Наконец, баба Оня увела Маринку в комнату. Укладываться.

Глядя им вслед, дед довольно кивнул:

— Аннушкина смена. Глядишь, и эта девчоночка приживётся у нас. Всё Оне веселее.

— Маринка здесь по другой надобности. Да и не заменит она Анну. — возразила ему Матрёша, подливая себе чай.

— Зачем заменять? — испугался дед. — Анна теперя своим домком живёт. Забот прибавилося. Вот бабке новенькую и подкинула судьбина. Верно говорю, мохнатыч? — Семён подтолкнул в бок дворового. — Гляжу, ты приуныл. Пойдём, что-ль, табачком побалуемся? Угощаю.

Кот взлохматил бороду и вздохнул. Потом выудил из недр шубейки блестящий жестяной портсигар. Осторожно открыв, продемонстрировал сложенные рядком сигареты.

— Ты гляди, како богатство носит! — восхитился дед. — Где урвал?

— Тимофей подкинул. На рождение дочи. Я нюхню и спрячу. Нюхню и спрячу… Завязалси с куревом. Ни-ни. Третий день держуси.

— Как так-то? Не брешешь?

— С чего бы… — кот сокрушённо кивнул и, продолжая демонстрацию своих сокровищ, следом за портсигаром достал длинный да узкий коробок, под прозрачной крышкой которого помещались три толстенькие колбаски.

— Гляди, что в запасе имеетси. Сигары! Забава заграничныя. Я вечерком достану и рассматриваю, как с такими справитьси никак в толк не возьму. Грызут их, что-ль?

— Поджигают и курят! — объяснила Матрёша. — Почему завязать-то решил?

— Хочу домовиком попроситьси к Анютке. Солидная должностя, с прокормом. При доме да при должности всяко полегче перебиватьси.

— Зачем тебе?

— Отказываюси от спячки! Стольки всего пропускаю зимой! И Святки, и гульбу новогоднюю. Мне кум-баенник много чё рассказал. Да и снег повидать охота. Потрогать его, на зубок взять.

Дворовый воровато оглянулся и, прихватив последнюю оладью, продолжил откровенничать:

— Кошмары последнее время помучивать стали. Я с дедом таких ужастей, таких страстей насмотрелси по говорящему ящику! Всю зиму после тря́сси! То привидении, то ванпиры мерещилиси. Всё что-то требовали от меня. Лопотали по-совему, по заграничныму. Не разобрать.

— Тебе ли про ужасти говорить! — возмутилась Грапа. — Лучше по двору пройдись. Порядок наведи, подмогни Оне.

— Сама собой, сподмогну. — пообещал кот и с тоской оглядел опустевший стол. — А всё ж попробую к Анютке в домовики…

— Да нужен ты там! Тимофей уж давно пригласил… Домовуша у них… — Матрёша охнула и зажала рот. — Вот я балда! Анька просила не говорить пока. А я сболтнула.

— Что за домовуша? — оживился дворовый. — Из нашенских?

— Придёт время — узнаешь. И смотри у меня, помалкивай!

Кот снова вздохнул, позвал тихонечко:

— Кикунюшка, ты б тогося, собрала, что ли, на стол…

— Нет, вы гляньте на него! Гляньте на нахалюгу! — фыркнула Матрёша, расплескав чай. — Только ведь пузо набил, а всё мало. Щеки вон как раздуло! Ну, чисто воздушный шар. Смотри, улетишь ещё. Ветром за край унесет.

Дед тоненько захихикал и перебил собравшегося оскорбиться кота:

— А давайтя в лото сразимся, ребяты. Давненько не играли!

Пока баба Оня готовила постель, Маринка позвонила матери.

Привычно выдала заготовленную ложь и, нажав кнопочку отбоя, облегченно выдохнула от того, что мать до сих пор не заподозрила подвоха.

— Ты зачем своих-то обманываешь? — укорила её бабка.

— Не специально я. Так вышло. — растерялась Маринка. — Меня бы сюда ни за что не отпустили.

Наблюдая, как Оня расправляет хрусткую накрахмаленную простыню, как раскладывает одеяло в вышитом васильками да колосьями пододеяльнике, не заметила, как рассказала всю свою историю — и про Лизу, и про отчима, и про бабку сестры, которую теперь ищет.

— Грачевники давненько без людей стоят. Да ты сама видела. Если только… Не в себе, говоришь? — пробормотала баба Оня задумчиво. — И мать в интернате… Ох, девонька! Непростая у тебя родня-то! А ну, как ячична Лизе бабкой приходится⁈

Это прозвучало настолько неожиданно, что Маринка не сразу нашлась что ответить. А потом возмущённо возразила:

— Лиза человек! Понимаете? А ячична ваша — нечисть. Существо из другого мира.

— Тут ты права. — согласилась Оня. — Только не простая она нечисть. Обращённая. От этого и мыкается, места себе не находит. Призывает грозу, чтоб под молнии попасть.

— Что значит обращённая? — Маринка запнулась и ахнула. — Получается, что она узнала Лизину куклу? Поэтому и выпустила нас!

— Не узнала — почувствовала. Учуяла родную кровь даже через поделку.

— Мне нужно туда вернуться! Забрать куклу и поговорить с ячичной.

— Не станет она с тобой разговаривать. И куклу вряд ли отдаст.

— Без куклы я не уйду!

— Да зачем ты её притащила, куклу эту?

— Я не тащила. Она сама прилепилась. В рюкзаке лежала. Я случайно нашла.

— Как так — случайно? — подивилась бабка.

Маринка покраснела.

— У меня там творческий бардак. Так мама называет. Много чего напихано. И всё вперемешку.

Она схватила рюкзак и, перевернув, потрясла над кроватью.

Посыпались всякие мелочи: записочки, чеки, пачка салфеток. Разнокалиберные ключи. Косметичка. Таблетки от головной боли. Пластырь. Пакетик жвачки. Браслетик из разноцветных бусин. Капли для глаз… Последним из сумки выпало яйцо, махонькое да гладенькое, всё в коричневую крапку.

— А это откуда? — Маринка осторожно потрогала яйцо. Оно выглядело свежим и казалось чуть тёплым.

— Всё-таки подкинула тебе качица заботу! Это воробьиное яйцо. Которое до времени снесено. Его не птицы, его ведьмы высиживают.

— Ведьмы? — поразилась Маринка. — Это как?

— Носят при себе пока не вылупится птенец.

— Зачем⁇

— Так не простой птенец выходит, а черток в образе воробья. Становится вроде помощника ведьме. По её наущению пакости творит.

— Нужно выбросить яйцо!

— Нельзя, несчастья навлечёшь.

— Что ж с ним делать?

— Высиживать.

— Вы шутите?

— Ничуть. Путь только один, к сожалению.

— И как… высиживать? Курице подложить?

Бабка качнула головой:

— Высиживать положено тому, кто нашёл. Это целый ритуал. Нужно холщовый мешочек взять. Спрятать в него яйцо и носить его под левой подмышкой. Дело не слишком долгое, всего несколько дней.

— Вы меня разыгрываете!

— Нет, деточка. Как можно.

— Я не стану носить никакое яйцо! — возмутилась Маринка.

— Станешь, деточка. Придётся тебе меня послушать. Иначе ведь не отстанет.

— Что не отстанет? — не поняла Маринка.

— Яйцо. — серьёзно ответила бабка. — От него просто так не избавиться. Бросишь — пойдёт под ногами вертеться. Закопаешь — вывернется из земли. Теперь только так.

— Не хочу я чёрта высиживать!

Баба Оня смолчала. Задумалась, словно прикидывала что-то и покивала сама себе.

— Можно попробовать отдачу сделать. Но для того придётся тебе снова в Грачевники наведаться.

— Сделать отдачу?

— Вернуть яйцо той, которая подкинула.

— А как вернуть?

— Я научу. Только не просто это.

— А черток… это чёрт?

— Вроде того. Сейчас покажу.

Бабка осторожно взяла яйцо, положила на ладонь. После затеплила свечу, поднесла к нему сбоку. Сквозь прозрачную тонкую скорлупу проступили очертания тёмного скрюченного тельца.

— Видала?

Маринка с заминкой кивнула. Как зачарованная смотрела на крошечный силуэт, и в какой-то момент он шевельнулся, мелькнули крохотные то ли уши, то ли рога и крючочек загнутого хвоста.

Тому, что придётся снова идти в Грачевники, Маринка поначалу обрадовалась. Она во что бы то ни стало решила забрать Лизину куклу от ячичны.

Вот только «на дело» не хотелось отправляться одной, слишком велика была опасность, исходящая от деревни и её потусторонних обитателей.

Внутренний голос твердил, что лучше бы и вовсе не затевать этот поход.

Как будет она договариваться о кукле с нечистью? Как вернёт яйцо противной качице? Как станет спасаться от зловещих обитателей проклятого места?..

Но Маринка решительно отмела все вопросы и опасения, надеясь на помощь бабы Они и девчат.

Воробьиное яйцо, обнаруженное в рюкзаке, бабка осторожно убрала в корзинку.

— Утром заберёшь. А сейчас пусть так полежит.

— А я… одна пойду?

— До места тебя доведём, а дальше сама. Не попасть нам в Грачевники. Если бы не это яйцо треклятое, ни за что не пустила бы тебя! Не бойся, деточка. Я для смелости отвар приготовлю. И научу, как поступить. Если всё за моими словами повторишь, то совсем справишься. Поспи пока, отдохни.

Но Маринке спать расхотелось. Думать про завтрашний поход было страшно. И она задала бабе Оне очередной вопрос.

— Что значит обращённая? Как это произошло?

— Ох, деточка, про ячичну всё думаешь? Ну слушай сюда…

Бабка уселась на край кровати, поправила платочек и чуть нараспев начала историю.

— Ячична поначалу обычной шишиморой землю топтала. И прибилась в Грачевники ко двору Митрофанихи. Точнее призвали её, специально.

— Призвали? Для чего?

— Для обряда, деточка. Митрофаниха черна на руку была, ведьмачила, с нечистыми дружбу водила. Захотелось ей силу свою проверить. Тут-то кстати шишимора и приблудилась. Ведьма её накормила, напоила, возле печки пристроила. А когда та отключилась от снадобья, взяла и покрестила!

— Как покрестила? — удивилась Маринка. — По-настоящему?

— По-особому. Выбрила Митрофаниха ей на затылке две полосы крестом. Сверху волосами прикрыла, чтоб не понял никто. Поглумилась над бедняжкой.

— И… что?

Бабка вздохнула:

— Потеряла шишимора покой. Себя потеряла. Вроде и не нечисть теперь, но и не человек. Не пойми кто, одним словом. Нарядила ее Митрофаниха в платье, косу заплела да оставила в служках. Издевалась всяко, работой нагружала…

А вскорости к ней сын приехал, то ли на заработках был, то ли ещё где. Ну, и над обращённкой-то бедной надругался по пьяни. После того понесла ячична, в положенный срок родила дочку.

— Нормальную девочку? Без отклонений? — зачем-то переспросила Маринка. Она слушала историю словно страшную сказку. И если бы сама не побывала в Грачевниках — не поверила бы, что подобное случилось на самом деле.

— От такого союза нормальные не рождаются. Так вот… Митрофаниха от неё кроху забрала. То ли отдать кому-то собиралась, то ли нехорошее сделать. Но потом передумала, оставила при себе. Девчоночка поначалу на диво хорошенькая и смышленая оказалась. На лету всё схватывала. Так и стали жить. Она росла, пошла в поселковую школу. Деревенские её внучкой Митрофанихи считали…

Бабка снова вздохнула, пригладила одеяло.

— Вроде всё хорошо складывалось. А только супротив природы не попрёшь, хоть и не сразу, но берёт над такими детьми власть другая кровь. А справиться с её силой трудно. Невозможно справиться. Тогда и настигает безумие. Даже спасением становится.

— Как безумие может спасением стать? — возмутилась Маринка.

— Может, деточка. Когда привычный мир рушится, внутри меняется всё. Не узнаёт себя такой несчастный, не понимает, что происходит и почему… И беспокоит всё-время что-то, и тянет куда-то… да только — куда?

— Наверное, это очень страшно…

Баба Оня кивнула:

— Очень.

— А как дочь относилась к ячичне?

— Поначалу не представляла даже, что страшная седая тётка её мать. А когда подросла и узнала — отказалась поверить и признать. Митрофаниха ей напела в уши страстей всяких про несчастную страдалицу. Тогда всё и случилось, ненависть, что внутри ячична скопила, прорвало. Только не на дочь, а на обидчиков она обратилась. И в особый день наказала ячична деревню.

— Что она сделала?

— Заперла. Полностью от мира отрезала.

— Грачевники такие из-за неё?

— Да. Отомстила и Митрофанихе, и её сыну.

— А другие? Там же ещё люди жили?

— И другие под проклятие попали. Это правда. Оно ведь не выбирает, накрыло разом всех. Хорошо хоть, немного там дворов было.

— А что сейчас с ними? Я никого не видела. Кроме этих…

— Радуйся, что не показались тебе. Лучше такое не видеть.

— Почему вы её сейчас ячичной зовёте?

— А как ещё? Не шишимора больше. Но и не человек. Одна-одинёшенька, одичалая да безумная от судьбы своей горькой. Ячична и есть.

Бабка помолчала немного.

— Жалко её… Попала под чужое колдовство. Вот и страдает да мается. Перья видала там?

Маринка кивнула.

— Это она копит. Столько птиц извела! А для чего — не ведаю. Ты спи теперь. Завтра поутру пойдём.