У знакомого холма баба Оня положила Маринке на ладошку овальный камешек с отверстием в середине. Чуть розоватый, походил он на обычную гальку. Через небольшую сквозную дырочку продет был чёрный шнурок.

— На вот, повесь на шею.

— Куриный бог… — стараясь скрыть разочарование, протянула Маринка.

— Если в курятнике повесить, можно и так назвать. Это урочный камень. Защитой тебе послужит, я уже и заговор начитала.

Маринка послушалась, надела оберег на шею.

Всю дорогу, пока шли до места, она успокаивала себя, убеждала, что всё к лучшему, и, оказавшись в Грачевниках, она не только сможет избавиться от яйца, но и заберёт Лизину самоделку.

Но, чем ближе подходили — тем труднее было справляться со страхом. Ещё немного, и она просто не сможет заставить себя отправиться в деревню в одиночестве. И чтобы не передумать, Маринка поторопила бабку, попросила в нетерпении:

— Давайте уже начинать!

В этот раз они были вдвоём, ни девчат, ни кота с собой не позвали. Баба Оня велела помалкивать, никому не говорить о задуманном. Труднее всего представлялось отделаться от дворового, но тот облегчил им задачу, сам не появился с утра.

— У Аннушки торчит, не иначе, — собираясь, бурчала Оня. — Это и к лучшему. Он нам сейчас не помощник.

И вот теперь, осмотрев Маринку со всех сторон, бабка пошептала что-то на раскрытые ладони и отряхнула их над головой девушки.

После уточнила, всё ли она запомнила? Готова ли к переходу?

— Готова. — Маринка кивнула, изо всех сил старалась скрыть накатившую дрожь. И, наконец, спросила о том, что давно уже не давало покоя. — Почему я иду без дворового? И девчат вы не взяли для поддержки. Почему?

— Прежним макаром туда теперь не пройти. Я проводника звать стану. Ты в сторонке постой, не мешайся.

Бабка сняла платок, освободила узел волос, и тот скользнул на спину длинной косой, перевязанной алой лентой. Бабка принялась расплетать косу, приговаривая незнакомые слова. Когда лента осталась в руке — подула на неё да бросила перед собой.

В том месте, куда упала завязочка, зашевелилась и вспучилась земля. Из глубины вылезло на поверхность мерзкое существо, подобное огромному земляному червю. Прихватило ленту и снова скрылось внизу.

Баба Оня же сильно побледнела, и. присев на траву, продолжила что-то бормотать.

Маринка хотела подойти к ней, но бабка жестом остановила, велев оставаться на месте.

Червь тем временем вновь показался из норы. Перевалил через земляную кучу и, поднявшись в полный рост, замер. Размером он был со среднего человека. Маринка хорошо рассмотрела теперь толстое длинное тело, к которому лепились несколько обрубков-конечностей, то ли рук, то ли ног. Там, где должна была находиться голова, пульсировала воронка огромного рта.

— Подошла плата? — обратилась к нему Оня.

Червь слегка качнулся в ответ.

— Раз так, проведи её в Грачевники! — потребовала бабка.

Монстр упал в траву и быстро заскользил по ней вперёд.

— Беги! — крикнула бабка. — По следу, за ним!

Она сидела, сгорбившись, и часто обмахивалась платком. Глядя на неё, Маринка заколебалась, но бабка прикрикнула снова:

— Беги же!!

Червь уже скрылся из вида. Маринка поспешила по влажному от слизи следу, и, поскользнувшись, с размаху влетела на знакомую заросшую улочку Грачевников.

Всё так же стояли здесь поникшие домишки. И никого больше не наблюдалось поблизости.

Спокойно. Только не дёргайся! — мысленно приказала Маринка себе. Что там говорила баба Оня? Нужно отсчитать…

Додумать Маринка не успела, так как внезапно поднялась метель! Со всех сторон полетели в неё перья! Словно снег, кружили они перед лицом, норовили залепить глаза, мешали дышать…

Отплёвываясь и отбиваясь, Маринка только и смогла разглядеть на миг худую беловолосую фигуру ячичны впереди.

Та подняла руку, и перьевой вихрь облепил нежеланную гостью толстым слоем, яростно крутанул вокруг себя да вытолкал прочь из Грачевников.

Баба Оня всё также сидела, прикрыв глаза.

Маринка повалилась рядом, стараясь сдержать дурноту. Поле ходило волнами, и земля под ней то поднималась, то опадала.

— Деточка! — охнула бабка. — Ты дыши, дыши поглубже! Да не торопись! Помедленнее. Вот так, умница! Сейчас попустит.

Маринке действительно немного полегчало, и мир перестал походить на качели.

— Всё провалилось, — прохрипела она еле слышно. — Я не справилась.

Следом за признанием пришли и слёзы. Маринка растирала их по лицу рукавом рубашки, но они всё текли и текли.

— Меня вытолкала ячична!.. Простите пожалуйста, вам стало плохо из-за меня! — Маринка никак не могла успокоиться.

— За меня не волнуйся. Я силу собираю. Всякий обряд тяжело даётся. Не молодею, к сожалению, — бабка слегка улыбнулась. — Объясни толком, что произошло?

Маринка сбивчиво рассказала про краткие свои приключения и в довершении сняла оберег, продемонстрировала бабке треснувший камень.

— Вот значит как… — задумчиво протянула та. — Не хочет тебя к себе пускать.

— Как же быть теперь? Что делать с яйцом?

— Яйцо пристроить нужно. До вечера. Иначе нехорошее случится!

Бабка, кряхтя поднялась, отряхнула платье, медленно собрала волосы под косынку.

— Пошли потихоньку до дому. Отдохнём да решим, что дальше предпринять.

Они шли рядышком, поддерживая друг друга, а солнце, словно насмехаясь, припекало все жёстче. Густая пыль покрывала землю, и ссохшаяся трава вздыхала под ногами с тихим шелестом…

В прохладной кухоньке, дожидаясь их возвращения, кика собрала завтрак. По особому своему рецепту приготовила лимонад. В прозрачном запотевшем кувшине среди лимонных корочек плавала какая-то травка да кубики льда. Рядом на тарелочке выложено было кругленькое толстое печенье в виде полумесяца, щедро присыпанное сахарной пудрой.

— Спасибо, кикуня, за заботу, — поблагодарила её бабка и с облегчением присела. — Маришенька, угощайся. В лимонад кикуня тимьян добавляет да медка немного. Очень приятный напиток получается. И печеньица попробуй. Нужно организм поддержать.

Маринка едва пригубила лимонад, как в дом ввалилась растрёпанная Грапа.

— Оня! Что у вас случилось? Семён видал, как вы брели со стороны поля. Никак, опять ходили к холму?

Бабе Оне пришлось рассказать приятельнице про неудачную вылазку к Грачевникам.

— Что ж вы вдвоём-то наладились? — укорила Грапа. — Почему нас не позвали?

Что ответила бабка Маринка не расслышала, уставшая и расстроенная неудачей, заснула прямо за столом.

Так и проспала до следующего утра.

Как её переместили в кровать, совсем не почувствовала. Ей снилась Лиза.

Присев на одеяло, она грустно разглядывала Маринку, а в руках держала объёмный свёрток.

— Лиза… Как ты меня нашла? — удивилась Маринка во сне.

Лиза вопрос проигнорировала. Молча смотрела на неё, крепко сжимая шевелящуюся упаковку.

— Лиза! — снова позвала Маринка. — Ты меня слышишь? Как ты попала в Ермолаево?

Лиза вдруг странно дёрнулась и стала заваливаться на бок. Свёрток вывалился из рук, задёргался, и из него полезли кукляшки. Маленькие и побольше, неказистые да страшненькие, кое-как слепленные Лизой из лоскутов.

Маринка потянулась было поддержать сестру, но куклы не позволили, не пустили. Их становилось всё больше. Они карабкались по Маринке, цеплялись за руки, висли на одежде, а она не могла даже шевельнуться, чтобы освободиться от них.

Лиза теперь лежала ничком, её длинные волосы рассыпались по спине и среди них отчётливо вырисовывалась дорожка из двух перекрещенных полос, словно кто-то невидимый выбрил там крест.

— Лиза!! — крикнула было Маринка, но одна из самоделок шустро ткнулась ей в рот, запечатав его на манер кляпа. Маринка завертела головой, замычала, тщетно пытаясь выплюнуть куклу. Лиза же медленно поднялась, начала поворачиваться в её сторону. Волосы становились всё белее, лицо расплывалось, и вот уже рядом сидела ячична, кривила тонкие губы, словно силилась что-то сказать.

Куклы продолжали карабкаться на Маринку, и когда облепили её полностью, почти теряя сознание от беспомощности и ужаса, она услышала шёпот:

— Помоги-и-и…

Маринка так и не поняла потом, разбудил её собственный крик или Матрёшин. Вскочив с кровати, она замешкалась спросонья, а когда крик повторился опрометью кинулась во двор.

В тусклом, бледном свете зарождающегося утра предстала перед ней поразительная и забавная картина. Разъярённая Матрёша, продолжая истошно кричать, рвалась к неподвижной женской фигуре, собранной из тряпок на манер пугала. Грапа и дворовый вцепились в неё да держали из последних сил, не давая добраться до чучела. Грапа при этом подозрительно тряслась, и Маринка не сразу сообразила, что та смеётся.

Пугало появилось совсем недавно, вчера во дворе его точно не было.

Под непрекращающиеся крики Матрёши, Маринка осторожно обошла фигуру и, не сдержавшись, хихикнула — перед ней была карикатурная копия Матрёши.

Платье было наверчено из разноцветных платков, на голове косо сидел тюрбан и торчали по сторонам кудри рыжего парика. Лицо же кто-то расписал настолько умело, что проявилось определённое сходство с оригиналом.

— Что смотришь? Что лыбишься? — выходила из себя Матрёша. — Поиздеваться надо мной решили! Узнаю кто — такое заклятье наложу, мало не покажется! — грозила неведомому врагу.

— Успокойся уже! — взмолилась Грапа. — Это мы поставили…

От подобного откровения Матрёша онемела и только разевала рот на манер рыбы.

— Успокойся. — повторила Грапа. — Пойдём-ка в дом. Поговорим.

— З-зачем… Для чего вы поставили эту гадость? — с трудом выдавила Матрёша вопрос.

— Для дела. Мы хотели тебя позвать, объяснить. Да ты ж спо́рая, влетела торпедой, я и слова не успела сказать.

— Влетишь тут. Я как через забор эту пародию увидала, сама не своя сделалась! Думала, Светкины проделки.

— Это я расстаралси, — повинился дворовый. — Оня вчера про яйцо воробьиное Грапе сказывала. А я подслушал. К Анютке кинулси за советом. А спадарыня Луки́чна и подскажи, как у них поступали в деревне.

— Какая ещё спадарыня? — проревела Матрёша.

— Домовуша ихняя. Справныя такая хозяюшка, — мечтательно встопорщил усы котей.

— Вот я тебе покажу справныю, — потянулась к ушам дворового Матрёша, да Грапа снова придержала, попросила:

— Послушай уже его. Дай объяснить.

Дворовый чуть отступил на всякий случай и продолжил:

— Яйцо, что Маринке подкинули, можно обмануть, если пугалу под шапку подложить. Тольки надо на то пугало наговор сделать, чтоб на человека походило. Вот мы и смастырили. Не уж не нравитси?

— А лицо кто рисовал?

— Дык я. Старалси одобрению заслужить!

— Молодец! — похвалила Маринка. — Похоже получилось.

— Ах, похоже? — взвилась Матрёша. — Ты только попроси, он и тебя так же изобразит. Давай, проси, ну!

— Да послушай уже, что скажу, — рассердилась Грапа. — Наседка то. Для яйца.

Матрёша взялась за сердце и присела на ступеньки. Прикурив дрожащими руками сигарету, затянулась с силой и следом закашлялась. Отерев слёзы, сказала слабым голосом:

— Вот, значит, как… Я теперь и наседкой стала. Спасибо, Грапа. Спасибо, подружка.

— Не ты наседка. А пугало.

— Пугало, значит… Ну-ну. Только почему меня изобразили?

— А это ты у автора спроси, — кивнула на дворового Грапа.

Кот смутился.

— Меня дед надоумил. Я-то без лица хотел. Да спадарыня велела обязательно нарисовать, чтоб уж точно за человека сошла. А Семён возьми и подскажи — мол, у нас самая яркая Матрёша-раскрасавица. Пиши с неё личность.

Кот вздохнул, ожидая новых нападок, но Матрёша неожиданно смолчала — признание достоинств пришлось ей по сердцу.

— А куда потом чертка девать станете? Когда он вылупится? — живо поинтересовалась Маринка.

— Сам улетит. Выклюет головушку пугалу и свалит.

— Как… выклюет? — не поняла Маринка.

— Обнаковенно. Клювалом.

— А ну не улетит? — прищурилась на кота Матрёша. — Тогда что?

— Спадарыня сказала, непременно должо́н улететь. Только сперва уничтожит родительницу свою, пугалу. Если б ты, девка, выносила то яйцо — он и тебя б заклевал, требовал бы заданий для злых проделок.

— Заклевал? Меня? — Маринка испуганно взглянула на Грапу.

— Кот верно говорит, — подтвердила та. — Всё так и есть.