Всю дорогу, пока Гордей вёз наконец-то умытого и переодетого в грязные, но, по крайней мере, обычные его тряпки Эда, они молчали. Сдал притихшего и сразу ставшего сонным друга с рук на руки Полине и Ирине Александровне. Отъехав от дома, где жила мать Эда, Гордей остановил машину в каком-то небольшом тупиковом переулке и задумался. История, которую рассказал, сбиваясь и мямля, Эд, изначально по своей сути выглядела очень некрасивой, а в свете последних событий вообще дикой.

Он и в самом деле знал Патрика. В отличие от Гордея, который восемнадцать лет назад совершенно не обращал внимания на странного парня, пока не заметил на вечеринке «70-х» в отвратительно кислотном наряде.

И Эд Патрика ненавидел. Хотя тот не сделал ему ничего плохого, и вообще ни разу, кажется, не остановил на невзрачном подростке даже взгляда. Но невидимые черти вспыхивали, разрывая на части изнанку Эда, стоило безобидному фрику появиться в его поле зрения. Гордей подумал, что так беспричинно и до одури можно ненавидеть в другом человеке только собственное отражение. Того, что в себе не переносишь и стараешься не замечать.

Какие вулканы и тайфуны бушевали в юноше Эде, всегда остававшимся внешне меланхолично-равнодушным? Этого классический Пьеро, как назвала его когда-то мимоходом наблюдательная Кайса, и сам не мог сформулировать. Неисполненные желания были так глубоко утрамбованы в дебрях его души и запечатаны железобетонным «Табу», что казались лишённым для Эда всякого смысла.

— Да ну на фиг, — сказал бы он любому, намекнувшему, что Эду на самом деле хочется ярких одежд, искромётного, переходящего грань пристойности веселья и кровавого мордобоя.

Всё это, кроме кровавого мордобоя, присутствовало в жизни безмятежного Патрика. Эду наверняка казалось, что богатый бездельник с лёгкой степенью дебильности, делающей его ещё более счастливым, в полной мере владеет тем, чего никогда не иметь Эду. Свободой от самого себя. И мальчик люто ненавидел взрослого уже мужчину — а им в шестнадцать все двадцатилетние казались даже пожилыми, — который приходил в «Лаки» в ярких одеждах и белых башмаках с длинными загнутыми носами, и все стрип-девочки улыбались ему, как давнему другу, и разрешали угощать себя в неимоверных количествах, и иногда садились к нему на колени в благодарность.

Это только то, что видел Эд, когда удавалось прошмыгнуть мимо охраны в «Лаки», издалека и недолго. Но воображение дорисовывало всё остальное.

Последней каплей стала какая-то сальная шутка, которую Патрик мимоходом отпустил в сторону Ниры, Эд побелел от ярости, девочка заметила и очень удивилась:

— Ты чего? Это же Патрик…

— Как он смеет⁈ А ты…

Она улыбнулась:

— Я не обижаюсь. Знаешь, у него ведь душа ребёнка, спрятанная во взрослом теле. Он, как малыш, не понимает смысла того, что сейчас сказал. Услышал, как где-то смеются над подобной шуткой, и решил — это хорошо. Ведь когда все радуются и хохочут, всегда хорошо в детском сказочном мире. Просто поверь, ладно? Я его прекрасно знаю: у сестры Патрика есть доля в «Лаки», они с мамой часто и близко общаются.

Но Эд не поверил. Слишком уж не по-детски тот лапал девочек. Не то чтобы внезапно вызрел план, как наказать придурковатого парня, но отныне Эд незаметно для самого себя стал искать возможность проучить Патрика. Сделать ему какую-нибудь гадость.

И ещё невыносимо, что Нира словно продалась этому выродку за деньги его сестры, которые та вложила в бизнес Лары.

Мысль, как сделать жизнь Патрика менее счастливой, пришла скоро. И сначала показалась Эду прямо изящной символичной: укусить мерзкого извращенца за самое главное. Кошелёк.

Никогда раньше благовоспитанный мальчик Эдуард не занимался подобными делами, но, видимо, покровитель воров, мошенников и пройдох всех мастей случайно обратил на него взор. В тот момент, когда Эд вытаскивал у подвыпившего Патрика кошелёк из куртки. Честно говоря, весёлый прожигатель жизни и на ногах-то с трудом держался, а вся опасность мероприятия жила только в сознании самого Эда, вскипающим от нарушения границ, которые ему так давно хотелось преступить.

— Ты вытащил у него кошелёк? — переспросил Гордей.

Не укладывалось в голове. Эд и Мика. Те, кого он считал всю жизнь самыми лучшими, самыми надёжными друзьями… Гордей вообще ничего не знал об этих людях, ближе которых у него никого не было. И ещё: отъезд Ниры, преступление Ритки и её брата, ненависть тихой и безропотной Кайсы…

«Не время снимать маски», — так сказал Эд. Но они слетали сами под бурным штормом, опрокинувшимся им всем на головы. И имя этому шторму? Гордей сейчас не был ни в чём уверен.

— Вытащил, — кивнул Эд. — Тогда, честно говоря, чуть в штаны не напустил, а сейчас понимаю, что дело вообще пустяковое. Он еле языком ворочал, когда вызывал такси, а чуть от «Лаки» отполз, его совсем развезло. Под тополя отправился, почему-то именно там ему отлить приспичило, а не в барном туалете. Штаны расстегнул, да запнулся, свалился и лежит. Обмочился, подняться не может. А потом и вовсе затих. Заснул, наверное. Я кошелёк вытащил и…

— Как ты вообще смог тронуть человека, который обмочился⁈

Это мог сам Гордей, и не только это. А Эд… Чистоплюй Эд, который от чужого, случайного прикосновения съёживается…

— Во мне такая ненависть пылала, что вообще ничего не чувствовал. Деньги вытащил, а в кошелёк ему целый ворох ос вытряхнул. Он у него такой пузатый был, на молнии. Сейчас таких нет, все плоские, а в тот много ос поместилось.

— Откуда ты взял ос? — не поверил Гордей.

— Они на балконе у нас гнездо устроили. Отец как раз днём их морил, я собрал полуживых, притащил вечером к бару. Ещё и не знал толком — зачем, а вот чёрт какой-то руку мою вёл. Всё само собой получилось. Главное: ос много, даже если бы одна выжила…

— Выжила больше, чем одна, а у Патрика оказалась инсектная аллергия… Отёк Квинке.

— Я не знал…

Тихо произнёс Эд.

— Честное слово, не знал. Откуда мне? Это была просто дурацкая и жестокая пацанская шутка. Обыкновенная для того возраста. Хотелось посмотреть на его покусанную рожу. Как он на вечеринку завтра явится.

— А почему его обнаружили на берегу реки и совершенно голым?

— Этого я тоже не знаю, — выдохнул Эд. — Я его, как кошелёк с осами обратно в карман засунул, больше и не видел никогда. Только на следующий вечер услышал от кого-то. Что он… того.

— Ты убил его, пусть и ненароком, понимаешь?

Эд тоскливо посмотрел на Гордея. Потом на дверь своего подъезда, напротив которой они остановились.

— Конечно. Знаю. И… Мне кажется, всё, что происходит со мной, как Нира вернулась, это словно… Плата за тот грех. Как бы Патрик тоже вернулся вместе с ней, доживать во мне свою жизнь, которую я хоть невольно, но забрал у него.

Эд открыл дверцу и вылез из машины. Внезапно опять засунул взъерошенную голову:

— Слушай, — глухим голосом сказал он. — А я ведь только сейчас вспомнил. Мне же пришлось спасаться бегством, потому что откуда-то появилась Нира и бросилась к Патрику. Совсем забыл, сразу случилась эта ночь, когда всё… А сейчас вдруг вспомнил. Ну, и Нира пропала, и чудик этот на букву «М» умер… Точно-точно. Она его растормошила и довела до подъехавшего такси.

— У Ниры тоже была аллергия на укусы насекомых… — помертвев, произнёс Гордей. — Помню, как она до ужаса боялась пчёл, шмелей, ос… А если…

— Я тоже помню, — недоумённо сказал Эд. — Только думал, она визжит, потому что все девчонки так делают, когда какую-нибудь букашку увидят. Думаешь…

— Реакция в некоторых случаях может проявиться не сразу, а через время после укуса, — сказал Гордей. — Эд, ты…

А если… Предположим, что нашпигованный полумёртвыми, а от этого готовыми на всё осами, кошелёк Патрика раскрылся, и Ниру укусил какой-нибудь из этих камикадзе. Или затаился в складках одежды, да мало ли где? И эти подонки на байках, догнавшие Ниру и Тиму, пока швыряли несчастную девочку, спровоцировали осу. И бросили Ниру умирать от анафилактического шока…

— Я…

Эд хотел что-то сказать, но не смог. Только захлебнулся начавшейся фразой и махнул рукой. Гордей смотрел вслед его сгорбленной спине, друг стал словно меньше ростом и пошаркивал ногами, как старик.

Незнакомый Эд. Незнакомые все.

«Как мы убили Ниру тем летом», — такое сочинение должны они были писать, вернувшись с каникул.

Даже сквозь немного запылённое лобовое стекло видно, что почки на тополях набухли и вот-вот готовы взорваться свежей клейкой листвой. Апрель перевалил за вторую половину, Гордей заметил только сейчас. Всё началось чуть больше месяца назад. Он ощущал одновременно, что этот месяц промелькнул в мгновение ока и в то же время вместил в себя события нескольких лет.

После второго пришествия Ниры словно все застарелые гнойники прорвались наружу.

Он вдруг вспомнил, что в багажнике так и остались лежать записи покойного Сергея Викторовича, о которых Гордей за всей чертовщиной, что творилась в последние дни, как-то совсем забыл. И почему-то домой этот архив нести совсем не хотелось.

Он вышел из машины, схватил одну из коробок, поставил на переднее сидение пассажира. Некоторое время просто сидел и смотрел на эту коробку, с тоской понимая: их там, в багажнике, осталось ещё две штуки, и вероятность, что нужная ему информация окажется именно в этой, составляла один к трём. Если он вообще сможет в пыльном архиве найти что-то путное.

Но Сергей Викторович, во-первых, был аккуратен, а во-вторых, словно с того света помогал Гордею. В ящике обнаружился не ворох бумаг, как боялся Гордей, а картонные папки, крупно подписанные печатными буквами, старательно обведёнными несколько раз.

«Авария на молокозаводе», «Арысь», «Поножовщина в 'нахаловке»«, 'Человек с бычьей головой», «Угорели по пьянке»…

Папка с надписью «Стень» обнаружилась в середине стопки. Тонкая, когда Гордей развязал короткий шнурок, скрученный в свободный узел, на коленях у него оказалось всего пять листочков, исписанных торопливым почерком, и несколько газетных вырезок. Заметки были крошечные — пара некрологов о преждевременной кончине молодых девушек, интервью с председателем местного ОСВОДа, предупреждающим о необходимости быть осторожными во время купания в реке, и самая большая — на целую полосу — статья «Легенды нашего городка».

Гордей сначала просмотрел газетные вырезки. В некрологах он не нашёл ничего замечательного, кроме того, что имена девушек кто-то (очевидно, Сергей Викторович) жирно подчеркнул красным фломастером. Но незнакомые фамилии ни о чём не говорили.

Интервью с осводовцем показалось немного интересней. Пробежав по диагонали казённые слова-предупреждения, Гордей наткнулся на абзац, где спасатель сокрушался о беспрецедентных жертвах легкомысленного купания в Яруге. По необъяснимым причинам, докладывал тот, в этом году особенно много утонувших молодых девушек, среди которых случились даже три будущие матери. Далее осводовец снова напоминал о соблюдении правил, и это было уже неинтересно.

Газета даже с виду казалась довольно старой, а тем же красным фломастером Сергей Викторович подписал сверху «Июль-август 1986».

Следующими по возрастающему интересу числились «Легенды нашего города». Это уже привет из 90-х, о чём говорила дата сбоку заметки, сияющая всё тем же жирным красным цветом.

Статья делилась на три подглавки, в каждой рассказывалось об одной легенде. «Человек-бык», который поселился в заброшенном охотничьем домике недалеко от деревеньки с очень подходящим названием «Чёрная». Мужчина с головой быка одно время часто встречался на окраинах Чёрной, о чём журналисту рассказывали очевидцы. В разговоры с ними этот местный минотавр не вступал, старался скрыться, как только его замечали, а потом и вовсе пропал. Кто он такой и чем занимался возле Чёрной — осталось тайной, покрытой мраком.

Вторая история оказалась не менее таинственной и бестолковой. Всё тот же отчаянный автор «Легенд» провёл ночь в одном из зданий заброшенного уже к тому времени завода, слышал странные звуки и, кажется, даже видел призрака. Впрочем, доказывал это не очень убедительно.

А вот последняя легенда напрямую касалась предмета интереса и Гордея, и Сергея Викторовича. Объём занимала больше двух предыдущих вместе взятых, и чувствовалось, что всё остальное было написано для гранения драгоценного алмаза среди проходного материала. В ней говорилось об утопленнике, тело которого так и не нашли. Кажется, именно об этом дед Алины начитывал на телефон. Неупокоенный дух сладкоголосого утопленника, заманивающего своим пением девушек в объятия неземной страсти, имел необыкновенную для призраков особенность — он мог оплодотворять барышень, поддавшихся искушению. «Любовницы» мелодичного духа после бросались в Яругу, чтобы уже навсегда воссоединиться с отцом их будущего ребёнка.

Журналист встречался с близкими и друзьями некоторых жертв потусторонней силы. Судя по произведённому им расследованию, массовые самоубийства девушек в Яруге случались два раза с промежутком в тридцать лет. Первый раз — в 1956 году, когда раскаявшийся парень, столкнувший друга с вышки, явился с повинной в милицию. А второй в 1985, лет за пять до выхода статьи.

«Я родился в 86-м», — отметил Гордей, и вдруг понял, что все в их компании (и Нира — тоже) появились на свет как раз после этого довольно трагичного для Яруги года. Странное ночное исчезновение Лары Эльман совпадает со временем повторного появления сладкоголосого призрака. Но если она, Лара, стала жертвой то ли потустороннего воздействия, то ли аморальной мистификации, почему не попыталась броситься в Яругу, как остальные несчастные?

Журналист проделал очень даже неплохую, по мнению Гордея, работу. Он встречался с близкими погибших девушек, расспрашивал досконально об их прошлом. Один случай выглядел сомнительно с точки зрения мистики, так как жертву незадолго до этого бросил вполне материальный подлец. Подруга не назвала имени, так как и сама его не знала, будущая утопленница встречалась тайком с женатым и, кажется, довольно влиятельным человеком. Когда забеременела, отец ребёнка приложил все силы, чтобы замять скандал. Но она, кажется, не согласилась делать аборт. Так что, возможно, её и подтолкнули к самоубийству, а затем подогнали эту гнусную историю под подвернувшуюся кстати мистику, чтобы замести следы.

Две другие девушки… Вот тут действительно оказалось много непонятного. Одна из них была очень близка с сестрой-погодкой, и по уверению той, не имела от неё никаких секретов. Со времени трагедии к моменту встречи с журналистом прошло несколько лет, и сестра рассказывала обо всём, что знала, уже просто с тихой печалью.

Аня никогда не встречалась с парнями, большую часть времени сёстры проводили вместе. Всё началось с момента, когда в начале июля — «Как раз накануне Ивана Купала, такая стояла жара», заметила сестра девушки — они пошли купаться к обломкам вышки у старого моста, и Аня заплыла слишком далеко от берега. Таня, потеряв сестру из вида, уже начала беспокоиться, но та появилась вдруг не из воды, а замаячила пятном, медленно приближающимся от наполовину разобранной вышки. Ноги и руки Ани тряслись, будто она испытала напряжение на пределе сил, а губы посинели и дрожали. Но глаза блестели лихорадочным счастливым светом, и сестра, кажется, совершенно не замечала, что от усталости вот-вот свалится на землю.

— Ногу схватила судорога, — объяснила она, — я забилась, запаниковала, быстро потеряла силы и ушла под воду. Думала — всё, конец мне, и вдруг услышала такую прекрасную песню… Нечто совершенно нереальное, настолько волшебное, что мне стало вообще всё равно — умру я или останусь в живых, лишь бы эта мелодия не прекращалась. Это было так сладко…

— Дурочка, — крикнула Таня, набрасывая на ледяные плечи сестры полотенце, — ты, наверное, уже какую-нибудь клиническую смерть пережила, вот тебе и мерещилось… всякое…

Аня покачала головой.

— Нет, я бы поняла, что мерещится. А это так…

— Как ты выплыла? — Таня постаралась сменить тему, почему-то вызвавшую у неё омерзительное чувство.

Непонятно, кстати, почему.

— Выплыла? — удивилась Аня. — Меня подхватило и вынесло. Этой вот песней. Он меня спас.

Таня решила, что ей послышалось. Какой такой он? Никого на всём диком пляже и в помине не видно. Несмотря, кстати, на жару, берег оказался совершенно безлюдным, и это тоже было странно.

С тех пор Аня стала как бы не в себе, рассказывала Таня. Замирала надолго, отвечала невпопад, стала ставить уличные туфли в холодильник, а один раз Таня обнаружила в кастрюле с супом ключ от дома, который накануне они безуспешно искали по всей квартире.

— Да что с тобой? — спрашивала она, но Аня только недоумённо пожимала плечами:

— Музыка же… Неужели не слышишь?

А вскоре Аню начало тошнить по утрам, и очень красноречиво налилась грудь. Таня бы заподозрила беременность, но они всё время проводили вместе, спали в одной комнате, ходили парой в магазин… Кого и где бы могла повстречать Аня, да ещё и влюбиться настолько, что допустить так близко?

Но через несколько месяцев полез живот. И это уже никак не скрыть. Он становился всё больше, а лицо Ани — всё худее и синее. Глаза, провалившиеся в коричневые тени, жутко блестели из них нездоровой радостью.

И этого не могли не заметить родители. Они схватились за головы, потом — за Аню, и поволокли её к врачу. Диагноз был ясный и неотвратимый: седьмой месяц.

Кричали почему-то на Таню. За то, что не уследила. Хотя она и родилась раньше Ани всего на год, но номинально числилась старшей. В пропахшей валерьянкой комнате держали семейный совет. Постановили: рожать, хотя и так ясно, что деваться некуда. Седьмой месяц. Шутка ли?

Когда постановили, несколько успокоились. Мама даже как-то повеселела, кинулась зачем-то искать старые игрушки девочек, рассуждать, какие на первое время нужны кроватка и пелёнки.

А ночью Аня пропала. Таня не слышала, как она поднялась с постели и вышла из комнаты, а потом и из дома. Нашли её уже ближе к вечеру. На всё том же проклятом диком пляже. Талия у покойницы опять стала тонкой, как до беременности, а на лице застыло неземное, счастливое выражение.

— Я до сих пор так и не поняла, что случилось тогда, — сказала журналисту Таня. — Не понимаю и всё. В голове не укладывается.

Второй случай был очень похожий, молоденькая сотрудница местной библиотеки умненькая серая мышка в очках с классической грубой оправой услышала прекрасную песню, когда ходила рисовать какие-то пейзажи на берег реки. Из близких у неё в Яруге имелась только коллега, подходящая по возрасту, девушки приехали по распределению из вузов других городов. Коллега и рассказала журналисту, что подруга изменилась в одночасье, тоже стала рассеянной, задумчивой, улыбалась некстати и всё время пыталась напевать какую-то мелодию.

Закончилось так же. Только рассказчица заметила внезапную тошноту у подруги раньше, чем Таня у сестры, и пыталась заставить сделать аборт. Библиотекарша стояла за будущего ребёнка насмерть, не слушая никаких разумных доводов, и та отступила. А потом девушку нашли на берегу у вышки. Уже без плода и со счастливым выражением на лице.

Журналист утверждал, что в 1985 году было три таких случая. Но Гордей вдруг понял: нет, по меньшей мере, четыре. Ещё Лара Эльман, мать Ниры.

Он не мог поверить в сладкоголосого утопленника, и даже если на секунду допускал нечто подобное, то точно знал: от призраков не могут рождаться дети. Если духи и существовали, то в какой-то иной плоскости, может, там и имелись возможности для сладострастного слияния с девушками, но зачатие — увольте — вопрос сугубо земной и материальный.

Для рацио Гордея оставалась лазейка. А если какой-нибудь псих накачивал девушек психотропными веществами и насиловал при взаимном удовольствии? А после девушки, подсевшие как наркоманы на волшебные ощущения, искали испытанное наслаждение до полной потери самих себя. Это могло быть что-то вроде веселящего газа, например. Надо поискать заметки по теме, отметил про себя Гордей.

Оставался один вопрос: а как же Лара? Почему не сошла с ума после той выпускной ночи? Веди она себя странно, Кэри точно это бы заметила. Кэри… Конечно. То, что отличало Лару от подавляющего числа женщин, живущих на планете Земля: она не имела никакой зависимости от мужчин. Ни физической, ни моральной, ни материальной. Она любила отнюдь не платонической любовью свою подругу Кэри, и, поддавшись один раз действию неизвестного вещества, вернулась к ней. Суть Лары не впала в зависимость от сексуального мужского голоса, и всего того, что следовало далее.

Гордей аккуратно отложил газетные вырезки в сторону и взялся за рукописи Сергея Викторовича.

Половину из них составлял уже знакомый Гордею рассказ — грубая, почти дословная расшифровка диктофонной записи, а затем следовало всего два хаотичных наброска. Очевидно, дед пытался сформулировать свои мысли по поводу легенды о «сладкоголосом певце». Получилось у него довольно смутно.

«Если бы существовал на самом деле такой феномен, он должен был пользоваться телом материального человека. Иного объяснения я не вижу. Стень находит червоточину в душе намеченного носителя и с помощью своей „песни“ просачивается в него. Несчастный утрачивает способность сопротивляться, и стень окончательно пробирается в его душу и тело. Они сливаются, становятся единым целым»

«Это то, что может переместиться из одного физического состояния в другое с лёгкостью, которая нам кажется нереальной. Голос становится телом, камнем, водой или огнём: будто человек переходит из одного дома в другой. Музыка, запах, кожа и кости — ничто не имеет преград для стени. Наверное, как и время. Стень не может быть до или после. Время для неё и течёт, и стоит одновременно»

«Заводская столовая, утопленник пел в хоре, который собирался там вечерами. Кажется, здание столовой гораздо старше, чем сам завод. Узнать, что раньше находилось в ней…»

Недописанное предложение Сергей Викторович несколько раз жирно подчеркнул.

Это был последний листок в папке с надписью «Стень».

Гордей вспомнил свои ощущения, когда он смотрел на новую Кайсу. Как будто её тело стало домом, а из глаз-окон его смотрел кто-то другой. То ли гость, то ли квартирант, то ли новый владелец этого жилья.

«Приходила то ли Нира, то ли Кайса», — сказал Мика. «Она спросила: 'Кто ты?», — сказала Полина. «Перстень мне подарила Нира», — сказала Кайса.

Он боится её. Эту новую Кайсу. До мистической, необъяснимой жути боится. Хотя она стала лёгкой, весёлой, страстной… Но слишком.

За долгие годы на скорой он научился отстраняться от чужих страданий, не теряя при этом дозированного вежливого сочувствия. Это необходимо, чтобы не тащить чужое горе в собственный дом. Он думал, что, если будет следовать этому правилу, его пространство останется чистым. Маленький островок безмятежности и отдыха среди бушующих вокруг волн страстей, боли и безнадёги.

Но случилось страшное. Ужас появился не извне, а образовался в самом доме. Доме Гордея.