долг коромыслом! Дура деревянная! Я скучаю, вся душа исколота, мечтаю хоть в субботу на танцы… а она мне: прости, грит, в больнице помогать нужно. Нет, ну ты понял? Мне уезжать, а она — на́ тебе!

— И главное — что им там всем делать? — поддакнул Пожарский.

— А я знаю?! С тех пор как в больницу загремела, совсем плохая стала. Сидим в киношке, ковбои — пальба, весело, а она рожи корчит. Да потом начинает такие разговоры, что уши вянут. Вот в чем смысл этой картины? В чем твоей жизни смысл? Не жалко тебе минуты тратить вот на это вот все!

Колька удивился, заметил осторожно:

— Накатывает на них. Порой…

Анчутка прервал:

— Да постоянно же! Стоит отлучиться — по возвращении обязательно какой-то выкрутас с сюрпризом. — Яшку осенила идея, он стукнул кулаком о скамейку: — Слу-у-ушай-ка! А не вляпалась она в кого там?

— Да в кого там?..

— Ну я знаю? Ей теперь абы что, только бы не я.

— Успокойся уже, Отелло Иваныч. Не в кого там вляпываться.

Яшка попыхтел, но вроде бы успокоился. Хотя Колька никакой уверенности не ощущал. Приходько — она такая. Покажи ей любого дурака с подписью «Герой» — и готово дело.

Вслух ничего не было сказано, а друга утешить хотелось. Колька пригласил:

— Айда ко мне? Переночуешь, успокоишься.

Яшка горько усмехнулся:

— Со Светкой за стенкой?

— А ты в коридор не выходи.

— Ага, а до ветру как же — в окно? Пойдешь — так обязательно наткнешься, по закону подлости. Пойду уж…

— Как знаешь. — Колька затушил окурок, встал.

Они как раз прощались, когда из-под земли послышались топот, возгласы, стук каблуков. Треснула, отворившись, о стену дверь якобы уже закрытой сапожной мастерской. Оттуда вывалился, вперед спиной и треща ушами, парень, блажил:

— Да че ты, че ты! Я ж грю — отдам, как будет чем.

— Вот и пошел отсюда, — скомандовал сапожник Рома Цукер. — Пока долг не отдашь — греби лаптями…

Тут он увидел Яшку с Колькой и тотчас сменил пластинку, светски сообщил:

— Мастерская работает до шести часов, так что просю пардону, закрыты.

Тут паренек сообразил, в чем смысл, и, сплюнув, пошел прочь. Цукер прежде, чем нырнуть обратно в свое логово, раскланялся:

— Пожарский, Канунников, мое почтение. — И собрался было закрыть дверь. Но, чуть не опрокинув его, полыхнула, вырвавшись на поверхность, огненно-рыжая феечка — такая, что даже Колька обалдел. Кудряшки, глазки, талия — двумя пальцами обхватить можно, — просто все на высшем уровне, красоты такой неописуемой, что даже впотьмах видно.

— Довольно свинства с вашей стороны, — заявила она, искоса глянула на опешивших мужиков, фыркнула и поцокала прочь, а Цукер поспешил за ней и прямо-таки умолял:

— …погодите, вы-то куда!

Они были уже довольно далеко, и девица мяукала лишь вполголоса, но все равно было слышно, как она разоряется: «Кто ж врал, что где-то военный…», «А гранаты где?», «Да подавись своими пряниками» и прочее. Цукер, потеряв терпение, заорал:

— Ну и не засти горизонт, шаланда с баландой!

Очень здорово у него получилось — «фея» офонарела и, всхлипнув, бросилась бежать. Яшка рыпнулся было утешить, догнать и проводить, но Колька ухватил его за рукав.

Цукер продолжал ломать комедию, как если бы так все и было задумано:

— Не, вы видели? Никакого воспитания.

— Что за шум там у тебя? — спросил Яшка.

— Да вот, хам притопал не долг отдавать, а в долг отыгрываться, да еще кралю приволок — чаю выхлебала бочку, пряников одних кульман сожрала — и нате вам! Вы, говорит, нарочно все подстроили. Я думала — вы при погонах, а вы…

Колька уточнил:

— Не такой? Тоже не летчик, что ли?

— А кто еще не? — спросил Цукер.

— А никто, — мрачно сообщил Яшка.

— Ага. Ну раз так, то нечего и время терять. — Распахнув дверь, Рома сделал приглашающий жест. — Айда к моему столику! Много всего, а одному скучно.

— Я иду, — решительно заявил Яшка, — Никол?

— И я тоже, — заявил Колька, рассудив, что все равно не спится, а укладываться в постель, чтобы ворочаться и переживать, — глупее некуда.

Отменным образом жахнули, выговорились, выматерились, сразились — разумеется, в шахматы.

…Ну а наутро трагедии никуда не делись, а лишь усугубились.

Ольга, Светка и Настя (но она не в счет) пропадали в больничке. Колька и Яшка (когда последний не был в очередной командировке) более не заговаривали между собой об их свинском поведении. Внутри все кипело, но было облачено в прочный бетонный панцирь, и даже если в каких-то местах шли трещины, их быстренько заштукатуривали. До такой степени это все было «незаметно», что даже Пельмень замечал. Но, само собой, не лез с расспросами — не бабы, захотят — расскажут, нет — ну и дураки.