Кайса не куталась в одеяло. Наоборот, разметалась по кровати, скинув часть тёплого пледа на пол. Ей теперь всегда жарко. В свете уличных фонарей, пробивавшихся сквозь полуоткрытое окно, Гордей заметил, как блестит её лоб, влажный от пота.

Он почувствовал себя виноватым. И Кайса, и Нира, и это существо, объединившее дорогих Гордею женщин, было сейчас единым целым. Трогательным и беззащитным. И он, Гордей, должен решить, кого уничтожит простым вопросом.

— Где твои кости?

Стоял и смотрел, не в силах задать его, а потом, резко решившись, сел на корточки перед кроватью и сжал горячую маленькую ладошку.

— Где твои кости?

Вопреки его ожиданиям, вопрос прозвучал не зловеще, а как-то даже сочувственно. Гордей до последнего не верил, как из всей этой бодяги может вообще что-то получиться, но Кайса вдруг, глубоко вздохнув, нараспев произнесла:

— Тяжело им… Больно… Сверху — глина и земля сырая, внизу — река стонет. Справа — копьё пронзило, по левую руку — склон осыпается, вниз тянет.

Она не говорила, а как бы выпевала. Гордей никогда не слышал, чтобы люди так произносили слова. Чем-то эта странная песня напоминала старинные сказания: «Ой вы, гой-еси, добры молодцы» — пронеслось у Гордея в голове, и он сам не знал, откуда взялась эта фраза.

Ошарашенный Гордей не сразу спохватился, что должен узнать конкретное место.

— Где твои кости? — растерянно повторил он, не отпуская её руку.

Ладонь Кайсы-Ниры становилась всё горячее, словно внутри неё на пределе работал механизм, перегревая корпус носителя.

— Какое копье пронзило?

— Под обвалом у вышки, — совершенно чётко сказала она и попыталась вырвать свою руку из его пальцев.

Гордей успел задержать её ладонь, обхватил ещё сильнее, сжимал уже двумя руками.

— Отпусти, — вдруг жалобно прошептала Нира-Кайса, не открывая глаз.

Ресницы её дрожали, а по щеке, влажной от пота, прокатилась стрелкой слеза. Прочертила блестящую дорожку, как затяжка на капроновых колготках.

— Пожалуйста, — снова прошептала она. — Зачем ты меня мучаешь? Это… больно.

— Почему больно? — спросил Гордей.

— Жжётся. Ты спрашиваешь, оно жжётся. Железом ледяным, кустом шиповника. Знаешь, как хорошо растёт шиповник на мертвецах? Кто посадил на моих костях колючий куст? Ветви его — как стая ос жалят, а корни ещё пуще: острые стрелы. Самый длинный, самый глубокий, самый жестокий сквозь сердце прошёл, всю меня выпил… Кто посадил его? Та ли, что пришла, когда я умирала?

Гордея словно ошпарило кипятком. Человеком, который уверенно сообщал в забытьи, где находятся останки пропавшей девочки, была… Кайса?

И она прекрасно знала о гадости, задуманной покойной Риткой Облако. И тайком от него пошла на открытие «Лаки» перед «второй гибелью» Ниры. И была последней, кто видел Облако живой. Возможно, так же последней, кто видел живой явившуюся Ниру Эльман… Или… Ту, шестнадцатилетнюю Ниру — тоже?

Но если Нира погибла много лет назад, кто та женщина — вылитая Нира? А если её убили сейчас, то чьи кости лежат под остовом бывшей спасательной вышки?

Думать об этом оказалось страшнее, чем о мистическом сладкоголосом певце, заманивающим девушек в тёмные воды Яруги.

Кроткая, незаметная Кайса… Не укладывалось в голове, но мысль эта, будучи в начале просто назойливой мухой, собралась в непрестанно звучащий мушиный рой.

В тихом омуте черти водятся, не так ли?

В омуте…

Психологические травмы оставляют невидимые, но глубокие следы. Запрятанные в области бессознательного, они рано или поздно выходят на поверхность, принимая жуткие, извращённые формы. Гордей совершенно не знал свою жену и, честно говоря, не пытался проникнуть в её внутренний мир. Узнать Кайсу ближе: разве это было ему интересно?

Гордей вдруг понял, что значит разломать Навью кость на глазах у жены: изгнать из неё Ниру и в прямом, и в переносном смысле. Сломанная кость уберёт Ниру из этого мира, некая символическая смерть второй личности в Кайсе. Шоковая терапия, так это называется.

— Зачем ты вернулась, Нира? — опять сжал её пальцы в своих.

В этот раз Кайса не стала вырываться, только вздохнула — печально и обречённо.

— Ты звал. Долго и сильно. Я знала, что звал. Беспокоил. А потом — кольцо. Она сняла его с моей руки. Подошла и сняла. И я умерла. Оно появилось снова, я почувствовала. Твоё кольцо. Ты звал, оно вело.

Кольцо, много лет назад подаренное Нире, и сейчас мерцало на её безымянном пальце. Только на другой руке, не той, которую он держал. Кольцо Ниры. На руке Кайсы.

— Кто снял кольцо? — Гордей чувствовал, как по позвоночнику пробирается холодная колючая стужа.

— Она, — ещё раз вздохнула Кайса.

— Кто — она?

— Та, что последней видела меня живой.

Гордей поднялся и стал одеваться, не обращая внимания на отчаянные звуки из ванной комнаты — потусторонний нелюб Тима изо всех сил драл когтями дверь. Он не кричал, вообще не произносил ни звука, но от этого яростное скрежетание становилось ещё зловещее. И Гордей вовсе не собирался находиться здесь, когда зверь выберется из ванной.

А кот в конце концов выберется, в этом Гордей даже не сомневался.

Уже на пороге, покидая квартиру, он прошептал почти неслышно:

— Прости, мне правда жаль. Понимаю, ты не виновата. Может, больна, а, может, это всё мои догадки. От безысходности. И не знаю, кто виноват или что. Но я не могу так жить. Я должен узнать правду.

* * *

Когда Гордей добрался до моста, уже почти рассвело. Сквозь ветровое стекло он видел, как на горизонте вырастают обломки бывшей спасательной вышки. В розовых отблесках казалось, что по ржавым железякам пляшут языки бесконечного пламени. Дорога к вышке, когда-то асфальтированная, теперь вся растрескалась и почти исчезла. Лет десять назад построили новый мост, сокращая путь до федеральной трассы, и когда-то бойкая дорога сейчас оказалась совершенно заброшенной. Чтобы добраться до места, ему пришлось километров пять ехать по бездорожью.

Гордей остановил машину, вышел, огляделся. Летом вокруг обломков вышки колосился непролазный бурелом, но сейчас он лежал сплошной хрустящей подстилкой из-под стаявшего снега. Пространство казалось пронизывающе голым. Только высокий куст у вышки цеплял взгляд. Наверное, это и был тот самый шиповник, о котором во сне говорила Кайса. Или Нира.

Его поразило абсолютное отсутствие звуков. Ни пения просыпающихся птиц, ни шелеста ветерка по сухой прошлогодней траве. Воздух стоял давящим, неподвижным колом.

Нира точно назвала ориентиры, и Гордей, достав лопату из багажника, отправился к колючим ветвям шиповника, подпиравшего арматуру. Самый острый у сердца… Так сказала Нира. Значит нужно копать под кустом на склоне у самого острого остова.

Гордей вонзил лопату в землю, слабо скованную ночным весенним заморозком. Изморозь под лезвием чуть хрустнула, пропуская остриё в твёрдую почву. Работать было тяжело. Хотя летом, наверное, пришлось бы хуже. Русло Яруги без дождей пересыхает, сморщивается, а овраги вокруг реки застывают на жаре комками спёкшейся глины.

Вскоре Гордей взмок, но не давал себе даже секундной передышки. Это приглушало душевную боль.

На глубине где-то в метр лезвие лопаты обо что-то стукнулось. И одновременно из кармана раздался требовательный рингтон мобильного.

Наверное, Кайса проснулась. Нужно ответить. И по возможности, спокойно, чтобы она ничего не заподозрила. Ни к чему раньше времени тревожить.

— Слушаю, — сказал Гордей, не посмотрев на определитель.

Настолько был уверен, что это Кайса. Но ошибся.

— Извините, — мужской голос на той стороне эфира показался знакомым, хотя и смутно. — Наверное, у вас ещё рано, но я бы хотел…

Гордей отставил телефон от уха, посмотрел на экран. Вдовец Заволоцкий. Надо же…

— Ничего страшного, я уже не сплю. Но у вас… Какая разница, — он быстро прикинул. — Два часа ночи у вас. Что-то случилось?

— Не знаю, — растерянно произнёс вдовец Заволоцкий. — Но, кажется… Что-то не совсем нормальное… Мне не с кем сейчас об этом… извините. В общем, вы знаете Ниру Эльман? Это имя вам ничего не говорит?

Гордей совсем не удивился его вопросу.

— Знаю, — глухо сказал он. — Знал…

— Да, да, — Заволоцкий понял. — Она погибла, кажется, много лет назад. Я перебирал вещи Наташеньки, и в её ноутбуке нашёл целое досье на эту девочку. Там всё про… поиски. И её фотографии, Ниры Эльман, когда ещё была жива. Вас я на некоторых тоже узнал, и те ребята… Впрочем, неважно… На пальце у девочки… Я не уверен наверняка, но так похож…

— Перстенёк, который вы не обнаружили на руках своей жены? — щёлкнуло в голове у Гордея.

— Именно, — как-то задохнулся вдовец. — Именно…

— У вас есть предположения, откуда он у неё взялся?

Дело запутывалось ещё больше. Если всё обстояло таким образом, значит, Кайса не снимала фамильное кольцо Гордеевых с пальца умирающей Ниры. В какой-то момент Гордей выдохнул с облегчением. Но сразу же возник второй вопрос: а как оно оказалось у неё после смерти Натальи Заволоцкой. И у самой Натальи?

— Я позвонил Наташенькиному брату, — ответил его собеседник. — Они не очень ладили, он считал Наташеньку ненормальной, уж не знаю почему. Так Гена сказал, что кольцо появилось у сестры, когда ей исполнилось лет десять. Она привезла его из Яруги, где гостила у бабушки. Ещё сказал, что тогда с ней начали происходить странности. С Наташенькой. Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись на это кольцо, с… неадекватной такой улыбкой. Один раз Гена увидел, что у неё при этом… Текут изо рта слюни, простите, это Гена так сказал. Подросток, он, естественно, испугался, от страха стал издеваться над ней. А Наташенька ему: «Мне, мол, песню кольцо пело, такую, что ты никогда не слышал, а если будешь лезть, то голос вернётся и тебя убьёт. Как ту девочку». Он спросил, какую девочку? А она: ту, что под мостом лежала.

Гордей выслушал всё это, не перебивая. Стоял, опершись на черенок лопаты, и невидящими глазами смотрел на комья земли, скрывающее то, что звякнуло под её лезвием. Наверное, бессознательно оттягивал момент истины. Пока ещё можно думать, что там, под кустом шиповника, валяется засыпанная временем ржавая пивная банка. Никакие не кости.

— Честно сказать, я ему не очень поверил, — продолжал Заволоцкий, — никаких таких странностей за Наташенькой никогда не замечал. Может, Гена со злости всё это?

«Или она научилась с возрастом хорошо скрывать свои эмоции», — подумал Гордей. Ещё одна нераскрытая сумасшедшая на его голову. Правда, уже мёртвая. Что не делает её менее пугающей.

— А потом вы нашли это досье на её ноутбуке… — напомнил ему Гордей.

— Да, — коротко ответил тот. — В том-то и дело… В том-то и дело…

— Не молчите… — Гордей наконец-то вспомнил его имя, — Илья…

Связь вдруг прервалась. И в тишину почти кладбищенского покоя устремились непривычные, а от этого странные звуки.

Показалось, что под ногами громко зажурчал ручей. Гордей даже посмотрел вниз, хотя точно знал: никакого ручья там быть не могло. Его и в самом деле не было.

А потом Гордей больше почувствовал, чем услышал песню — тонкие вибрации, заставляющие трепетать всё его тело, тоскливые нечеловеческой безнадёжностью. Прямо под Гордеем толкнулась земля — сначала тихо и неуверенно, будто кто-то вежливо стучался перед тем, как войти. Затем начали бить сразу в нескольких местах. Политесы уже никто не соблюдал, а бесцеремонно вламывался. Почва теперь не вибрировала, а скрипела и дрожала, выгибаясь под каждым ударом. Земля покрылась глубокими трещинами под давлением снизу.

Его нога соскользнула в одну из этих пробоин, и Гордей вскрикнул, когда кто-то схватил за ступню. Он кричал и вырывался, а множество невидимых рук тянули его куда-то вниз, расшатывая и без того стремительно расширяющуюся трещину.

В глазах, а следом в голове, всё перемешалось и стало совсем неважным.

Он летел в темноте. Не телом, даже не голосом. Мелодией, в которую превращался, умирая. Его когда-то звали Степаном, а друзья дразнили Стенькой. «На переднем — Стенька Разин, обнявшись с младой княжной». Он почему-то не злился на Рыжего, становясь ничем. Думал о своей «княжне». Анюта, Анечка. Они собирались пожениться осенью.

«Только бы не покалечиться, зачем ей муж-инвалид», — последние его человеческие мысли.

А потом — невиданная, всеобъемлющая тоска. Когда он понял, что умер в полёте. Вдруг потерял опору под ногами и почувствовал ветер на своём лице, почему-то не закричал, а отчаянно запел. Красиво, как никогда раньше. Так, что прямо из воздуха, свистевшего в ушах, срезонировали неизвестные звуки, отозвались на предсмертный крик, запутавшийся в невидимых ветвях первого тополя Яруги.

Время стёрло с видимой поверхности мощный ствол и раскидистую крону, но глубоко и прочно под Яругой раскинулись древние корни. Они держали эту землю, разбегаясь от центра в разные стороны, сетью накрывали пространство, не пускали чужих, вершили суд над своими. Предупреждали тех, кто умел читать сигналы.

Голос у него всегда был особенный, он неизменно солировал в заводском хоре. Сильный, как оказалось, сильнее его самого. Степан исчез, а голос остался. Превратился в Стень, колокольчик в ветвях перводрева.

Основа основ покоится под разрушенными цехами завода, а самая сердцевина её — под заводской столовой. Стень пел там, когда ещё был живым, и голос его будил ленивые соки перводрева. Оно дало ему силу голоса, оно же и выпустило песню в полёте, не позволило прекрасной мелодии сгинуть в потустороннем мраке. Стень стал колокольчиком на его невидимых, призрачных ветвях.

Девушки тянулись на нечеловеческую тоску Стени, как бабочки на смертельный свет. Но он никогда никого специально не звал. Только её, Анюту. Она приходила один раз. Не плакала, сидела на берегу около вышки с букетом цветов. Смотрела, как Яруга перекатывает свои волны. Долго сидела, а потом тихо сказала: «Не прощу, что ты нас оставил», положила у вышки букет цветов и ушла.

Стень не мог понять её обиды, пока не догадался: Анюта ждала ребёнка. Тогда заметался горькой песней по берегу, всю тоску влил в голос, звал, чтобы объяснить: он не виноват, и Рыжий ничего такого не хотел, никто не виноват. Повздорили, оступился, упал, не хотел их оставлять…

Только она больше так и не появилась. Другие приходили на его отчаянный зов. И парни, и девушки. Те, кто мог слышать. Кровь бросалась им в голову от потусторонней зовущей песни, вскипала в жилах, затягивала в круговорот страсти, и Стень невольно становился любовником каждой. Третьим не лишним. В песне на берегу у вышки всегда было трое: он, она и Стень.

Юноши не помнили потом, что случилось. И девушки, глупые девушки, тоже хранили в памяти только прекрасную песню и приходили снова и снова, уже тяжёлые, желая, чтобы она в них никогда не кончалась.

Глупые девушки… Такие глупые, что кидались в волны Яруги, снова услышать песню Стени.

Её звали Лара.

От девушки пахло древней силой. Не истинной, не по праву рождения, как от его Анюты — крепкого побега от перводрева, а привнесённой, случайной.

Лара пришла на его зов, потому что умела слышать, и выдержала, потому что в ней была сила. Какой-то паренёк ошивался на берегу, совершенно случайно, хлипкий и беспомощный, но он тоже мог слышать, и в ту ночь всё свершилось.

У Стени появилась наследница.

Но Лара, в отличие от других, не поддавалась на его голос. Когда Стень пытался помочь, сказала: «Пошёл прочь, худ всятой!».

Отправила дочку на верную гибель, лишь бы подальше от речки Яруги, от сладкоголосого духа.

Анафилактический шок. Стень почувствовал свою песню в умирающем человечке в странном зелёном парике. Когда Стень имел руки, ноги и лицо, он знал, как сжимается, опухая, горло от маленького укуса, как жадно проталкиваешь в себя каждый глоток воздуха. Один из его потомков задыхался на берегу, а второй грозила неминуемая беда, тень которой нависла над всей Яругой. Запуталась в невидимых ветвях чёрным сгустком. А он, просторный и бесплотный, ничего не мог поделать.

Тревога за Ниру дала необыкновенные силы, Стень даже смог слиться с отголосками в умирающем, чтобы предупредить Лару, которая не внимала его песне. Может, она послушает слова?

Было душно, многолюдно, и одежда на нём — отвратительно ядовитая. Стени, впервые оказавшемуся в физическом теле после гибели, всё это очень не понравилось. Дурные человеческие запахи, лампы, режущие глаза, муть в голове и боль во всём теле.

Ему пришлось терпеть жутко воняющие зелёные волосы, чтобы скрыть опухшее лицо. Он искал в баре Лару или Ниру по отросткам корней, бегущих под полом, но перводрево сердилось на него за эту выходку, путало, уводило то в одну сторону, то в другую. Потные, разгорячённые девушки липли к Стени, несмотря на ужасное одеяние, наверное, зов песни пробивался даже сквозь физическую оболочку, которая вот-вот начнёт разлагаться.

Всё равно он ничего не смог. Хотя звал, всей мощью, на которую был способен. И перводрево пришло на помощь, хотя и сердилось, корнями раздвинуло землю, скрутило потерявших человеческий облик. Но вот с отёком, распухающим внутри самой девочки, ни перводрево, ни сам Стень ничего не могли поделать.

Стень вовсе не радовался тому, что девочка стала неупокоенной навью, хотя теперь всегда могла быть рядом с ним. И этот преданный мальчик, терзающийся чувством вины, что не исполнил свой долг. Он тоже не смог оставить хозяйскую дочь, которую так и не защитил.

И опять последовал за ней, глупой девочкой, почуявшей зов кольца, убежавшей за ним туда, где, как думала, её ждут. В жизнь, которую уже прожил кто-то другой. Скоро поймёт, что совсем не нужна… Станет только хуже…

Гордей пришёл в себя, как в первый момент показалось, в тёмном душном помещении. Пахло сыростью, но какой-то странно-приятной. «Древесной», — вдруг вспомнил Гордей слова Толяна, когда тот рассказывал о необычном запахе. Было немного жарко, так, как бывает у реки или моря в знойный день. Будто здесь, в темноте и духоте парило волокнистой влагой, поднимавшейся от границы столкновения воды и жара.

Пар этот — густой, липкий — давил обручем на виски. Гордей постарался сесть, преодолевая навязчивую взвесь, и после нескольких попыток ему это удалось.

Над головой увидел апрельское прозрачное небо. Очевидно, он провалился в пустотный карман, образовавшийся под глиняными пластами. Такой горшок, запечатанный тонким слоем каолина, который треснул от ударов лопаты.

Теперь Гордей знал всё. Кусочки пазла сложились.

Охранник Тимофей умер мгновенно, налетев затылком на остриё торчащей арматуры. А Нира задыхалась распухшим горлом, не в силах вырваться от распинающих её на холодной земле рук. Размокший пласт глины обрушился на убийц Ниры и Тимофея.

И знал теперь Гордей, как в тишину нового дня ворвались мальчишеские крики и звонки велосипедов, тут же растворились вдали. И девочка, отставшая от них, отбросила свой велик, села на тонкую корку глины и заплакала. От усталости и обиды — новые знакомые мальчишки не подождали, уехали, совсем забыв о ней. Как девочка увидела выброшенный кем-то мобильный телефон и потянулась за ним. Столкнулась взглядом с нереальными глазами неподвижной девушки, уходящей под землю. Только половина лица с широко открытыми глазами оставалась на поверхности, медленно погружаясь в чрево земли, а потом блестящий перстень покатился к ногам.

Стень знал этот перстень. Он сам подарил его Анюте. Очень давно, когда был человеком.

Он запел, пытаясь отогнать девочку. Но она не выпустила из рук поднятого кольца.

Смотрела в глаза мёртвой Ниры, уходящей под землю, в чрево перводрева, и слушала его песню, счастливая, полубезумная, пока не вернулись мальчишки, вспомнившие о том, что кто-то с ними ещё был. Они забрали мобильный телефон, но она даже не бровью не повела — ничего не видела и не слышала, кроме этого кольца и Стени.

Много лет хранила и кольцо, и память о песне, а когда выросла, приехала в Яругу, чтобы найти того, кто пел около мёртвой девушки. Так сладко, так незабвенно. Перстень её погубил, приманил неупокоенный дух Ниры.

И ещё уже своей, а не чужой памятью Гордей вдруг вспомнил бабушку Анну, папину маму. И разговоры, которые он слышал в далёком детстве, а сейчас совсем забыл. Про деда, погибшего как-то трагически ещё до рождения папы. Про силу кольца, которое когда-то он подарил бабушке на обручение.

Чушь. Он надышался ядовитыми испарениями, когда провалился в эту яму, и сейчас бредил. Но что-то кололось в его крепко сжатом кулаке.

Гордей раскрыл ладонь. В ней оказалась тонкая белая косточка, похожая на иглу-переростка. Даже не смог сразу определить — из какой она части скелета. И, к своему удивлению, не понимал: человеческая ли вообще. Больше всего косточка напоминала фрагмент фигурки, которые делал отец Кайсы.

— Как это возможно? — тоскливо спросил темноту Гордей, уже не надеясь на возвращение в привычную реальность. — И почему всё так несправедливо?

Туда, где Нира погибла восемнадцать лет назад навсегда, где за стойкой заброшенного бара не стоял Тимофей-Булен, и вообще не загорались никакие огни в его окнах, где Ритка Облако не впала в суицидную депрессию, а Кайса…