Гордей высокомерно прошёл мимо виляющего хвостом Метастаза. Он не мог простить ему предательства, когда пёс отвернулся от него, несмотря на котлетку.

Тот же, извиняясь за своё недостойное поведение, брёл за Гордеем до самого корпуса судмедэкспертизы, куда отправили труп Ниры. Отстал только там: дворняга оказалась на редкость щепетильна.

В отделении при больнице работал человек, которому Гордей мог доверить Ниру. То, что было Нирой, поправил он сам себя. Как никто другой Гордей знал, насколько мёртвые беззащитны. Со всех сторон тело осматривают все, кому положено по долгу службы, беззастенчиво и равнодушно лапают обнажённую кожу. И не только. Выворачивают внутренности и пилят черепную коробку. Гордей хотел лишь минимизировать посторонние взгляды и прикосновения.

С Виссарионом они не были такими уж закадычными друзьями, но с удовольствием приятельствовали. Тот совмещал работу судмедэсперта и патологоанатома в первой городской.

Приятеля Гордей нашёл в комнате отдыха. Тот сидел на потёртом диванчике с чашкой растворимого кофе (растворимость Гордей определил по запаху) перед включённым телевизором. Но кофе в чашке давно остыл, очки съехали на кончик носа, а телевизор работал словно в пустоту. Кажется, Виссарион так ушёл в свои мысли, что в комнате отдыха находилось только его тело, а сам он пребывал в мирах иных.

— Эй, — Гордей помахал у него пятернёй перед носом. — Твой кофе уже холодный…

Виссарион поднял голову, с недоумением посмотрел на коллегу и приятеля.

— Когда ты пришёл, прелесть?

Он обращался так к тем, кого выделял из общей массы. Иногда — если был в особенно прекрасном настроении — говорил «моя прелесть». Гордей ничего не имел против этого. Сейчас Виссарион явно пребывал не самом хорошем расположении духа.

— Буквально секунду назад, — успокоил его Гордей. — Ну, не томи. Что ты обнаружил?

Виссарион растерянно покачал головой.

— Не определил…

— Как так⁈

— Пре-е-ле-е-есть, — нежно протянул Виссарион. — Пойдём, сам посмотришь. Кстати, она тебе кто?

— Одноклассница, — смутившись, ответил Гордей.

И добавил:

— Близкий друг.

И это тоже было только половиной правды.

Они молча вошли в облицованное кафелем помещение без окон с бледно-голубоватым освещением. В секционном зале привычно стоял запах формалина и специфический, едва уловимый флёр парафина. Несколько столов из нержавейки пестрели вмятинами и пятнами от бесконечных вскрытий. После последнего зал обработали и просветили бактерицидными лампами. У Виссариона всегда царила идеальная чистота. Образцово-показательное отделение, сюда комиссии Минздрава всех уровней водили на экскурсии.

Эксперт, тяжело вздохнув, натянул на руки латексные перчатки. Секционная оглушала пустотой, видимо, лаборанты и санитары ушли на обед.

— Я их специально разогнал, — признался эксперт.

Виссарион полез в холодильник, выкатил носилки. Гордей не хотел смотреть на тело, заботливо укрытое, очевидно, Виссарионом простынёй.

— Если нужно заплатить за бальзамирование, ты скажи, я заплачу, только чтобы всё в лучшем виде.

Он заговорил быстро, оттягивая момент снятия простыни и лицезрения обнажённого тела Ниры.

— Бальзамирование не нужно…

— В любом случае, скажи своим архангелам, пусть всё сделают по высшему разряду. В этом городе ещё есть кому в последний раз о ней позаботиться.

— Да заткнись ты! — вдруг резко прервал его Виссарион. — Посмотри наконец!

Гордей бросил беглый и виноватый взгляд на носилки. Он боялся зря. Нира была прекрасна. Она лежала безмятежная как ангел, которого все эти людские заботы уже совершенно точно не волнуют. Гордей знал, что по окончании вскрытия покойники выглядят гораздо лучше, чем сразу после смерти, но не ожидал увидеть такой нежный цвет кожи.

— Твои архангелы прекрасно поработали, — сказал он.

— Ты ничего странного не замечаешь? — Виссарион из злого вдруг превратился в безнадёжно уставшего.

Странным было всё, начиная с того вечера, когда они ввалились втроём во вновь открывшийся «Лаки».

— Нет, — соврал Гордей.

— Да присмотрись ты! Чёрт побери, прелесть, она сама по себе свежа, как майская роза, — сказал Виссарион. — Разуй глаза!

— Гипостаза нет! — присмотревшись, заявил Гордей.

— Нет, — как-то чересчур спокойно произнёс Виссарион. — Нет трупных пятен. Потому что, как ты знаешь, гипостаз — это натёк крови, просвечивающий сквозь кожу. Сердце перестаёт гнать кровь по сосудам, и она накапливается в капиллярах. Но у этого… трупа… нет крови.

— В смысле?

— Вообще нет.

— Так не бывает, — брякнул от неожиданности Гордей.

К розыгрышам Виссарион не был склонен. А уж тем более к таким тупым. Уровня даже не студенческого, а школьника класса так третьего-четвёртого.

— Ага, — сказал Виссарион, — вот и я о том же. А ещё все органы — что-то вроде медицинских фантомов. Ну тех, на которых мы в студенчестве практиковались.

Гордей потрогал** бледно-розовую руку Ниры. Прохладная. И достаточно мягкая.

— Я что, по-твоему, манекен от человека не отличу? Вот с этим самым… телом я совсем недавно разговаривал и…

— Она не могла разговаривать, — всё ещё возмутительно спокойно сказал Виссарион. — Манекены не могут вообще ничего делать. Ни пить, ни есть, ни сидеть, ни ходить. Ничего, прелесть, понимаешь?

Он казался сейчас особенно заторможённым.

— Она пила коньяк, — вспомнил Гордей. — Хороший коньяк, она всегда разбиралась в напитках. А через несколько часов я лично зафиксировал её смерть.

Гордей собирался печалиться, сдерживать слёзы, предаваться воспоминаниям, клясться выяснить, что случилось. Но не ожидал, что будет с мистическим ужасом смотреть на не тронутое ни жизнью, ни смертью тело. Нежные черты, чуть вздёрнутый носик — перед Гордеем лежала девушка не старше шестнадцати лет.

— Может, кто-то пошутил? — тупо спросил Гордей. — Подсунули куклу…

Кто бы мог за несколько часов достать куклу с безупречным лицом Ниры восемнадцатилетней давности? И зачем? Эксперт выразительно посмотрел на него и промолчал.

— Что скажешь ещё?

— У неё был половой акт незадолго до смерти.

— Ты уверен⁈

Вилка, торчащая у Микиного глаза…

— Без сомнения.

— А в желудке?

— Ни. Че. Го, — по складам произнёс Виссарион. — Последний раз я видел такой девственно чистый желудок в универе. У муляжа.

Виссарион словно говорил о кукле из секс-шопа. Розовой, гладкой, с девственно чистым желудком и следами, что остаются после полового акта.

— Скажи, в плане бреда, — быстро произнёс прозектор, — а могло такое быть, что твою одноклассницу убили, потом выпотрошили и все внутренности заменили? Нет, следы бы точно остались. И кожа… Она тоже вся такая…

— Ни за что не поручусь, — ответил Гордей. — С Нирой всё так сложно. Она исчезла, когда мы только девятый класс окончили. Её объявили погибшей, хотя тела так и не нашли. Ты должен помнить, весь город знал…

— Точно! А я думаю, где её имя слышал… Там ещё тот маньяк, которого вычислили, прямо перед тем, как полиция в его квартиру ворвалась, повесился. Да, точно. Убийцу нашли, а тело — нет.

— Да, — кивнул Гордей. — Я не знаю, чем она занималась эти восемнадцать лет, почему вернулась именно сейчас, и какого чёрта её нашли без признаков жизни в баре, который она унаследовала у матери. Не понимаю…

— Наверное, этому есть объяснение, и скоро всё выяснится, только… Что мне сейчас в сопроводиловке писать?

Виссарион вдруг присел на корточки, каким-то подростковым, отчаянно-угловатым движением закрыл лицо. Не сняв перчаток и не продезинфицировав ладони. Прозектор точно находился в крайней степени замешательства.

— Знаешь, я, наверное, шизанутый, — пробурчал он сквозь пальцы. — Тут чертовщина натуральная творится, а меня больше всего волнует, что я в отчёте напишу… Ни единой травмы, она свежа и чиста как младенец. Ни единого намёка на болезнь. В ней даже ни единой бактерии нет… Прелесть, зачем ты мне такую свинью подсунул?

— А что написала полиция? — спросил Гордей.

— «Падение с высоты собственного роста», — развёл руками Виссарион. — «предположительно из-за судорог эпилептического характера». Про судороги ты подсказал?

Гордей кивнул.

— Дело закроют. За отсутствием… всего.

Если только не объявятся её близкие. Те, о которых Гордей ничего не знал. А мальчишка, что в «Лаки» работал… Кстати, а куда он делся?

Гордей вдруг понял, что ни вчера, ни сегодня не видел этого… Бизона? Батона?

— Булена, — словно кто-то прошептал ему прямо в ухо.

* * *

Когда он вышел из машины у входа в «Лаки», в нос ему тут же ударило вонью гниющего в контейнере мусора. Но только пробежал лёгкий ветерок, как запах сразу исчез. Обонятельные галлюцинации. Теперь это место у Гордея окончательно связалось с ощущением распада и смерти. Не безликой «кого-то там», а той, что пропитывает всё существо и незримо остаётся с тобой до конца жизни.

Трупный яд. Когда возвращаешься к больному прошлому, он вместе с прекрасными воспоминаниями проникает в тебя, распространяется во всём теле, пропитывает органы, становится частью лимфосистемы.

Не надо возвращаться в прошлое.

Площадка перед «Лаки» была старательно очищена от снега. Вручную: на боковых сугробах виднелись следы лопаты. Чистили уже после прибытия полиции и труповозки: глаза не мозолил тот мусор, который неизменно остаётся на месте расследования.

Входная дверь оказалась открытой. Гордей вошёл в бар, готовый увидеть всё, что угодно. Но было тихо и спокойно. Так спокойно… Тяжесть, злость, тревога, отчаяние — всё, что болело у него в душе до тех пор, пока не переступил этот порог, — в одно мгновение покинули и голову, и сердце.

Словно что-то убаюкало. Почему-то вспомнились нездешние перекаты в голосе Булена, это мягкое «рь»: «мрьяяя».

«Кот Баюн», — подумалось Гордею. — «Из старых русских сказок. Вот кого он мне напоминает».

Прибрано и пусто. Ни следа ни от вчерашней вечеринки, ни от… мёртвой Ниры.

Всё тот же мягкий свет в баре. Мигал огонёк на кофемашине, за чисто натёртым деревом стойки — никого. Гордей прошёл в диско-зал, тоже тщательно убранный и проветренный.

Он знал, что за подиумом с пилоном скрывается гримёрка на трёх человек, из которой длинный коридор ведёт на склад и небольшую прачечную. Нира помогала матери, когда в «Лаки» не хватало рук. «Жутковатое место», — поясняла она. — «Мистическое».

На самом деле в конце коридора, открывающегося за подиумом, мистического оказалось мало. Пахло строительным мусором и лежалыми тряпками. А ещё плесенью, сыростью, мочой. Если Булен и прятался там, Гордей не рискнул сунуться в огромное, тёмное помещение, заваленное неизвестно чем.

— Булен, — крикнул он на всякий случай в заброшенную темноту. — Это я, друг Ниры, хозяйки «Лаки». Мы приходили несколько раз. С Эдом и Микой.

Тишина.

Он собирался вернуться, когда из темноты донёсся стук. Ботинки с жёсткой подошвой. Каждый шаг по пыльному бетону гулко отдавался от дальних стен.

— Я вас помню, — из мрака нарисовался бармен.

Сначала — просто силуэт, а потом Гордей ясно различил и черты лица. На этот раз на Булене был тёмно-бардовый барменский берет и большой тёмный фартук, спускающийся почти до ботинок (и в самом деле на высокой тяжёлой подошве). Фартук напомнил мясницкий, а одним ботинком можно с первого раза убить. Если прицельно попасть в голову. Или навечно оставить калекой, пнув по животу. Разрыв селезёнки обеспечен.

Гордей вздрогнул, Булен, обойдя его на входе, направился в зал. В руках у бармена громоздился большой пакет. Серой, плотной бумаги, похожей на почтовую.

— Я ходил на склад, — пояснил он.

— Мне показалось, вы прячетесь, — отчего-то немного смутившись, произнёс Гордей.

— Почему я должен? — Булен посмотрел на него с таким удивлением, что Гордею стало ясно: бармен чист как дитя.

Раз он не скрывается, значит, полиция допросила его и не нашла ничего, позволяющего тут же задержать по подозрению в убийстве Ниры. По крайней мере, по явному подозрению.

Бармен аккуратно обрезал край пакета небольшими ножницами. Кофейные зёрна посыпались в блестящую глянцем кофемолку, отскакивая от стенок и друг от друга. Булен собирался продолжить работу паба, несмотря ни на что?

Кстати… Гордей вспомнил, что вход не опечатан. Не слишком ли быстро исчезла полицейская бумажка?

— Вы ждёте посетителей? — аккуратно спросил Гордей.

— Вы же пришли, — ответ Булена оказался вполне логичен. — Не сомневайтесь, присаживайтесь.

Машина завизжала, затарахтела, Булен достал из навесного шкафа высокую турку.

— Да ладно тебе… Успокойся…

Гордей сначала даже не понял, что тот говорит сам с собой. Фраза внезапно вырвалась из-за барной стойки, когда кофемолка резко замолчала.

— Не нервничай, — опять пояснил Булен. — Она всё равно вернётся.

Он явно не в себе. И эта особенность: мягко перекатывать «р» по нёбу. «всё рррь-я-явно ве-е-рррь-нётся».

— Хозяйка всегда возвращается, — повторил он. — Ровно в восемь.

Вместе с запахом свежесваренного кофе вдруг потянуло чем-то странным. Как если бы… Если бы солнце коснулось болотной топи. Достало лучами самый дальний, самый мрачный угол. Прогревающийся влажный мох. Глубинные тайны, открывающиеся под тёмной трясиной.

— Пейте, — сказал Булен, поставив перед Гордеем чашку. — Я всегда использую этот сорт, когда она уходит. Помогает скрасить ожидание.

Он взял себе вторую чашку, горячую, двумя ладонями, как ребёнок или старик, который всё никак не может согреться. Сел напротив Гордея. При Нире Булен не позволял себе так вольно общаться с гостями. Наверное, понял, что сейчас Гордей пришёл как давний знакомый. Скорбящий друг.

Гордей осторожно тронул край чашки пока одними только губами. Кофе оказался странно густым, вязким. Точно, как болотная трясина. Сухой, печальный вкус. Затягивающий. Неприятно горько, но хотелось тут же сделать и второй глоток. И пить, пить эту горькую густоту, как если бы она открывала какую-то высшую тайну. А потом долго чистить зубы. Помыть лицо с детским мылом, раздеться и залезть под душ, тереться жёсткой мочалкой, сдирая кожу и всё, что случилось в эти последние несколько дней. И даже всё, что случилось в жизни.

Он посмотрел на Булена. Тот кивнул.

— Представь, что она уже в дороге. И чем ближе, тем спокойнее становится на душе.

«Пррряяядставь в дьяррёёёге». Казалось, что Булен убаюкивает его словами, обнимает, покачивает как младенца. Новорождённого, вместе с первым вздохом хлебнувшего всю горечь жизни.

— Она скоро появится, — повторил тот.

«Скоррррьяяя»… Паб-зал «Лаки» закачался перед глазами Гордея. По стенам, шурша, забились ветви тополя, вслед за острой осокой, разрезающей густой, кофейный воздух паба. Как молния на одежде расползлась в разные стороны реальность, выпуская тело другого измерения.

Гордей услышал тоскливое пение ветра, перебирающего струны веток. В эту пронзительную мелодию врывалась потусторонняя тревога: надрывно, делая большие паузы, кричала какая-то птица. Зал бара словно заволокло туманом: клочковатым, тёмно-зелёным, покрывшего столики и стены лохмами болотного киселя.

Гордей посмотрел на свою руку и увидел, что запястье и локоть поверх куртки фосфоресцируют оливковой топью.

— Вы знаете, какая у неё нежная прозрачная кожа? — Булен опустил ресницы. — И глаза — чёрные, с зелёно-золотым отливом, и локоны — золотые. Она могла бы стать кем угодно, если бы захотела. Но она никогда не хотела. Все дороги открывались перед ней, происхождение много значит, да, но она сама… с таким-то характером. Только никак не могла отпустить прошлое…

— Булен, — кофе в чашке закончился, и Гордей очухался от наваждения.

Что мог этот странный бармен добавить в кофе? Хотя навряд ли он рискнул бы травить Гордея под пристальным вниманием полиции к «Лаки».

— Слушайте, — неприятных ощущений Гордей не испытывал. Просто словно забылся на минуту в коротком, внезапном сне. — Где вы были, когда Нира… умерла…?

Тот покачал головой:

— Вы неправильно говорите. Я же только что объяснил: она скоро вернётся. Всегда возвращается, что тут непонятного?

— Хорошо, — Гордей с годами приобрёл богатый опыт общения с подобным контингентом.

«Неотложку» иногда ошибочно отправляли на вызов, где требовалась психиатрическая бригада.

— Где вы находились, когда хозяйка ушла?

— В одном месте, — уклончиво ответил Булен.

— Вас полиция вызывала на допрос?

Бармен с удивлением посмотрел на него:

— Простите, но при чём тут полиция?

Парень был явно не в себе.

— Я про Ниру, — осторожно сказал Гордей. — У неё же имеются какие-то близкие люди? Им же сообщили?

— Я — её близкий, — вдруг сказал Булен. — Самый близкий. Всегда рядом. Глупый, преданный Бю-юлен. Всегда жду. Если тебя кто-то ждёт, то всегда есть повод вернуться. Ещё кофе?

Гордей отказался.

— Вы давно с ней знакомы? — спросил он, надеясь узнать хоть что-то.

— Давно, — сказал Булен. — Могу сказать точно — восемнадцать лет. И три месяца.

Судя по тому, что бармен и выглядел лет на восемнадцать-двадцать, получалось, он практически всю свою жизнь знал Ниру. С самого младенчества.

— А где? И как?

— Я должен был, но не сумел. Нарушил слово, — вздохнул Булен. — Теперь вот жду, когда вернётся. Снова и снова. Но вас — смогу, не волнуйтесь. У меня сейчас гораздо больше возможностей.

Гордей удивился:

— А почему вы должны меня защищать?

Тот улыбнулся еле заметно.

— Нира так хочет. Ей это важно — защитить вас.

Гордей пришёл сюда вовсе не для того, чтобы говорить о себе.

— Но раз вы так хорошо знаете Ниру, то можете сказать, где она жила всё это время? До того, как вернулась в Яругу?

— В одном месте, — покачал головой Булен. — И не буду утверждать, что оно замечательное. Между нами говоря, там довольно паршиво. Не ветви и не корни. Мы застряли посередине, потому что Нира не хотела уходить.

Он вдруг весь передёрнулся.

— Но вы не волнуйтесь, — Булен вновь завёл свою заезженную пластинку. — Она очень скоро вернётся.

Последнее он особенно подчеркнул.

Гордей вспомнил тело в бледно-голубом свете прозекторских ламп и почему-то икнул.

— Какое место? — торопливо повторил он. — Откуда вы приехали?

Теперь он нисколько не сомневался, что придурковатый бармен явился вместе с Нирой.

— Студень, — вдруг сказал тот. — Если вы хотите знать, на что похоже это место, то лучше всего подходит вязкий студень, переваривающий всё, что в него попадает. Питание для перводрева. Иногда там бывает терпимо, но очень редко…

— А название есть у этого… студня? — как раз Гордей начинал терять терпение.

— Не думай… — опять прикрыл глаза Булен, обращаясь сам к себе. — Не думай, не думай, не думай… Ничего плохого не случится. Расслабься и жди. Знаешь, как нужно медитировать? Представить зелёные волны. Как расступаются зелёные волны, и она выходит — с сумочкой и растрёпанной причёской. Выше сгиба локтя чернеет крошечная родинка, а брюки колышутся от бедра. В сумочке у неё всегда есть ключ, он открывает любые замки и сердца. Всего лишь нужно дождаться, когда она повернёт ключ в твоём сердце, и тогда снова почувствуешь себя живым.

Он открыл глаза и в упор посмотрел на совершенно выпавшего в осадок Гордея.

— Горячая кровь… Горячая кровь даёт покой. Она, несомненно, сначала будет сердиться, но гнев её недолог. Гнев её — как вода. И кровь — как вода. Просачивается сквозь пальцы, не удержишь. Превращается в сок. Вы пробовали удержать Ниру?

Гордей покачал головой. Он пробовал удержать Ниру, когда та исчезла. Ничего хорошего из этого не вышло. А вышла — спущенная коту под хвост жизнь. Только сейчас Гордей понял, что он не жил, а вспоминал, сожалел и искуплял.

— Давайте вернёмся к тому месту, откуда… там, где расступаются волны, и она выходит, и сумочка, и вот это всё… Булен, нужно же сообщить родственникам или знакомым, коллегам по работе, соседям, ну хоть кому-нибудь. Пожалуйста, скажите название города. Или деревни. Хоть что-то, Булен!

Чёрт, при ней же должны быть какие-нибудь документы. Телефон. Или её в самом деле убили и ограбили, а потом подменили в морге тело на тщательно сделанную куклу?

— Вы были в баре, когда она уш… Блин, когда Нира умерла, вы находились здесь? Что-то видели? Кого-то? Это вы вызвали полицию? Что вообще случилось, вы можете сказать?

Булен с удивлением посмотрел на него:

— Она ушла и скоро вернётся. Вы опять про полицию…

— Я в отпуске, — зачем-то сказал Гордей этому странному Булену. — Я давно не был в отпуске. За что мне это всё?

Ему захотелось домой. После всего этого сюрреалистичного бреда прижаться к тёплой и живой Кайсе.

Привычной и нормальной. Пусть пресной и незаметной, но уж точно — без всяких неожиданных закидонов.