Жизнь налаживалась, все больше коек освобождались, дети на своих ногах расходились по домам. Восстанавливались, хотя и медленно. Шор слышала, как девочки, натирая полы, делятся страхами с Ольгой:

— …слабые, как цыплятки раздавленные.

— …говорю ей: что ж ты, снова забыла? А она только глазами хлопает: тут помню — тут не помню.

— …как учиться-то будут?

И здравомыслящая Гладкова лишь отмахивалась:

— Ой, и не говорите. Поголовно все на второй год останутся.

Все верно. Скоро поплетутся эти, с позволения сказать, ученики, а что они там усвоят, полудохлые? «Так, все. Наше дело поставить на ноги — дальше пусть учителя разбираются, родители». Фу, как мерзко. Так же мерзко, как тогда, когда Гулого отправляла в госпиталь — все безукоризненно верно сделано, и все равно ощущаешь себя предателем и хатаскрайником.

«Ничего. Все можно преодолеть, если не опускать рук…»

— …не опускать рук — вот главное.

Это кто тут мысли подслушивает? Надо же, как вовремя прозвучало то, что гнездилось в голове.

А это на посту Старуха напутствовала какую-то настоящую старушенцию: крошечную, усохшую, сморщенную, как компотная груша. Напоследок Лия измерила давление, изучила зрачки, прощупала пульс, и болтала, болтала — как-то очень нетипично для себя:

— Нельзя, нельзя крылышки складывать, вы всем нужны.

— Кому? У меня не осталось никого.

— Ошибаетесь. Вы преподаватель, счастливый человек. У вас ежегодно столько детей появляется, вы всех своих учеников, можно сказать, рождаете для будущей жизни. Ротик откройте, пожалуйста, глазки вверх… вот так, хорошо.

Почему-то фигурка вдруг показалась знакомой. И вот она ужасно характерным жестом поправила пышные, с сильной сединой волосы. Маргарита ужаснулась: так это Надя Гулая, жена того летчика.

Лия быстро и одновременно, как умела лишь она, заполняла и историю болезни, и рекомендации. Почерк у Старухи, в отличие от большинства коллег, четкий, разборчивый, и все равно она по привычке дублировала написанное вслух:

— Строгого постельного режима не пропишу, и не надейтесь. Вот рецептик, это микстура Бехтерева, по столовой ложке трижды в день. Попросите еще капли Зеленина, этого хватит. Ешьте без соли, горчичники на икроножные мышцы. Справитесь?

Та кивнула. Врач протянула бумаги:

— Вот вам на первое время, дальше пусть работает участковый терапевт.

— Я вполне здорова.

— Из здорового я наблюдаю у вас лишь вот такенный невроз, — Лия показала масштаб руками, — не спорьте и следуйте рекомендациям. Вот выписка, печать поставят в регистратуре. Берегите себя.

Гулая ушла. Маргарита Вильгельмовна, остановив заместителя, задала ей какой-то вопрос и, не глядя в глаза, спросила:

— Умер?

— Да, — подтвердила Лия рассеянно, вникая в смысл подсовываемых бумажек.

— В пути?

— Нет. Умер в приемном покое.

— Как именно?

— Как-как. Дышал и просто перестал. Говорят, привезли поздно.

— Вызвали поздно. И нечего было по лесам шастать.

Лия пожала плечами:

— Рита Вильгельмовна, с нас-то спрос какой? Решение приняла верное, у нас ни реанимации, ни реаниматологов нет, он военный, значит — в госпиталь.

— Ладно.

Но Лию, раз она разговорилась, не заткнешь вот этим вот «ладно». Неслышно для окружающих, постукивая для шумовой маскировки карандашом, она устроила краткую истерику:

— Гимназия и дорогие дневники позади. Отвечаем, когда виноваты, когда не виноваты — не отвечаем! Терзания вредны для мыслительной деятельности.

«Права, как всегда». Завершив обход, Маргарита скрылась в кабинете, покурила у окна, успокоилась. Телефон на столе притягивал и глаза, и руки.

«Звоните, сказал Сорокин, в любое время. Позвонить? А сказать что? Умер человек, с хроническими болезнями, последствиями ранений — это трагедия, но камерного масштаба. Вскрытие в госпитале должны были сделать, если бы был выявлен какой-то казус — приехали бы, задали вопросы».

Безумно хотелось вызвать Серебровского, взять его за пуговицу, ядовито поздравить: мол, вот тебе и твоему Знаменскому санаторий. Но тоже глупо: при чем тут он?

Вовремя позвонили по прямой «вертушке», и появились новые поводы для негодования. Завтра в девять ноль-ноль ждут на отчетное «совещаньице».

«Совещаньица-заседаньица! Нашли время! Ну что ж, сами напросились». Маргарита Вильгельмовна принялась быстро составлять список того, что будет требовать. Черновиков было много, и каждый лист был озаглавлен «ПЕРЕЧЕНЬ КРИТИЧЕСКИ НЕОБХОДИМОГО» — огромными буквами, с брызгами чернил, с сильнейшим нажимом.

«Две дополнительные ставки — массажист, специалист ЛФК. 20 путевок в специализированный неврологический санаторий для реконвалесцентов», и подчеркнула трижды. Шор уже практически решилась вписать новый автомобиль вместо старухи-полуторки и заодно уж откомандирование Серебровского П. И. в институт вирусологии, чтобы не грызла совесть за не до конца использованный шанс выбить еще что-нибудь, — как вдруг в кабинет поскреблась Гладкова.

— Да, Оля?

— Я подумала вот что. Ребята уже не лежат пластом, может, нам с ними позаниматься?

— Чем? Лечебной физкультурой?

Оля напомнила:

— А этим мы уже. Павел Ионович…

— Знаю-знаю.

— Нет, я имею в виду — по школьной программе. Мы поспрашивали ребят, они будут рады. Соскучились болеть.

— Кто же заниматься будет?

— Мы. Я математику могу, Настя — чистописание, восстанавливать навыки. Светка может с родной речью помочь…

— С родной речью… ну да, да. Хорошая идея, апатия мешает выздоровлению. А вот вы тут и так пропадаете по целой смене, как дома отнесутся?

Ольга услышала то, что хотела, а насчет того, кто как отнесется, у нее лично сомнений не было:

— Конечно, с пониманием.

— Хорошо, — сказала главврач, и Оля отправилась известить актив о том, что инициатива одобрена.

…Однако далеко не все, которые «дома», отнеслись с пониманием. То есть маму и Палыча никто спрашивать не собирался, а Кольке пришлось сказать. Он выслушал, неодобрения не выказал, но мимоходом сказал:

— Ты помнишь: на выходных едем к моим.

Ольга вздохнула:

— Коля, не смогу.

— Это почему?

«Сейчас начнется», — поняла Оля и быстро, чтобы успеть, проговорила:

— Надо убираться, заниматься и это, помогать Наполеонычу.

Кольке истории об этом тихом герое порядочно натерли уши. Но он сдержался, морды не корчил, ругаться не стал, с деланым добродушием напомнил:

— А ты обещала.

— Да, но мама медик, она поймет.

Прокололся Пожарский, желваки заходили:

— Ловко выкрутилась.

Теперь самое время было кротко спросить:

— Зачем же так? Это не моя прихоть. Если просят помощи…

Он прервал:

— Не ври, никто не просил.

В голосе Оли послышались вкрадчивые ноты:

— Об этом надо просить?

— Вас не надо. Сами лезете.

— Это плохо?

— Это уже желание не помочь, а стать незаменимыми. Строительство своего хутора вокруг двора нового атамана.

Ох, как зло и несправедливо. Тут бы развернуться и уйти, но они сидели у Кольки в комнате. Если удалиться, хлопнув дверью, то эхо пойдет на всю округу. Замкнуться в гордом молчании — тоже как-то не очень. Оля выбрала золотую середину:

— Каждый судит по себе. — И принялась собираться.

— Я провожу.

— Спасибо, не надо.

Но Пожарский не из тех, кто спрашивает разрешения — он ставит в известность. В последнее время у них нередко возникали размолвки, год выдавался хлопотный и тревожный. Однако Колька ни разу не позволил девушке идти домой одной. Даже если Оля открытым текстом отшивала — он не обращал внимания, просто шел на приличном расстоянии. Однако если вдруг кто-то появлялся и пытался прилипнуть, провентилировать вопрос о том, куда идет красавица, тотчас появлялся задумчивый Пожарский, засучивающий рукава. Интерес тотчас становился уважительным и вполне нейтральным.

На этот раз Колька сам пошел на мировую, тем более что Оля создала для этого условия, остановившись. В итоге помирились, хотя и поцеловались в темном подъезде прохладнее, чем обычно.