Гордею снилось, что на нём просторный белый балахон, закрывающий колени. В руках он держал кипу бумаг и знал во сне, что это всё — истории болезни, записанные вручную. Он стоял на пороге прозекторской голыми босыми ногам, без штанов неуютно и непривычно. Обжигающий сквозняк гулял по щиколоткам, добираясь до бёдер.

— Я жив или уже нет? — спросил Гордей в этом своём сне.

— Ты — да, — сказал какой-то голос.

С нажимом на «ты». Словно кто-то другой умер.

Машину сильно тряхнуло на ухабе, и он проснулся. Гордей чувствовал, как сердце, сжавшись, пытается уползти в самый тёмный угол организма, притвориться невидимым. За ним в кровавом шлейфе тянулся след белковых сгустков.

Гордей испугался, увидев помятое и измождённое лицо в окне, но тут же понял — это отражение. Приложил ладонь ко лбу. Мокрый и горячий. Наверное, где-то подхватил грипп. В марте ещё стояли крепкие морозы, неужели так рано началась традиционная сезонная эпидемия?

С удовольствием подумал о том, что рабочий день почти закончился. Скоро доберётся до постели.

— Гордей, — сказала Ирина, — просят освидетельствовать, раз мы оказались поблизости.

Прежде, чем Ирина произнесла адрес, Гордей знал, что «это оно». Из мимолётного сна, в который он провалился буквально на долю секунды.

Ирина продолжала:

— Женщина, больше тридцати. Найдена без сознания в неестественном положении на полу закрытого кафе.

— «Лаки»? — прошептал Гордей.

— Да, — спокойно ответила Ирина. — Кафе так называется.

Этого не может быть. Объявленный погибшим при «воскрешении» живёт долго и счастливо. Такая народная примета.

Дорогу среди снежных заносов расчистили, Нира вызывала технику, чтобы машины с необходимым оборудованием могли подъехать к «Лаки». Они обогнали фургон с ярким рисунком на боку. Реклама местного мясокомбината.

Неотложка проехала прямо к знакомому входу.

— Десятая бригада первой подстанции, наряд номер…

— Проходите, — сказал немолодой майор. — Хотя я вам и так скажу — труп. Умерла до нашего приезда. Осторожнее, ладно? Мы ещё не фотографировали, ждём специалиста.

Он казался смутно знакомым. Наверное, сталкивались где-то по службе.

Гордей отодвинул ленту, перегораживающую вход в «Лаки». Ещё вчера они сидели здесь, чувствуя себя юными, и все дороги этого мира вновь открывались перед ними.

Ирина замешкалась в машине, и он вошёл один.

Всё как вчера. Кроме…

Она лежала на животе, неестественно вывернув шею. Левую руку подвернула под себя, а правую выкинула за голову. Словно потягивалась спросонья. Золотистые волосы рассыпались по глухому, чёрному как ночь свитеру.

Гордей, только увидев положение её головы, понял, что она мертва. И по ощущению: это уже не было Нирой.

Остальное происходило на автомате, буднично и привычно. Просто ритуал освидетельствования смерти. Гордей присел возле трупа, сдвигая глухой ворот свитера, попытался нащупать пульс на сонной артерии. Приподнял одно веко кверху, затем второе.

«…пальпаторно пульс на магистральных венах и артериях не прощупывается, аускультативно — дыхание и сердцебиение не выслушивается…»

Но что-то казалось странным.

Голова Ниры вывернута странным образом, но сам череп не повреждён. На ногах и руках нет ни царапины. Ни единого признака травм внутренних органов.

Гордей поднялся, подхватывая ящик, и направился к выходу.

Кивнул скучающему у перил майору, посмотрел на часы:

— Смерть констатирована в пять сорок четыре.

Он не в состоянии вникать в особенности этого дела. По крайней мере, сейчас. Пусть занимаются судмедэксперты. Вернее, один конкретный эксперт.

— По полу не елозили? — осведомился майор на всякий случай.

Гордей выразительно посмотрел на него.

— Это я для порядка, — оправдался тот. — Что на первый взгляд?

— Перелом шейного отдела позвоночника. Скорее всего, пятого или шестого. Задохнулась. Но…

— Я думаю, — сказал майор, — её принесли сюда после того, как скинули откуда-то.

Гордей покачал головой:

— Внешних повреждений нет. Указывающих на насилие, я имею в виду.

— Док, ты чего? — удивился майор. — Ты её голову вывернутую видел?

— Это мог быть судорожный припадок.

— Не криминал?

— Более точно вам судмедэксперт скажет. Кстати, не в службу, а в дружбу… Отправишь труповозку в первую городскую?

Тот не стал спрашивать: с чего это такое особое отношение, просто одобрительно кивнул:

— Там хорошее судмедотделение.

Водитель — не Николаич, какой-то другой, незнакомый, они в последнее время менялись от смены к смене — куда-то делся, и Гордей с Ириной ждали в салоне.

Они видели в окно, как деловитые люди вынесли из обвитого потухшими лампочками входа большой чёрный мешок, положили в распахнутые задние дверцы прибывшей труповозки, забрались в неё и уехали. Следом отправились и полицейские.

Гордей всё смотрел и смотрел в окно на резко опустевший двор, исполосованный следами от колёс. Всё в нём ныло и жгло. Той болью, от которой нет таблеток и к которой невозможно привыкнуть. От бессилия. Воду не превратить в вино, мёртвых не воскресить…

Потом в голове стало слишком шумно. И душно. В совсем свежих воспоминаниях диско-зал «Лаки» колыхался светотенями и цветомузыкой. Незнакомые лица, откуда Нира собрала их всех за такой короткий отрезок времени?

— Скажи, — спросил он её, — Зачем ты вернулась? На самом деле?

Пахло кофе, коньяком, потом энергично двигающихся людей. А ещё лилиями, мхом, мокрой зеленью, землёй. Это уже от Ниры, странные духи…

В голове пронеслась подхваченная где-то и застрявшая строка:

— Если не о любви, дорогая Мэри, все разговоры о вечности — сущий бред.

Гордей завёз заявление на отпуск заведующему, и тот, ни слова не возразив, волшебным образом подписал его. С завтрашнего дня. Даже не возмутился такому скоропалительному решению. Наверное, вид у Гордея был совсем удручающий.

* * *

Кайса стояла на балконе пятого этажа и вдруг поймала себя на мысли, что ей очень хочется очутиться в парке, за рекой, невидимой из-за густо прилепленных друг к другу хрущёвок. Они сомкнули свои ряды с мрачным упорством стариков, которым терять нечего.

В самом желании ничего странного не было. Удивилась Кайса, когда поняла, что при мысли о заснеженном парке она не думает идти туда пешком. Как-то очень естественно знала, что стоит распахнуть пошире примёрзшие к раме стёкла, оттолкнуться от плитки, которой выложен пол лоджии, сделать буквально три-четыре рывка, и она окажется на другом берегу реки.

Кайса настолько была уверена в естественности полёта, что даже когда пришла в себя, всё ещё сомневалась в бредовости желания оказаться по ту сторону замёрзших окон.

У неё в голове вообще творилось странное. Мысли стали мягкими, неопределёнными, они лениво плавали туда-сюда в сбитом воздушном креме, а в самой середине этого безобразия тяжело ворочался серый мохнатый ком. Он копошился, медленно перебирая торчащими в разные стороны ворсинками, раскачивался, подминая под себя зазевавшуюся мысль, набухал всё больше.

От этих неторопливых движений становилось жарко и неудобно, и тогда Кайса, не в силах терпеть жгущий изнутри огонь, выходила на балкон. Она даже не понимала, холодно или тепло на улице. Просто стояла и смотрела вдаль: сквозь верхушки деревьев и шеренгу пятиэтажек на промёрзшую набережную, всё больше склоняясь к необходимости попасть туда, минуя щербатые асфальты, ленты трамвайных путей и толпы людей.

Кайса знала, как хорошо бродить по облакам.

Что-то в самой глубине её души сопротивлялось прекрасному ощущению, запрещало делать это, тянуло вниз, возвращало обратно в комнату.

Чувствуя тепло, Кайса с удивлением смотрела на привычную обстановку и не понимала: почему она ничего тут не узнаёт?

Несколько раз звонил телефон, мелодия крутилась так долго, снова и снова, она вырывала из блаженного состояния, заставляла вспоминать.

Что-то случилось недавно, когда точно, Кайса не помнила, но понимала — случилось. Они ходили в диско-бар. Старый диско-бар «Лаки», они зашли в него с Риткой и Полиной, кажется, должны были с кем-то встретиться.

Потом сознание делало какой-то невероятный кульбит, и Кайса умирала от стыда, стоя перед Риткой Облако на коленях. Та крепко держала её за капюшон и заставляла сделать что-то ужасное. Когда Кайса пробовала вспомнить, что именно, в голове взрывалась бомба, расшвыривая в разные стороны осколки воспоминаний, и она валилась на кровать, воя и сжимая ладонями виски.

— Скоро боль пройдёт, моя сладкая, — шептал вкрадчивый нежный голос, и Кайса знала, что нужно немного потерпеть.

А потом…

— Что потом? — спрашивала она у голоса.

— Всё встанет на свои места.

Кайса кивала, понимая, что единственно правильно положение дел: когда всё возвращается на свои места.

Один раз она вдруг словно очнулась, посмотрела на часы и даже не удивилась, что Гордея всё ещё нет. Не мешало бы ему поторопиться, кажется, Кайса серьёзно заболела. Она плохо помнит, что делала с тех пор, как поругалась с Риткой около «Лаки» и до нынешнего момента. Она точно бредит, и температура наверняка высокая, раз ей становится так жарко, что приходится выходить на балкон. Нужно померить температуру, только вспомнить, где градусник, и ещё — позвонить Гордею. И чешется… Всё тело зудит, кожа лопается. Как будто лава рвётся сквозь корку пересушенной земли.

Кайса с трудом поднялась, подволакивая негнущиеся, словно чужие ноги, прошаркала на кухню. Где телефон? Где Гордей?

Открыла кран и принялась пить прямо из-под него, жадно ловя пересохшими губами прохладную струю. Внезапно вода стала приторно-сладкой, противной, Кайса отпрянула от раковины, а всё тот же голос, который обещал скорое избавление, спросил:

— Ну как тебе, моя сладкая? Достаточно?

Она плевалась прямо на пол, потому что во рту остался не просто сахарный привкус, он был тошнотворно-сладковатый, как от сгнившей груши. Кайсу вывернуло, но пошла только густая горькая желчь, и она поняла, что не помнит, когда ела в последний раз.

Желчь обернулась чернотой, и опять стало очень легко. Она обрадовалась, что стала той, которая ходит по облакам. Пределы рассосались, невозможное улетучилось. Боли нет, смерти нет. Лёгкость и бескрайность — вот что такое истина. Вернувшийся порядок вещей.

Кайса принесла тряпку и вытерла следы своего недавнего бессилия. Чтобы ничего не напоминало об отвратительном прошлом. Она хотела стереть всё, что называлось Кайсой. Беспомощной, слабой и подлой от своей слабости. Вот это чёрное, как дёготь — покидающая Кайсу душа. Самое время начать заново.

«Вернуть на свои места», — навязчиво повторило что-то внутри неё.

«Ладно», — согласилась та, которая больше не хотела быть Кайсой. — «Пусть будет так. Смысл от этого не меняется».

И стало жарко, кровь хлынула к щекам. Она была ещё слишком горячая. Эта кровь. Мешала. Пока остынет, придётся потерпеть.

Кайса бросила тряпку в ведро и пошла на балкон.

На кухонном столе надрывался мобильник. Количество пропущенных звонков перевалило за двадцать. От Ритки, Полины, мамы и Гордея. Пять — с незнакомых номеров. Скорее всего, спам от банков и клиник пластической хирургии.

* * *

Гордей отложил мобильник в некотором недоумении. Кайса редко не отвечала. Он знал: жена брала с собой телефон даже в ванную, боясь пропустить его редкие звонки, но, когда шумела вода, она их не слышала.

Вчера Гордей пришёл поздно, Кайса уже спала. Может, если бы он чуть раньше рассказал жене о воскрешении и возвращении Ниры, сейчас было бы гораздо легче сообщить, что она ещё раз умерла.

Это звучало дико. Гордей прекрасно понимал.

На самом деле ему вдруг просто захотелось услышать Кайсу. Казалось, что голос жены — единственно реальное в наступившей странной жизни.

— Я написал заявление на отпуск, — сказал Гордей, вернув мобильный на стол. — И даже нашёл недорогие путёвки в Египет.

— Там тепло сейчас? — спросил Мика. — Наверное, тепло…

Он в задумчивости уставился на пустую стопку. Пальцы перекрыли изображение автомобиля на боку — штоф был коллекционный, из набора «Ретро-автомобилей». Гордей пытался угадать, какая марка сегодня досталась Мике.

Никто не плакал. Может, выплакали все слёзы ещё восемнадцать лет назад. Когда они, шестнадцатилетние, не могли представить даже в самом ужасном чёртовом кошмаре, что на свете существует такая боль.

Впервые ободрав души о потерю, нарастили мощную защиту, не желая испытать что-то подобное вновь. И… Оплакивать смерть два раза — такое вообще бывало когда-нибудь?

Просто собрались у Мики помянуть.

— Мне как-то странно, — Эд словно прочитал мысли Гордея. — Говорим о чём угодно, только не о…

— В голове не укладывается, — признался Мика. — Вообще не знаю, что сказать. Будто я сейчас — не я.

А Гордей вдруг подумал, что ему с самого начала казалось: добром это не кончится.

— Поверьте, — сказал он. — Я сам… освидетельствовал… Мертвее некуда.

— Как ты думаешь, кто её? — спросил Мика.

Эд вздрогнул, но промолчал.

— Не похоже на криминал, — сказал Гордей. — Внешних повреждений нет…

— Меня дрожь пробивает, — вспыхнул Мика. — Когда ты вот так… равнодушно.

Его глаза покраснели — то ли налились кровью от водки, то ли он всё-таки сдерживал слёзы.

— Это профессиональное, — объяснил Гордей. — Не могу поддаваться эмоциям на работе. Но скоро выясню, что случилось. Когда её…

Он не стал произносить «вскроют». Градус алкоголя в них достиг уже той точки, когда защитные барьеры с души спадают. Боль выходит во внешний мир, и неизвестно, какие формы она примет.

— Мы слишком долго жили без неё, — виновато сказал Эд. — Поэтому сейчас вторичная утрата воспринимается так странно. В этой паршивой жизни, где время затянуло отсутствие Ниры.

Гордей понял. Жизнь всегда оставляет какое-то время на исправление. Например, можно снова реплантировать выбитый зуб или пришить отрезанный палец. Если сделать это вовремя, пока место разрыва не затянулось.

И с людьми так же. Сначала без того, кто ушёл, не важно даже по какой причине, невыносимо больно. Там, где он был, осталась кровоточащая рана, и кажется, что невозможно жить дальше. Каждое движение мучительно, не даёт забыть о потере ни на секунду. Но рана затягивается, наращивает новую ткань. Может, движения в месте разрыва уже никогда не будут столь ловкими, как прежде, но оно теперь не мучает. Потом — не болит. А затем и вовсе почти не напоминает о себе.

Нира опоздала. Место разрыва в конце концов затянулось. Гордей только сейчас вдруг ясно это понял.

— Разливай, — предложил Эд.

Мика разлил.

— А я думал, что кончилась моя холостяцкая жизнь, — он вдруг печально ухмыльнулся.

Ухмылка Гордею не понравилась:

— О чём ты?

— Она… пришла ко мне, — сказал Мика даже как-то хвастливо. — Сама. Вчера. У нас всё было. И она… Нира. Такая горячая. Была…

Он непривычно смутился, покраснел и быстро поднёс стопку с автомобильчиком ко рту. Но выпить не успел: стакан рванулся и шибанул его в нос, разливая по лицу «Пять озёр».

— Хватит! — прошипел Эд изменившимся, сдавленным голосом. — Прекрати врать… Заткнись…

Он демонстративно вытер кулак о Микину штору.

— Ты чего, урод? — завопил облитый Мика.

— Врать кончай, а?

Гордей смотрел на перекошенные лица друзей, понимая, что ситуация становится опасной. Не тонконогие оленята-подростки, выделывающиеся друг перед другом, чтобы впечатлить понравившуюся девочку. Матёрые самцы, налившееся яростью, они отстаивали признание: жизнь не была напрасной, она удалась. Они вырвали у неё хотя бы часть того, что хотели. Поставили ра…

— Эй, — сказал Гордей. — Остыньте…

Мика выдвинулся вперёд и одним взмахом квадратной ладони припечатал лицо Эдика к столешнице. Со стола полетели стопки, бутылка и тарелка с нарезанной колбасой. Из опрокинутой салатницы рассыпался покупной винегрет, кровавыми веснушками свёклы покрыл перекошенное лицо Эда.

— Сука…

Эд хотел подняться, но Мика загрёб ногой его стул, и тот, вскидывая руки и ноги, полетел следом за бутылкой и колбасой. Вокруг него, как спутники около огромной планеты, крутились винегретные горошины. Мика прыгнул, зажал голову Эда в ладонях и с отстранённым выражением на лице принялся вбивать физиономию друга в пол.

Падая, Эд схватил вилку со стола и теперь, извернувшись, с диким криком метнулся в Мику.

Когда вилка вонзилась в глаз, Мика заверещал пронзительно тонко и жалобно, как раненый заяц. Тут же отпустил, отпрянул, схватился руками за лицо, пальцы окрасились кровью.

Гордей кинулся к другу, отдирая его окровавленные ладони. Вилка прошла по касательной, застряв в коже у виска. Один из зубцов погнулся, столкнувшись с височной костью. Слава Богу, глаз цел.

— Идиот, — заорал Гордей на Эда. — Ты мог ему глаз выколоть!

Тот стоял, опустив руки, с ужасом глядя на окровавленного Мику. Эд и сам не понимал, что он только что натворил.

— Нужно промыть, — сказал Гордей Мике, тихо и внятно, чтобы вывести из шока. — Сейчас промоем, всё будет хорошо. Обошлось, ничего страшного. Глубокая царапина.

— Глаз… — орал Мика. — Этот, сука, придурок! Я буду видеть? Мой глаз…

— Всё хорошо, — приговаривал Гордей.

Повернулся к Эду:

— Вы и в самом деле — придурки, оба. Да что на вас нашло?

— Он врёт, — тяжело дыша, пояснил Эд. — Она не могла прийти вчера к нему. Потому что я оставался с Нирой в «Лаки». И у нас тоже… Всё было.