— Ты сильно потерял в весе, прелесть, — сказал Виссарион.

Он снял очки, протёр их салфеткой и снова водрузил на нос. Словно не был уверен в своих словах и решил внимательнее рассмотреть Гордея. Покачал головой:

— На тебе одежда висит мешком. Ты разве не должен отдыхать в отпуске? Розоветь и округляться?

Гордей пожал плечами, на которых и в самом деле привычный свитер незнакомо висел, как на вешалке. Он сам только сейчас заметил.

— Эта твоя Вера Петровна… Я хотел спросить, кто она на самом деле?

— Умная женщина, — сразу ответил Виссарион. — И знает, что делать, когда вдруг происходит какая-то чертовщина. Но раз уж ты вытащил меня в это кафе, давай что-нибудь закажем. Подпитаем тебя, прелесть, скажем…

Он углубился в меню.

— Вот — свиные рёбрышки. Они здесь хороши? Не знаешь?

При упоминании о рёбрышках Гордея затошнило. Невыносимо думать обо всём, связанном с костями.

— Я, наверное, салатик какой-нибудь, — пробормотал он, понимая, что звучит нарочито и жалко.

Взрослый мужик, много работающий, всегда предпочитает то, что может быстро наполнить тело необходимой энергией. И вдруг — пустые овощи. Но его тошнило от мясного вот уже несколько недель. Казалось, что пахнет протухшим. Отвратительный запах разложения преследовал Гордея, и сначала он старался его не замечать, но теперь уже совершенно не мог игнорировать.

— Угу, — сказал Виссарион. — Может, коньяка? Я сам, знаешь, в завязке, но мысленно поддержу. Что мы сегодня, кстати, отмечаем?

Он не был любителем кафе и ресторанов и несколько удивился, когда Гордей попросил встретится на нейтральной территории. Он всегда либо приходил к Виссариону на работу, либо приглашал к себе домой. Но Виссарион не стал задавать лишних вопросов. Просто приехал.

Коньяк как раз у Гордея последнее время не переводился и дома. Пакеты с кофейными зёрнами и бутылки хорошего коньяка заполонили кухонные шкафы. Какой бы мужик оказался недоволен подобным обстоятельством? Только не Гордей.

Он покачал головой.

— Возьму водки. И сырную тарелку.

Сыр казался ему безопасным, хотя и не лучшая закуска под водку.

— Из тебя будто вытягивают жизненные силы, — сказал Виссарион, когда официант, принявший заказ, отошёл от их столика. — Осматривал своё тело? Следов от зубов не наблюдается?

Наверное, это он так пошутил, но Гордей поёжился, будто от слов Виссариона на него резко упала холодная тень.

— Нет, — ответил он серьёзно. — Это не вампир. Нечто другое. Круги от столкновения нави и яви.

— Ты точно был у Веры, — довольно констатировал Виссарион. — И что она говорит? Про круги?

— Сейчас плохо, а будет ещё хуже, — честно ответил Гордей.

Официант поставил перед ним тарелку с жёлтыми — светлыми и потемнее — ломтиками сыра. В центре возлежали блестящие чёрные оливки.

— Я совсем запутался, — сказал Гордей то ли Виссариону, то ли кучке этих круглых оливок.

Он не мог выкинуть из головы ни визит к Вере, ни разговор с психиатром. Илья Семёнович согласился понаблюдать Кайсу в отделении пограничных состояний больше по дружбе.

— Знаешь, — сказал он Гордею вчера, — по её тестам… Я за всю свою практику почти не встречал таких идеальных результатов. Как по учебнику: абсолютно здоровый психически человек. Без намёка на депрессию или даже романтическую меланхолию. О каком раздвоении ты говоришь?

— Она считает себя другим человеком, — пробормотал Гордей. — А именно — Нирой Эльман.

— Я спрашивал и так, и эдак. Несколько раз. Она считает себя Кайсой Васнецовой. Никем более. А, кстати…

Илья Семёнович внимательно посмотрел на Гордея поверх очков.

— Кто такая — Нира Эльман?

— Одноклассница, её и моя.

Гордей решил быть предельно честным, поэтому тут же добавил:

— Моя первая любовь. Она… В общем, её больше нет на этом свете.

— О, — сказал Илья Семёнович. — А, может, мы не с того конца заходим? Гордей… А это не ты ли видишь в ней то, чего нет на самом деле?

Так получилось, что сейчас Гордей мог рассказать обо всём только одному человеку — Виссариону. Который прикоснулся вместе с ним к тайне и остался единственным участником этих событий, сохранившим способность трезво мыслить и здоровый пофигизм. Ну, и про мертвецов Виссарион знал, наверное, столько, как никто другой в их городе.

Гордей, всё так же упёрто глядя в тарелку с сыром, рассказывал Виссариону теперь всё. Начиная с того давнего вечера накануне исчезновения Ниры и до кладбища талисманов под кроватью. Как на исповеди.

— Если предположить, что Нира — это та самая навь, о которой говорила Вера, — закончил Гордей свой безумный монолог, — я чувствую, она не хочет никому вредить на самом деле. Искренне не понимает, что плохого в том, если она вернёт себе своё.

Виссарион, который молчал всё это время, наконец-то пошевелился. С сожалением посмотрел на жаркое в горшочке, стоящее перед ним. Всё, конечно, остыло — и хорошо пропаренное мясо, и румяная картошечка, и брызги мелких грибочков, затесавшиеся между ними.

— А если мы все сошли с ума, — добавил Гордей, — то факт прибытия Ниры и её внезапная смерть всё равно остаются фактом. У тебя это задокументировано.

— Нет, — покачал головой Виссарион, — никакой Ниры у меня не было, не забывай. И, знаешь, ты сейчас должен определиться. С какой стороны смотришь на эту историю: с реалистической или фантастической. Если ты, прелесть, подозреваешь во всём этом банальный, пусть и изощрённый криминал, то пиши заявление в полицию «Так, мол, и так, убили подругу, обставив дело, будто погибла без постороннего вмешательства» и живи себе спокойно дальше. Это будет уже не твоя головная боль.

— Нет, ты посуди, — возразил Гордей. — Я что должен в заявлении писать? «Явилась Нира, которую признали погибшей восемнадцать лет назад, и тут же снова умерла, только она не Нира, а Наталья Заволоцкая, совершенно другая женщина, которая тоже умерла, но уже от сердечного приступа». Как ты себе это представляешь? Явная шизофрения. После такого моего признания полиция точно на место работы сообщит. Илья Семёнович припомнит наш последний разговор, поставит уже официальный диагноз. Меня со скорой попрут. И вообще к пациентам больше никогда не допустят. А как без этого жить? У меня ничего, кроме работы, не остаётся.

Виссарион вдруг довольно хмыкнул:

— Пойдёшь ко мне. В морг. У нас входной порог гораздо ниже среднего по профессии.

Он засмеялся, как будто эта шутка и в самом деле была смешной.

— И я сказал про две позиции. Вторая, которую ты можешь принять: мистическая. Нира явилась с того света, чтобы занять своё место в жизни. Выпнула с супружеского ложа твою жену, погрозила пальчиком старинным друзьям за их неблаговидные юношеские поступки, напомнила старой подруге, какая она дрянь. И, уютно располагаясь рядом с тобой, незаметно для себя принялась потягивать соки из окружающих. И, знаешь, смотрю я, как ты мгновенно высох, мне очень тревожно. В этом случае тебе нужно послушаться Веру. В конце концов, это ведь не требует каких-то сверхчеловеческих усилий: надеть наволочку и взять спящую жену за мизинец?

— Нет, — сказал Гордей. — Не требует.

— Раз ты не можешь держаться реальной версии событий, и не получается пустить всё на самотёк, значит, встань на метафизическую сторону. Просто на время. Мне кажется, в этой ситуации такая позиция — самая нормальная.

— А если в церковь? — спросил Гордей.

— Прелесть, ты не помнишь классику? Что с Фомой Брутом панночка гоголевская сделала, когда он отпевать её пытался?

Гордей напрягся.

— Это где «поднимите мне веки»?

— Вот именно, — сказал Виссарион. — А ты вообще не крещёный, так? В церковь — это раньше нужно было думать. Лет эдак тридцать пять назад. А если серьёзно…

Он как-то подтянулся, и глаза умножились теплотой за стёклами очков.

— Я не в состоянии сказать, что происходит на самом деле, но, Гордей… Если могу чем-то помочь, сделаю всё, что от меня зависит. Можешь рассчитывать…

Гордей знал, что не станет втягивать Виссариона в кутерьму, которая касается только его старинного, ещё школьного окружения, но от этих слов на душе стало тепло. Он кивнул, и, не желая усугублять пафос момента, торопливо перевёл разговор на другую тему.

— А ты случайно не знаешь, что раньше находилось в той самой столовой, где сейчас «Лаки»? Бывшей в ведомстве у шарикоподшипникового завода?

— С чего вдруг ты заговорил об этом?

Гордей признался:

— Я думаю, бар как-то связан с воскрешением Ниры. Со всей этой историей. И Сергей Викторович, тот краевед, о котором я тебе говорил, в своих записях об утопленнике сделал пометку: выяснить, что было на месте столовой. Этот призрак, сманивающий девушек песней в пучину Яруги, пел там в хоре. У них организовалось что-то вроде клуба при столовой.

Виссарион задумался.

— Завод перевезли в Яругу с запада во время Второй мировой. Значит, саму столовую тоже отстроили где-то в конце сороковых, сразу после войны. А Тополиная Яруга стояла до вынужденной индустриализации деревня деревней. Сельхозпридаток к областному центру. Никаких довоенных легенд и не сохранилось. Если и существовала какая-то устная история поселения, то растущий город размыл её в себе. Возможно, на месте завода и было какое-нибудь капище. Или захоронение. То, что экстрасенсы называют местами силы. Ну знаешь такая земля, напитанная энергией крови и ужаса. Язычники верили, что во время насильственной смерти тело жертвы отдаёт земле свою силу. Затем она переходит к живым. Но мы об этом уже никогда и не узнаем. Может, в будущем найдутся силы снести железобетонные постройки завода и обнаружить то, что скрывается под ним. Но зачем кому-то это делать? Я слышал, столичный делец выкупает заводские цеха, которые так и болтаются с середины девяностых на балансе у города. Вроде, перестроят под торговый центр. А тогда вообще всё там в парковку закатают.

* * *

Гордей уже въезжал во двор, когда увидел, что Кайса выходит из подъезда. Синие джинсы, тёмная курточка, мягкие разношенные кроссовки — её обычная одежда. Но светлые тонкие волосы забраны в высокий хвост. Она никогда раньше не забирала волосы в хвост, отметил Гордей, резко давая задний ход за угол, чтобы Кайса не заметила знакомую машину.

Пронзила тяжёлая, тоскливая уверенность: Кайсы больше нет. Он много раз видел людей, впавших в старческое слабоумие или деменцию. И выслушивал рассказы их близких о том, как больные меняются настолько, что становятся неузнаваемыми. «Будто в тело пробралось чужое существо», — говорили те, чьи семьи постигало подобное несчастье.

Кайса стояла у подъезда, нетерпеливо постукивая носком кроссовка об асфальт, когда подъехало такси. Жена незнакомым, властным движением открыла дверцу машины, и авто поглотило её хрупкую фигурку. Секунду Гордей сомневался: стоит ли проследить, куда она отправляется (почему-то он решил: если позвонит, Кайса непременно соврёт), но понял, что шпион из него никудышный. Либо он потеряет такси, либо Кайса заметит слежку.

Гордей подождал, пока такси не скрылось из вида, припарковался на привычном месте и поднялся. Дымчатый кот неслышно материализовался на пороге спальни. И смотрел так, словно знал: человек задумал что-то недоброе.

— Кис-кис, — неловко позвал Гордей.

Он не умел ладить с животными. Даже попытки приручить беспризорного Метастаза закончились полным провалом, хотя он очень старался. А после того, как любимое Кайсино животное разрушило костяное войско, Гордей с трудом притворялся дружелюбным.

— Иди сюда, я тебе колбаски дам, — пообещал он коту.

Больше он ничего не мог предложить. Тима не шелохнулся. Может, он не хотел колбаски, а, может, совсем не доверял Гордею. Как бы то ни было, но Гордей не собирался под пронизывающим взглядом этого кота зашивать в подушку мешочек, который дала ему Вера, и надевать наволочку.

Поэтому подошёл ближе, уговаривая себя, что в этом животном нет ничего такого запредельного, и схватил на руки. Тима не сопротивлялся, с каким-то даже интересом посмотрел прямо в глаза Гордея, словно ожидая, что тот собирается делать дальше.

Гордей потащил кота в прихожую. Когда оказался у самой двери, Тима прижал уши и угрожающе зашипел, а потом попытался вырваться. Гордей одной рукой с трудом удерживал брыкающегося Тиму, а другой толкнул входную дверь, которую так и не закрыл на замок.

Когтистая лапа скользнула по обнажённой шее Гордея, точно метя в пространство распахнутой куртки. Кот впился когтями, продирая кожу. Гордей еле сдержался, чтобы не бросить его на пол, а Тима, не дожидаясь, когда тот придёт в себя, совершил следующую атаку. Выдернув когти из шеи, он с размаху полоснул ими по щеке Гордея. Новый приступ жгучей боли всё-таки заставил Гордея заорать. Он чувствовал, как по лицу потекла струйка крови, когда швырнул кота на лестничную площадку.

— Иди туда, откуда пришёл, — зло сказал он, закрываясь от Тимы. — Нечего тут шпионить.

Успел заметить, как тот шлёпнулся о пол, и пронзительно синие глаза сверкнули каким-то уже знакомым выражением. Словно в них отразилась настоящая человеческая злость.

Но Гордей не хотел сейчас думать об этом. Он прошёл на кухню и вымыл руки так тщательно, будто готовился к операции. А потом только достал из самого дальнего угла своего письменного стола дары Веры.

От резкого звонка телефона Гордей вздрогнул. Чуть не выронил пакет с наволочкой и перьями, который сжимал в руках. Нервы ни к чёрту. Ещё немного, и он начнёт шарахаться от любого шороха.

Звонил Игорь. Гордей ответил, ожидая ничего хорошего.

— И? — ответил он вместо приветствия.

— Я узнал ещё кое-что о Патрике, — сказал тот, почему-то не удивившись неприязненному тону Гордея. — О Петре Тимошенко. Наверное, это важно. Его сестра ему не сестра.

— А кто? — равнодушно поинтересовался Гордей.

Его сейчас занимали совсем иные проблемы.

— Она — его мать. Только родила очень рано — в четырнадцать или пятнадцать. Поэтому родители записали мальчика на себя.

— Какое отношение…

— С его рождением связана какая-то тёмная история, — сказал Игорь. — Чем больше я об этом думаю, тем подозрительнее мне всё это кажется.

— Что в ней тёмного? В истории?

— А то! Мария сказала, что не помнит, кто отец Петра Тимошенко. Говорит, услышала на берегу возле вышки какую-то песню, и — всё.

— Что — всё?

— Отключилась. А потом узнала, что беременна. Скандал был жуткий в доме. Отец так и не смирился, через год после рождения мальчика умер от инфаркта. И мать за ним чуть позже ушла — рак съел буквально за два месяца. А я вспомнил, что твой бандюган тоже какую-то песню упоминал странную. Там, у вышки, когда хляби поглотили всю компанию и Ниру с Тимой.

— Не знаю, — сказал Гордей, но теперь ему разговор стал очень интересен. — Но, кажется, и в самом деле всё пока непонятно, но связано. Но как вы смогли это узнать?

— Времени много прошло, — ответил Игорь. — Мария сама мне позвонила. После того, как я Патриком заинтересовался. Сказала, что я — единственный, кто его вспомнил. И больше не хотела скрывать тайну, которую столько лет в себе держала. Нужно было с кем-то поговорить.

— Ещё что-нибудь? — уже с нетерпением спросил Гордей.

— Она рассказала, что не в себе была всю беременность. Её несколько раз у самой реки ловили — топиться бегала. Один раз вообще еле спасли. Сама она плохо помнит. Не удивительно, что парень с приветом родился. Я подумал… А вдруг тот самый неизвестный отец Ниры, о котором Кэри подозревала, так же и отец Патрика? Очень обстоятельства похожи.

— Вы кого-то нашли?

— Нет, — вздохнул Игорь. — Только журналиста, который писал статью об утонувших девушках в 1985-м. Я, кстати, с одной из них в параллельном классе учился. Дело постарались замять, несовершеннолетняя беременная, да ещё и самоубийца, в реку сиганула… Но разве всем рты заткнёшь? Говорили об этом много. Только подозревали одного из одноклассников, хоть он клялся и божился, что вообще не при чём.

— А журналист? Кстати, я читал эту вырезку из газеты, — признался Гордей.

— Знает не больше, чем написал тогда. Пытался найти концы, но… Ладно, я просто решил, что ты должен быть в курсе, раз так близко этой чертовщины уже коснулся. Я попытаюсь найти ещё что-нибудь…

Гордей уже более сердечно попрощался, но почему-то был уверен, что Игорь ничего больше не найдёт. Но если в его словах есть правда, получается, Патрик и Нира — сводные брат и сестра? И Лара с Марией знали это? Совместный бизнес, совпадение? Не похоже…

В спальне Гордей мастерски подпорол подушку и затолкал в синтепон светлые, лёгкие пёрышки и сухие стебельки. Шов получился аккуратным и точно-хирургическим. Резать и шить он умел. Научили в мединституте.

Он как раз успел надеть привычную наволочку на ту, что дала ему Вера, когда в прихожей послышался шум.

— Гордеев, — закричала Кайса, — а что Тима делает на лестничной площадке?

Стараясь не суетиться, Гордей поправил подушку, над которой только что провёл полостную операцию. Медленно встал и вышел в коридор. Кайса смотрела требовательно, ожидая ответа, а у её ног сидел Тима, горя праведным негодованием.

Гордей сразу отметил, что жена вернулась совсем в ином облике, чем выходила из дома. Теперь на ней сиял ярко-голубым утеплённый плащ чуть выше колен и новые бежевые полусапожки. Причёска тоже изменилась — волосы стали темнее и шелковистее, Кайса явно успела побывать у парикмахера.

— Наверное, выскочил, я не заметил, — ответил Гордей. — А ты где была?

Показалось, что Тима взвился от наглого вранья, или кот просто устал сидеть на месте?

Кайса фыркнула:

— Решила обновиться к весне. Сколько можно выглядеть невзрачным чучелом? А с чего бы Тимошке вот так выскакивать в подъезд?

— А мне откуда знать? — пожал плечами Гордей, всё ещё настаивая на своей полной непричастности к выдворению кота из квартиры. — Спроси у него сама.

— Спрошу, — вдруг совершенно серьёзно пообещала Кайса. — Непременно спрошу… Чуть позже… И ещё мне интересно, что у тебя с лицом?

Гордей вспомнил, как Тима полоснул его когтями по щеке, и она ещё кровоточила, а он не догадался замаскировать следы борьбы с проклятым котом.

— Так это кот твой и взвился, когда я пытался погладить его, — Гордей не стал отпираться, но сказал только полуправду.

Он вдруг понял, что ведёт себя, как типичный подкаблучник, заискивает и оправдывается перед женой, чего никогда раньше не делал.

— И вообще… Ты мне устраиваешь допрос? Это я должен спросить: какого чёрта притащила в наш дом дикого кота?

Грозные ноты в голосе Гордея словно поставили Кайсу на прежнее место. Или та, что смотрела на него из жены чужими глазами, опомнилась и решила притворяться и дальше. Ну, по крайней мере, ещё хоть немного, чтобы окончательно усыпить его бдительность.

— Ладно, — сказала она примирительно. — Обработай царапину йодом. А ты, Тима…

Она присела перед котом и погрозила ему пальцем:

— Помни, что хозяин здесь — Гордей. А ты живёшь на правах моего друга. Друга жены хозяина. Пожалуйста, не забывай об этом.

Кайса, не разуваясь, прошла к большому зеркалу в зале:

— А как тебе новые шмотки?

Она кокетливо крутанулась на невысокой платформе полусапожек.

— Неплохо, — сдержанно похвалил он. — Всё равно в Египет не поехали, так хоть прибарахлись…

— И тебя нужно прибарахлить, — подхватила Кайса радостно, даже не заметив укора. — Завтра же пойдём и купим новые джинсы и куртку.

— К чему? — буркнул Гордей. — В моих джинсах и куртке ещё раз жениться можно…

Это была их старая шутка. Года два назад Кайса собиралась выкинуть его свадебный костюм, который больше не пригодился, и Гордей так же буркнул:

— Оставь… Совсем неношеный. В нём ещё раз жениться можно…

Но сейчас она словно совсем забыла эту фразу, над которой они регулярно смеялись, когда дело доходило до старых вещей Гордея. Кайса смотрела на него встревоженно:

— Гордеев, а ты что — собираешься ещё раз жениться?

— Не собираюсь, — выдавил из себя Гордей. — Конечно, не собираюсь.

И она тут же опять повеселела. А он притворился, что тоже повеселел.

Они обработали ему царапину, потом Кайса разогрела обед, который принесла с собой в фирменной картонке из какой-то то ли пиццерии, то ли суши-бара. Там были спагетти с соусом и креветочные роллы, а ещё — большая бутылка кока-колы. Набор на любой взгляд казался странным, даже если не брать во внимание внезапное отвращение Кайсы к готовке, которую она любила, но Гордей ничего не сказал, а молча съел и спагетти, и роллы, и, давясь, выпил полстакана колы — на большее его не хватило.

Ему с трудом, но удалось держать лицо до самого вечера. И даже незаметно подсыпать две растолчённые таблетки фенобарбитала в тёплое молоко, которое Кайса всегда пила перед сном.

Если существо, спрятавшееся в недрах его жены, постепенно старалось изменить её облик под себя, то тело всё ещё действовало в рамках привычек, выработанных годами. Тому, что сидело в Кайсе, не удавалось пока подчинить себе её мышечную память. И Кайса послушно выпила молоко, которое Гордей сам же и подогрел.

Она заснула быстро и крепко. Не шелохнулась даже, когда Тима в процессе борьбы с Гордеем перевернул табурет на кухне. Кот пытался стоять на страже хозяйки до последнего, но Гордей, у которого уже один раз сегодня получилось справиться с существом возможно ирреального происхождения, не сомневался, что и сейчас он одержит верх.

Кем бы ни был кот, в действующей ипостаси он явно проигрывал Гордею массой.

— Это, милый, материальная сторона планеты Земля, — сказал Гордей, задвигая внешнюю щеколду ванной комнаты, — и физические законы здесь главенствуют.

Тима что-то прошипел сквозь закрытую дверь, и она глухо бухнула. Кажется, кот не внял разумным доводам Гордея, и решил выбить преграду своим пушистым тельцем.

— Ну, ну, желаю удачи, — уже вполне миролюбиво произнёс Гордей и отправился на кухню.

Он смазал новые царапины на руках и налил себе тёплого, пахнущего бергамотом чая. Долго и медленно пил, вслушиваясь в сонный покой дома, перебиваемый глухими звуками Тиминого нападения на дверь ванной комнаты.

Затем поднялся из-за стола, поставил пустую чашку в раковину. Прошёл по тревожно затаившемуся дому, направляясь в спальню.