Ближе к полуночи, когда мы с Лизой обсудили всё вплоть до судьбы оставшейся без присмотра Васьки, за племянницей пришёл её муж. С ним, естественно, Даниланис — задумчивый и непривычно серьёзный.

— Леди, время позднее, предлагаю отправиться отдыхать — завтра у нас сложный день, — объявил непререкаемым тоном.

Лиза тут же прижалась к своему дракону и так на него смотрела, что даже слепому было ясно — тут настоящая любовь. А мне, глядя на них, было до ужаса страшно вспоминать свои сны, в которых я видела племянницу. Видела её здесь, в академии двуликих, вместе с её драконом…

До сегодняшнего дня я ещё могла списывать свои кошмары на расшатанную нервную систему. Могла отмахиваться от них — где моя племянница и где академия?

Но вот она реальность — Лиза в этом мире и в академии. Значит, остальное из моих жутких снов тоже может сбыться… И от осознания этого у меня немели пальцы и холодело в затылке.

Поздно ночью, уютно лежа на широком плече Станисласа, я пересказывала ему фантастическую историю попаданства своей племянницы. Нервничая, делилась своими переживаниями по поводу снов с участием Лизы.

Он внимательно слушал. Одной рукой поглаживал меня по спине, другой осторожно перебирал мои волосы. От его лёгких касаний по коже бежали сладкие тёплые волны и собирались где-то в районе замирающего от удовольствия сердца.

И оно таяло от нежности и дурацкого желания, чтобы этот мужчина никогда не выпускал меня из своих объятий. Потому что с ним было так надёжно, и тревога хотя бы ненадолго вытаскивала из меня свои холодные щупальца.

Под его руками хотелось глупо мурлыкать, прижиматься к горячему мускулистому телу и просить, чтобы он снова сказал, что любит меня, и что я могу ничего не бояться…

Вместо этого я спросила:

— Как возможно такое совпадение, что мы с Лизой совершенно разными путями попали в один и тот же мир?

Станислас задумался. Пощекотал меня по рожкам, подтянул к себе поближе и с глубокомысленным видом потискал за попу. Потом основательно полапал за грудь и только после этого ответил:

— Не знаю…

Получил от меня кулаком под рёбра, охнул и, смеясь, добавил:

— Марина, правда, не знаю. Возможно, твоя семья как-то связана с этим миром, и он сам притягивает вас. Если через некоторое время и вторая твоя племянница окажется здесь, значит, моё предположение верно. Но кто вы такие, не имею представления. Пока не начали расти твои чудесные рожки, я был уверен, что ты ведьма…

— Кстати, — вспомнила я о насущном, — почему у тебя рогов не видно, а мои торчат? Можно их спрятать?

Демон снова ласково погладил мои отростки:

— Они ещё растут, и пока прятать их не получится. Вот станут «взрослыми» — тогда научу тебя, как их убирать.

— Правда⁈ — я даже привстала, чтобы заглянуть ему в лицо — не шутит ли? — И когда я вернусь домой на Землю, то буду выглядеть нормальным человеком?

Обнимающие меня руки мгновенно напряглись и притиснули меня к ставшему жёстким мужскому телу. Ласковый голос заледенел:

— Марина, почему ты хочешь вернуться? Тебе плохо со мной?

Я оттолкнулась и откатилась в сторону. Подтянула к себе одеяло, закуталась, словно прячась в панцирь — нечестно задавать мне такие вопросы!

— Станислас, я тебе уже всё сказала. Я не буду подтверждать нашу парность, это… Как ты не понимаешь, что это зависимость? Противоестественная зависимость, которая мне не нужна! — я замолчала, пытаясь успокоиться.

Быстрое движение, и Станислас навис надо мной. Глядя в глаза, медленно, словно подбирая каждое слово, заговорил:

— Я люблю тебя, Марина. Мы проводим вместе каждую ночь, и я вижу, что тебе хорошо со мной. Что плохого в такой зависимости?

В свете глядящей в окно луны его глаза казались бездонными пропастями, в которых я страшилась утонуть.

— Что не так, почему ты так нежна со мной ночью, а утром отталкиваешь? — в его голосе звучала боль и злость, от которых мне сделалось совсем плохо. Глядя в его напряжённое лицо, я заговорила, пытаясь звучать как можно убедительней.

— Я рассказывала тебе о своей маме и её одержимости одним-единственным мужчиной. Она не жила после встречи с ним. Вернее, жила, но только им — он был её воздухом, её пищей, её водой. Её кожей, разумом, чувствами. Она просто растворилась в нём. И плохо кончила, когда Валере надоела её зацикленность на нём, и он ушёл.

Я сглотнула комок в горле. Станислас внимательно слушал, всё так же нависая надо мной и не отрывая взгляда от моего лица.

— Больше всего на свете я боюсь двух вещей: стать беспомощной, превратясь в обузу кому-нибудь. И так же, как моя мама, раствориться в ком-то и потерять себя. Я не знаю, чего боюсь больше. Став твоей парой, я потеряюсь в тебе, Станислас, и стану тебе обузой. Так же, как это случилось с моей мамой и Валерой.

— Они не были парой, Марина! — демон с досадой выдохнул.

— Это не важно. Важно, что мама не могла существовать без него, а в истинной паре ведь то же самое происходит. Разве нет? — я подняла руку и кончиками пальцев коснулась щеки мужчины. Провела от виска к уголку губ, ощущая покалывание проступившей щетины, и глядя, как его впившиеся в меня глаза становятся совершенно чёрными.

— Ты мне нравишься, Станислас. Очень. Очень-очень. Но если я стану твоей парой, это убьёт меня, как мою маму.

Он чуть повернул голову, ловя мои пальцы губами. Поцеловал, прижал ладонью к своей щеке и закрыл глаза, словно ему стало мучительно больно смотреть на меня.

— Прости, — прошептала я. — Давай просто будем наслаждаться этим моментом, не загоняя друг друга в рамки истинности? Эта связь противоестественна — у двоих, мужчины и женщины, нет выбора. За них решает какая-то внешняя сила.

— Разве ваша земная любовь — это не та же самая истинность, только другого масштаба? Разве вы, люди, влюбляетесь по каким-то собственным правилам или законам? Или вы влюбляетесь потому, что тот мужчина или эта женщина отличается особыми достоинствами, позволяющими в них влюбиться? — Станислас прижался ко мне и шептал эти слова, почти касаясь губами кожи. Обжигая меня горячим дыханием и страстью своих вопросов.

Я поймала его лицо в ладони, повернула к себе и удерживала, глядя в его мрачные глаза:

— Нет, конечно, нет таких законов. Никто не знает, почему приходит любовь к тому или иному человеку, зачастую совершенно недостойному. Но у человека есть возможность разлюбить, если он несчастлив в этом чувстве. Разлюбить и жить дальше. Истинность не даёт такой возможности… Она как окончательный приговор. После неё только смерть, как это было с моей мамой.

Я замолчала, прерывисто дыша — не думала, что мне будет так больно сказать такие слова. Сказать их мужчине, которого люблю.

Станислас продолжал смотреть на меня, а в его глазах разрасталась и разрасталась боль.

— Ты любила кого-то там, в своём мире, Марина?

Я покачала головой:

— Нет. Никогда и никого, мне некогда было. Да и не хотела любить. Я боялась так рисковать собой.

«И сейчас боюсь, — вдруг поняла я. — До одури боюсь».

Он прикрыл глаза, словно не в силах больше смотреть на меня. Но когда снова открыл, в них было спокойствие и решимость.

— Я услышал тебя, Марина. С уважением отнесусь к твоим страхам и не буду настаивать на взаимности. Не буду требовать ничего, что ты не захочешь дать мне сама. Но я буду продолжать соблазнять тебя всеми доступными способами.

Он потянулся к моим губам, но за полмига до того, как им встретиться, замер. Прищурил засиявшие золотом глаза и прорычал:

— А этому уроду Вальзу-Валере я своими руками рога откручу! Поломал мне Марину!

И так это пообещал, что у меня даже на сердце потеплело. Почему-то я сразу поверила, что Валерке воздастся по полной за все его мерзости! Захихикала и сама потянулась к красивым демоновым губам — обязательно, обязательно обломай гаду рога! И копыта тоже! Но сначала поцелуй меня как следует, а?