Маринке снились воробьи. Они были повсюду. Плотным серым ковром копошились под ногами. Зависнув в воздухе, заслоняли собою весь мир.

Пытаясь пробиться к свету, Маринка брезгливо расшвыривала птиц руками. Сжавшись от отвращения, шла вперёд, чувствуя, как хрустят под кроссовками их хрупкие косточки.

И тогда воробьи разозлились! Словно по чьей-то команде неистово накинулись на девушку, принялись царапаться и клевать.

Отбиваться от птиц становилось всё труднее. Воробьи налетали снова и снова — всё больше разъяряясь и пытаясь добраться до глаз…

Маринка проснулась с криком и долго не могла понять, где находится.

Она лежала на полу, чувствуя спиной колкие перья да прочий мусор.

На табуретке у стены нахохлилась знакомая старушонка. Не мигая, без выражения смотрела она сквозь Маринку. Тонкие вытянутые руки двигались будто сами по себе. Прихватывали волоконце сухой травы, тянущееся из воздуха, да ловко скручивали его меж пальцев. Так повторялось снова и снова. И непонятно было, куда дальше девается нить.

Маринка приподнялась и осторожно ощупала себя. Тело затекло от неудобной позы. В голове царила пустота.

Старушонка никак не среагировала на её пробуждение. Всё также молча сидела на месте, продолжая бесполезную свою работу.

Стараясь не смотреть в пустые глаза нечисти, Маринка попыталась собраться с мыслями.

Кажется, я провалилась… Точно! Провалилась. Попала в подземный ход. И мне помогли! — Маринка вспомнила невесомое прикосновение маленьких ладоней.

Я выбралась на поверхность. Была гроза… И воробьи бились о землю!

Перед глазами пронеслась картинка из сна, и она содрогнулась.

Словно заново увидела ослепительные страшные молнии! Они искрили и сияли, а под ними стояла фигура.

В голове щёлкнуло — Маринка отчетливо вспомнила момент, когда фигура начала поворачиваться в её сторону. А потом кто-то прихватил её сзади за волосы и потянул!..

Неужели меня утащила она? Маринка невольно взглянула на безучастную старушонку.

Но зачем? Зачем⁇… Как теперь выбираться отсюда?

Раскрытый рюкзак валялся рядом. Маринка перебрала свои незатейливые вещички. Кажется, ничего не пропало. Или всё же пропало? Ей показалось, что чего-то не хватает. Только она никак не могла сообразить— чего.

— Как ты, девка? — спросили откуда-то сверху. — Прочухаласи маленько?

На окошке сидел дворовый, крутил в лапах бумажный свёрточек.

— Ты! — Маринка подскочила от радости. — Как ты прошёл⁇

— Я. — проворчал кот, слегка смутившись. — Баба Оня командировала.

— И что там?

— Где? — не понял дворовый.

— Там, за чернотой?

— Какой чернотой? — кот неловко обернулся и чуть не соскользнул вниз. — Солнце давно шпарит. Жарюка.

— А в окне висит чернота. Как кисель. В ней рука потерялась.

— Дом тебя держит. Вот и морочит. Ничё. Выберемси. Поднимайси что ли, уходить надо.

— Она смотрит, — Маринка кивнула на старушонку.

— Качица — то? Пущай смотрит. Мы её полакомим. Я припас кой-чего. Не попробовал даже, еле сдержалси.

Кот вытащил из свёртка огромную зажаристую лепёшку. Примерившись, ловко метнул на колени старушонки. Та замерла, принюхиваясь. Движения её сбились с привычного ритма. Руки, задрожав, вцепились в относ.

Отвернувшись от Маринки, качица с жадностью набросилась на подношение. А проглотив, замерла. Оцепенела.

— Вот и ладушки. — кот спрыгнул на пол, сунул Маринке в руку щепу. — Это тебе. Пошли!

И так быстро потопал к выходу, что Маринка едва успела подхватить рюкзачок.

Дверь послушно отворилась, бесшумно пропуская их на улицу.

— Ф-ф-фух… Ажно вспотел, — пожаловался кот. — Никогда не знаю, что учудят местные. Поторапливайси давай.

Они припустили вдоль домов, как вдруг откуда-то из зарослей выбралось неприятное существо, лишь частично напоминающее человека. Задрав вытянутую морду, радостно взвыло и, по паучьи перебирая конечностями, кинулось к ним.

— Бегим! — просипел дворовый, рванув вперёд. Маринка помчалась следом.

— Мамочки, мамочки! — причитала она, спиной чувствуя погоню. Казалось, что ещё чуть-чуть — и её схватят, не дадут покинуть деревню.

Дорога, по которой они бежали, внезапно окончилась. Впереди, где только что бурело сушняком поле, возникла стена черноты, совсем, как в окнах дома качицы.

— Пипец котёнку! — пискнул дворовый, и, резко развернувшись, растопырил когтистые лапы. Маринка обернулась следом, приготовившись биться до последнего и… встретилась глазами с высокой худой старухой.

Белые волосы длинной косой свисали вдоль серого балахона. Лицо с мелкими, птичьими чертами, казалось смазанным, будто по нему легонько прошлись ластиком.

Прижав палкой к земле их преследователя, она смотрела так, что кожа покрылась мурашками. Взгляд был неприязненный, жёсткий.

Маринка сразу узнала в ней фигуру под молниями.

— Я… я… ячична — матушка, — в горле у кота заклекотало. — Н-наше вам с кисточкой… Кланяемси… Мы тута мимо шли… Заблукали маленько…

Старуха не удостоила кота ответом, сосредоточив всё своё внимание на Маринке.

Словно проверяя её выдержку, она то ослабляла давление на мерзкого своего пленника, то вновь усиливала, не давая тому вырваться.

Дворовый, следивший за этой игрой, тихонечко подвывал от страха.

Маринка же ничего не замечала. Она неотрывно смотрела на Лизину поделку в руке ячичины. Ту самую куклёну, что обнаружила в своём рюкзаке, блуждая под домом.

— Это… моя. Отдайте, пожалуйста. — попросила Маринка робко.

Взгляд старухи сделался диким. Прижав кукляшку к груди, она дёрнулась, шагнула было вперёд, но передумала.

Перехватив палку, далеко отшвырнула паукообразную нечисть, и сама отступила в сторону, освобождая проход.

— Уходим, уходим матушка. — закивал дворовый, затянул тоненько, — торопимси-беги-и-им…

И потащил упирающуюся Маринку за собой.

— Кукла! У неё Лизина кукла! — Маринка попыталась вывернуться, но кот сильнее сжал её руку и не отпустил.

Грачевники выплюнули их на солнцепёк, прямо к поджидавшей компании. Не было только Анны с малышкой, Тимофей увёз их домой.

— Она забрала куклу! — продолжала твердить Маринка, никого не замечая вокруг. — Зачем? Эта Лизина кукла. Лиза её смастерила, а я нашла… Пусть вернёт!

— Хорошо же её приложило. — посочувствовала Матрёша.

— Про какую куклу толкует девчонка? — спросила у кота Грапа.

Но дворовый отмахнулся и выпалил, тараща глаза:

— Нас ячична увидела! Думал, не выберемси… Сгинем ни за что…

Тем же вечером баба Оня провела очищение.

Отвела Маринку в баньку. Не свою, где квартировал баенник, а к Грапе.

Маринка не сопротивлялась, хотя было немного боязно — раньше ей не доводилось бывать в парной.

Сначала её отправили в душ, рядом с баней, подпираемая сзади разросшимся кустом лещины, помещалась будочка-кабинка. Воду туда носили вёдрами, заливали в бак, пристроенный на крыше.

— Смотри, осторожнее, — предупредила Грапа. — Бак под солнцем разогрелся, вода горячая пойдёт. И волосы не намочи, чтобы после удар не хватил.

Маринка автоматически выполняла всё, что ей говорили. Мыслями она была в Грачевниках.

Возвращаться в деревню не хотелось, но выхода не было, Лизину кукляшку она твёрдо решила забрать.

Маринка очень испугалась ячичну. Старуха выглядела одержимой, да и вела себя странно. Чего только стоила её медитация под молниями.

Ячична… Вот ведь прозвище! Интересно, она человек или тоже из этих? Как качица или дворовый. И зачем ей тряпичная фигурка, кое-как сляпанная сестрой? Совсем не ценная, бесполезная поделка. Только отчего-то Маринка была уверена, что ячична выпустила их с котом из деревни только благодаря ей.

— Девка! — снаружи поскреблись. — Ты жива там али как? Баба Оня заждаласи.

— Али как… — тихонечко передразнила Маринка кота. И добавила погромче. — Выхожу!

В парной её разместили на узенькой полке. Холщовый колпак, что заставила надеть Грапа, оказался велик и съехал до самого носа.

— Лежи спокойно, дыши ровно. — велела баба Оня.

В широкой деревянной кадке она замачивала огромный можжевеловый веник. От него упоительно пахло хвоей и лесом.

— Матрёша, капни-ка моей настоечки. Но без перебору, пяток капель отсчитай.

Багровощекая Матрёша послушно склонилась над бадейкой. Настойка была густая, капли выползали нехотя, бутылочку приходилось всё-время встряхивать.

Ароматическое масло — так решила Маринка. Когда же вдохнула густой тяжёлый пар, поваливший из бадьи, сделалась будто не в себе.

Перед глазами поплыли странные фигуры, то ли гигантские куры, то ли другие, смахивающие на них, птицы. Они подскакивали да дёргали головами, и чёрные гребни колыхались в такт суетливым движениям. Сколько их было, Маринка не поняла. Показалось, что великое множество.

— Поклон вам, уважаемые, — почтительно произнесла баба Оня. — У нас молодушка, очистить требуется.

Куры заклекотали в ответ и, подхватив Маринку с двух сторон, потащили из дверей.

— Не бойся. — шепнула Матрёша, вываливаясь следом. — Закрой глаза и расслабься.

Во дворе было свежо и прохладно — так почудилось ужарившейся Маринке. И совсем темно.

Её уложили на траву, принялись похлопывать чем-то мягким, приятным. Одновременно она ощущала лёгкие щепки, словно птицы клевали кожу. Что-то сухое и мелкое сыпалось сверху, налипало на лицо.

— Ничего, ничего… — повторяла Матрёша. — Глядишь, и обойдётся всё. Да и здоровью не повредит.

Маринка была сейчас как одна из тряпичных Лизиных кукол. Казалось ей, что все кости разом исчезли из тела, и сделалось оно мягким и податливым. Открыть глаза она даже не пыталась, так и зависла в странной липкой слабости.

Её снова внесли в баньку. И волна жара обняла, прихватила со всех сторон, обжигая дыхание.

— Вот и славно, вот и ладушки, — приговаривая нараспев, баба Оня легонько прошлась по ней веником. Прижала прутья к телу, принялась мягко похлопывать. Движения её всё убыстрялись, похлопывания усиливались… Когда кожу продрало и закололо, Маринка попыталась увернуться, отползти, но ничего не вышло.

— Держись, девчоночка. — засмеялась Грапа. — То ли ещё будет!

В стороне плеснуло, зашипело яростно, и острый древесный аромат накатил с новой силой…

Когда холодная вода опрокинулась ей на голову, Маринка вскрикнула и пришла в себя.

— Ух, хорошо! — бормотала Грапа, заворачивая её в полотенце. — Сладили дело. Теперь можно и чайку.

Они медленно прошли через сад, свернули на пустынную улочку, где у калитки бабы Ониного двора их дожидался дворовый.

— Явилиси наконец! Я истомилси прямо! Кика оладушек состряпала и зажала. Не даёт без вас пробу снять.

На кухне по краям стола пристроены были два огромных блюда. На одном возвышалась золотистая гора оладьев, на другом рядами лежали аккуратно свёрнутые блицы с начинкой. Между ними помешался начищенный до блеска самовар, выставлены были вазочки с вареньем и мёдом.

— Грапа, сажай Маришку к стенку́, пущай облакотится, — велел крутившийся тут же дед Степан. — Да попить ей сообрази. Кваску налей. Или чайку.

— Можно мне чая? — попросила Маринка и, не успев договорить, засопела сонно, уютно устроившись у стены.

— Ну, бабоньки, умаяли девку, — подхихикнул дед. — Давайтя, что ли, начинать?

Дворовый оживился, прихватил оладушку и целиком запихнул в рот. Борода его зашевелилась, и он прищурился от удовольствия.

— Ловок, — крякнул дед да поскорее наложил себе на тарелку горку пухлых аппетитных кругляшей.

— Поешь, деточка, восстанови силы, — пригласила баба Оня.

Перед Маринкой появилась наполненная угощением тарелка.

— Блинчики с творогом и вареньем, — перечисляла подсевшая к ней Матрёша. — Оладьи со сметаной можно. Или сгущёночки плеснуть?

Маринка, с трудом разлепив глаза, потянулась за толстеньким блином и, зажмурившись от восторга, принялась жевать. Ей сделалось вкусно и до того хорошо, что так и осталась бы на этой лавочке навсегда.

После блинов да оладий она воспряла. Прояснилось в голове, сделалось спокойно и сытно. Все тревожные мысли и планы показались сейчас незначительными, отодвинулись куда-то. Интересовало только одно — что за очищение проводила баба Оня.

— Очищение? — переспросила Грапа. — Это, чтобы смыть нежеланных гостей. Подсаду. В Грачевниках развелось всякой швали. И сюда пролезть норовят. Вот мы и обезопасились.

— Тебя ж под землёй водило, — подхватила Матрёша. — Знаешь, хоть — кто?

Маринка помотала головой.

— То-то и оно. Мало ли что прицепиться могло. Вот мы и смыли.

— А кто был с нами? В бане? Какие-то куры-великаны.

Девчата переглянулись, а дворовый замахал лапами:

— Что ты, девка! Молчи!.. Изобидишь предков!

— Кого? — удивилась Маринка.

— Предков. — повторила за котом Грапа. — Оня родню вызвала, чтоб помогли обряд провести. Так-то они в Навий четверг приходят. По обычаю. Моются. Угощаются. Но, если очень приспичит, можно и в иной день к ним за помощью обратиться. Вот, как Оня нынче.

— А почему они куры? — не могла понять Маринка.

— Меньше почемучкай! — рассердилась Матрёша. — Поела? Теперь топай спать. Дай другим отдохнуть.

Только теперь заметила Маринка, что баба Оня всё помалкивает. Сидит тихонечко и, морщась, отпивает что-то по глоточку из большой чашки.

Кивнув Маринке, бабка через силу улыбнулась.

— Умаялась, я, деточка. Давненько так не трудилась.

— Ещё бы! — затараторила Матрёша. — И баню истопить, и своих созвать, и в жарище такой поработать. Это ж сколько энергии теперь восстанавливать!

— И не говори, — поддакнул дворовый, старательно кивая головой и незаметно прихватывая с широкого блюда десятый оладушек.

— Мордень не растрескается? — съязвила Матрёша.

— Ни в коем рази! — кот виновато икнул и вместе с добычей нырнул под стол.