Кот влетел во двор, чуть не сбив с ног Матрёшу.

Дико взглянув на неё, заметался вокруг, бессвязно выкрикивая что-то.

— Тормози, оглашенный! — Матрёша не растерялась, ловко подставила подножку, отправив дворового в разросшиеся заросли котовника. — Ты не медовухи хлебнул часом? Дед Семён давеча жаловался, что умыкнули бутыль.

Отдышавшись, кот взмявкнул с обидой:

— Напраслину гонишь, матушка. Ни глоточка, ни капелюшечки не досталоси! Чую, всё вострухи выхлебали. Вот попадутси мне!..

Выдав эту тираду, он примолк и некоторое время сидел не шевелясь.

— Да что с тобой? — забеспокоилась Матрёша. — Или очередную заклятку словил?

— Ниии… Наслаждаюси. Ру… ри… лакс подкралси… — кот попытался зарыться поглубже в цветы.

Матрёша немедленно выволокла его на дорожку и приказала:

— А ну, рассказывай! Что ещё стряслось?

— Маринка… того! — передёрнувшись, прошептал дворовый.

— Чего — того? — не поняла Матрёша.

— Сгинула! Грачевники сожрали и не подавилиси! Меня выплюнули, а девка того! Осталаси у них в нутре!

— А поподробнее? — нахмурилась Матрёша.

— Маринка эта всех обвела! У неё ячична в родне! — выкрикнул кот и яростно встопорщил бородёнку.

— Глупости, — отмахнулась Матрёша. — С чего ты решил? Не верю!

— Сама сказала!

— Про ячичну?

— Про родню! Завела меня и призналаси после, что бабку ищет.

Матрёша с сомнением воззрилась на дворового.

— Да ты не так её понял. Не может ячична ей бабкой быть. Маринка нормальная, не блажная. А у ячичны в роду все порченные.

— Сказывала, что её. И Лизы, сведённой сестры.

— Сводной, — машинально поправила Матрёша. — Вот, значит, как. Сводная сестра…

— Маринке трындец! — шмыгнул носом дворовый. — Хорошая девка была. Жалко!

— А ты не каркай! Беги сейчас до Они. Я за тобой…

Дважды повторять не пришлось, кот кувыркнулся и исчез. Матрёша же, заскочив на кухоньку, прихватила стоящую на стуле корзинку и пустилась следом.

По улочке несло пылью, встревоженно шумели листвой деревья, и ветер всё сильнее раскачивал их. Небо вдалеке почернело, глухо рыкнул гром…

Баба Оня суетилась во дворе, привязывала к столбу у калитки скрученную жгутом скатёрку.

— Рябая гроза движется! — крикнула она Матрёше. — Беги в дом!

И подтянув узел на скатёрке, поспешила спрятаться и сама.

В доме было спокойно и уютно. Дворовый, расположившись за столом, наворачивал сметану прямо из банки. Кика крутилась рядом, гремела посудой, с грохотом тащила из печи поддон с печеньем — сердилась на кота.

Тот же не обращал никакого внимания, причавкивал смачно да благостно щурился.

— Гляди-ка, всю сметану у тебя подъел! — возмутилась Матрёша. — Ты забыл, зачем сюда пожаловал?

— Забудешь такое, — буркнул дворовый. — Испугалси я, нервишки восстанавливаю.

Он зачерпнул лапой густую кремовую массу и отправил в пасть.

— Пускай угощается, у меня всегда запас имеется. — улыбнулась баба Оня.

Матрёша лишь дёрнула плечом да начала выкладывать из корзинки золотистые крупные яблоки.

— Первые пошли. Сладкие! Аньке понравятся.

— Уехали наши. Нынче утром Тимофей забрал. Я к ним уже кикушу посылала, узнать про внученьку. Ну, и кое-что передала. Лишняя защита не помешает.

— Это да. — согласилась Матрёша. — Повезло Аньке. Справный дом Тимофей сладил, обустроил хорошо.

— А уж ему-то как свезло, — встрял дворовый, вылизывая остатки сметаны.

— С именем уже решили?

Баба Оня покачала головой.

— Думают… выбирают…

— Девчаты! — позвали со двора. — Все дома? Отворяйте!

— Не запертно, Семён! — отозвалась хозяйка. — Входи.

Дед с шумом ввалился в дом. Отдуваясь, пристроил на столе миску с ровно нарезанными сотами.

— Медку вам принес гречишного. С дальней пасеки, где у меня подсада.

— Не чудит пасечник-то? Слушается тебя?

— Сми́рнай! Хорошо за ульями смотрит. Я за него вовек с тобой не расплачусь, Оня!

— Перестань, Семён! Помогла чем смогла. А за медок спасибо, я своим завтра отнесу.

Дед согласно кивнул и хихикнул:

— Гляжу, ты успела скатёрку на заборе навертеть. Небось с самой Пасхи не стирала.

— Ты, дед, не смейся. — возмутилась Матрёша. — Правильно Оня сделала. От рябой грозы верный оберег. Молнию не подпустит.

— Гроза ваша над Грачевниками бодяжит. Ух, там и жарит! Ух и бьёть! Такия молнии стреляють! Сердце заходится в желудке! И, главное, посуху шарашат.

— Притянули ту грозу! — нахмурилась бабка. — Рябая гроза редко находит. Сколько помню — трижды за год случается. На Илью же всегда дожди.

— Не уж Светка сподобилась? — поразился дед.

— Да какая Светка, — отмахнулась баба Оня. — Ячична притянула. Больше некому.

— Оня! — сиреной взревела Матрёша. — Вот я балда! Я же про главное не сказала! В Грачевниках сейчас Маринка!

— Как так? — ахнули в один голос бабка с дедом.

— Да вот так. Этот кадр поспособствовал, — Матрёша кивнула на вздремнувшего рядом с опустевшей банкой кота. — Вместе туда пошлёпали. Да и я хороша, не стала им препятствовать. Понадеялась, что не откроется деревня.

— Ох, дела-делишечки! — дед Семён подтолкнул дворового. — Просыпайся, паря! Рассказывай, давай, как всё было.

Кот долго не мог понять, что от него требуется. Потом, поминутно вздыхая, пустился в объяснения.

Баба Оня слушала молча, только теребила под пальцами уголки платка. Наконец, не сдержалась, укорила пушистого:

— Маринка не местная, ей простительно, не знает ничего. А ты-то куда смотрел? Зачем ей дорогу показал? Знаешь, что там творится! Завтра за ней пойдёшь.

— С чегой-то? — возмутился дворовый.

— А с того! Заварил кашу, так расхлёбывай!

— Я ж не сманивал девку до тудава! Она сама напросиласи! Не удержуси я там! Пропаду!

— Нам в Грачевники хода нет. Не пропустит. А ты уже там побывал. Может, и снова получится. Я научу, что Маринке сделать нужно. А ты передашь.

— Ох, сжальси! Пропаду ни за что… — заскулил кот, прикрыв морду лапами.

— Заканчивай дурить, — осадила его Матрёша. — Девчонке самой не вернуться.

Дворовый вздохнул и распушил усы.

— И то верно. Дадите печеньица? Уж так оно на меня смотрит! Так подмигивает!

Кика грохнула перед ним деревянную миску, доверху наполненную золотистыми тоненькими кружками.

Дворовый сгрёб горстью несколько и, набив рот, довольно замычал.

Дед Семён прихватил и себе, откусил да зажмурился:

— Хороша печенюха! Ох, хороша!

— На здоровье, Семён. Кика моя мастерица на выпечку.

— То да, — дед прожевал и усмехнулся. — Везёт вам, бабоньки, на приключения. Одну замуж выдали, так другая нарисовалась. Огонь-девка. Такая же, как Анька, отчаянная!

— Дурная девка! — Матрёша примерилась и взяла ещё одно печеньице. — До чего вкусно! Вот как тут похудеть!

— Зачем тебе? — изумился дед. — Ты у нас ладная да складная. Лучше объясни, эта ваша новенькая… Маринка… она знает куды угодила иль нет?

— Очень сомневаюсь, — вздохнула Оня.

— Знала бы, так вряд ли туда полезла. — согласилась с ней разрумянившаяся от дедова комплимента Матрёша. — Ну что, расходимся? За работу пора. А ты, — она наставила палец на притихшего котея, — смотри, не улизни! Завтра отправишься за девчонкой.

Баба Оня подняла дворового чуть свет. Силой вытащила из пыльных кустов сирени да вручила в лапы свёрточек. Принюхавшись, кот жадно облизнулся, но под сердитым бабкиным взглядом застыдился и поник.

— Это относ! Не вздумай даже кусочка попробовать! Так подействует, что не обрадуешься. — пригрозила для верности бабка, знающая чревоугодливую натуру кота. — Лепёшка масляная для той, которая Маринку держит. Думаю, что не сама ячична, а попроще кто. Качица там или доможириха. Положишь на то место, где крайний раз Маринке показывалась. А щепу можжевеловую Маринке в руки отдашь. Обезопасить чтобы от козней. Если лепёшку примут — выход откроется. Тогда сразу ко мне бегите. Очистительный обряд проведу. Всё понял?

Кот уныло кивнул:

— А ежели не примет?

— На то и щепа. Она должна помочь. Ну, и смекалкой воспользуйся. Договориться попробуй.

К калитке подошли девчата. Следом плёлся дед Семён.

— Гляди-ка, Оня, какая у нас защита! — поддела деда Матрёша. — Увязался — не прогнать.

— От языкатая баба! Сбегит от тебя твой немчуро́к! — не остался в долгу шустрый дед.

— Договоришься у меня, пенёк старый! — погрозила Матрёша и, подхватив дворового за лапу, выволокла его на дорогу.

— Иди до дому, Семён, — в который раз повторила деду Грапа.

— А приглядеть за вами? Чтобы делов каких не понаделали.

— Домой иди. Не до шуток нам. — отмахнулась от неугомонного деда и Оня, а потом медленно пошла от деревни в сторону полей. Девчата пустились следом. Замыкала шествие Матрёша, волоча упирающегося кота.

Солнце не успело толком взойти, а зной уже давил, тяжелил затылок, смешивал мысли.

— Что за август нынче! — пробормотала раздосадованная Матрёша. — И солнце ненормальное. Злое солнце!

— И не говори, — согласилась с ней Грапа. — Совсем погода с ума съехала.

— Я думала, всё от Мары идёт. Думала, что переживает она об Аннушке. Но, видно, ошибалась. Про ячичну — то совсем позабыла! Столько лет тихо было, не давали Грачевники о себе знака.

— Разбудил кто? — предположила Грапа. — Не Маринка ли?

— Она позже приехала. Уж всё позасыхало.

— Это да, растения быстро скукожились… Что за лето такое!

За разговорами подошли к нужному месту.

Остановившись у холма, окружили дворового и, взявшись за руки, смолкли. Сгорбившийся внутри импровизированного круга кот принялся демонстративно вздыхать.

— А ну, прекрати! — велела страдальцу Грапа. — Из-за тебя не ладится у нас.

— Так мож, тогось… — обрадовался кот. — Отложим мою иск… икспидицицю?

Девчата не ответили, снова сосредоточившись на призыве.

Время шло. Однако Грачевники всё не показывались.

И тогда Матрёша внезапно велела дворовому:

— Сгоняй за Анькой!

— Она ж с малышкой, не до нас ей теперь, — не одобрила эту идею Оня.

Её поддержала и Грапа:

— Не стоит. У Анютки и без нас забот полно.

Однако Матрёша была неумолима:

— Сгоняй, говорю! Живо!

Кот послушался и по-быстрому испарился. Только струйка дымка протянулась в воздухе.

А через пятнадцать подъехала машина с Анной и Тимофеем.

Малышка тоже была с ними, посапывала в сооруженной из платка перевязке.

Дворовый вился вокруг, воркоча и умиляясь:

— Щёки-то, щёки у Лелюши! Наперёд неё народилиси!

— Лелюши? — подняла брови Матрёша. — Вы Ле́лей девочку назвали?

— А хочь бы и так? Чем не имя? — встопорщился усами кот.

Анна покачала головой:

— До сих пор ничего придумать не можем. Столько вариантов перебрали!

— Вы не тяните, выбирайте правильно! — посоветовала Грапа. — Имя должно иметь обережную силу.

Анна расслаблено кивнула и, не в силах скрыть зевоту, чуть виновато улыбнулась:

— Вроде высыпаюсь, а глаза на сонном месте.

— Это по первости. Скоро оправишься да привыкнешь, — Грапа тихонечко качнула перевязь. — Значит, позволяет поспать дочечка?

— А что толку. — из машины выбрался Тимофей, кивнул собравшимся. — Дочь спит, а Анютка всё по дому суетится. Не слушает меня.

— Ничего не могу с собой сделать, до того мне всё нравится, всё любо в нашем доме! Хочется поскорее уют навести.

— Успеется, Аннушка, — Оня погладила её по плечу. — И мы поможем, если что.

— Зарницы вчера такие страшные были, — Анна посмотрела на бабку. — Это из-за той девочки?

— Скорее из-за ячичны, хозяйки тамошней.

— Ячичны… — тихонько повторила Анна. — Многого я ещё не знаю…

— Давайте уже начнём! — нетерпеливо встряла Матрёша. — У меня сеанс скоро. По скайпу.

Посмеиваясь, Грапа ткнула Оню в бок и закатила глаза.

— Деловая стала! Днями из этих сеансов не вылазит.

— Неча мне завидовать, — огрызнулась Матрёша. — Заведи себе хахаля и трещи с ним, кто ж мешает.

— Девчата! — не выдержал Тимофей. — Вы для чего собрались?

— И то верно! — встряхнулась баба Оня. — Отвлеклись мы что-то. Пора и за дело.

Девчата образовали круг, в центре которого притих дворовый, и, вновь взявшись за руки, примолкли.

Постепенно отступили привычные звуки. Затих пронзительный стрёкот кузнечиков, что скрывались среди высохших трав. Успокоились иные насекомые. Куда-то подевались и птицы.

Время шло, но больше ничего не менялось, всё также маялось под солнцем поле, а Грачевники никак не проявляли себя.

— Это из-за меня, да? Я ж теперь обычная. — расстроилась Анна.

— Не говори так, деточка! — Оня наклонилась к Анне, утешая. И сразу, словно ждала момента, из одеяльца выпросталась крошечная ручонка да цепко ухватила бабку за уголок платка.

Вновь все замерли на миг, не двигаясь и не разрывая рук. Но теперь уже не по своей воле, а под чьим-то мягким, но требовательным давлением.

Напряжение разлилось в воздухе. Он задрожал, заходил волнами, плавясь под жаркими лучами.

И возникла тропа да проявились впереди заброшенные постройки Грачевников.

— Ну, Анька!.. Весело вам придётся с такой дочей, — встряхнувшись, выдохнула Матрёша. — Сама размером с фасолинку, а прихватила знатно!

Баба Оня же подтолкнула кота, велела ему поторапливаться.

И дворовый нехотя похромал к призрачной деревне.