«Неужели люди, которых никогда не любили, превращаются после смерти в котов?» — почему-то думал Гордей, направляясь к «Лаки».

Он имел в виду Тиму-Булена, но, конечно, думал так совершенно безотносительно к реальности. Метафизически и символически.

Общей для всех истины не существует. Просто потому, что каждый видит то, что хочет. Можно искать в любой мелочи мистические знаки, а можно в самом невероятном событии докопаться до реальных его объяснений. Гордей предпочитал второе. Если ему удастся поймать этого неуловимого оборотня и как следует поговорить с ним, всё станет ясно.

Жаль только, что приходится действовать в одиночку. Эд пропал, а Мика ещё не пришёл в себя окончательно. И Гордей уже несколько притомился придумывать реальные оправдания странным событиям, а помощи ждать не приходилось.

Воровато оглядываясь: не видит ли кто, он обошёл здание бара с порядком обветшавшей парадной стороны, минуя вывеску «Продаётся». Снег, активно плывущий последнюю неделю, почти везде стаял. Площадка перед баром даже успела подсохнуть. Но на заднем дворе в вечной тени слепых руин заброшенного завода ещё толпились серые, грязные сугробы.

Гордей заходил в «Лаки» с заднего двора всего один раз, восемнадцать лет назад, и то его вела за собой Нира. Он помнил этот путь менее чем смутно, в памяти всполохами возникали куски коридора и тут же исчезали, поглощённые тьмой прошедшего времени.

С этой стороны окно было всего одно: небольшое и высокое, но не настолько, чтобы через него так уж трудно залезть внутрь. Мысль попасть в «Лаки» таким образом почему-то казалась Гордею менее преступной, чем выбив дверь. Хотя в юридических тонкостях подобного рода ему не приходилось разбираться до сих пор.

— Через окно, наверное, не так криминально, как со взломом, — прикинул он.

Когда-то отец учил Гордея вещам, которые, по его мнению, могут пригодиться в жизни настоящего мужчины. В том числе — карабкаться по вертикальной плоскости. Азы премудрости маленький Лёша Гордеев постигал на искусственной альпинистской скале для тренировок пожарных.

Конечно, проникновение в чужой дом с корыстной целью не входило в планы отца. Он и представить себе не мог, что Гордею навыки понадобятся именно один единственный раз и в таких обстоятельствах.

С точки зрения «покорения альпинистской стены», этот штурм выглядел довольно простым. Но и Гордей уже был далеко не юркий малец.

Оказалось, что тело ещё помнило заученные движения. Правда, минут пять оно сопротивлялось, и Гордей пару раз свалился, хорошо хоть не с приличной высоты. В конце концов, он добрался до окна, уже приготовившись выбивать стёкла, но к его радостному удивлению, фрамуга отворилась сама, от одного только касания. Перевалившись через подоконник, Гордей упал вниз, на холодный и сырой пол. В глазах стало темно, но не от того, что он ударился, а по вполне объективным причинам: свет в эту бетонную коробку поступал только сверху. Из того узкого, словно прищуренного окна, через которое Гордей и попал сюда, и скудного освещения явно не хватало на весь это склеп.

Мысль о гробнице сразу пришла ему в голову, как только Гордей очутился внутри. Промозглая влажность, тёмная сырость — живые люди сторонятся подобных мест. И самого Гордея в нечто такое могли втянуть только чрезвычайные обстоятельства.

Он сориентировался, быстро поднимаясь с неприятно выстуженного пола. Входная дверь с заднего двора должна быть правее окна. Из служебного холла, насколько он помнил, лестница ведёт вниз, в полуподвальные помещения. Склад, хозяйственные комнаты и прачечная. Затем — гримёрки для стиптизёрш и приглашённых исполнителей более «высокого жанра», комнатушки, наскоро разделённые хлипким гипсокартоном из ещё столовского пищевого цеха. Еду в «Лаки» не готовили, привозили закуски, которые оставалось только разогреть, и всё, что касалось кухни, отмерло за ненадобностью.

Если он свернёт вправо и пройдёт по коридору, подсвечивая мобильным или фонариком на брелоке для ключей, то… А что Гордей тут надеялся найти? Для чего взял грех на душу и проник несанкционированно на чужую частную собственность?

Конкретно он сильно сомневался, что вот тут же найдёт спрятавшегося в чреве «Лаки» Булена и вытрясет из него правду, что за чертовщина тут творится, но твёрдо знал, что должен хотя бы попытаться это сделать.

А ещё…

Кто-то таился в зловещем «Лаки», выставленном на продажу.

Гордей кожей чувствовал, что сейчас он в доме не один. Это не пугало, нет. Странным образом раззадоривало, возбуждало, впрыскивало адреналин. Гордей вдруг превратился в юнца, впервые летящего на свидание. А если ещё вернее: крутолобым, глупым от избытка молодости и силы щенком, мчащимся за белкой.

Он, сдерживая себя, чтобы не побежать, осторожно свернул направо и, как ожидал, очутился на тёмной лестнице. Не длинной — всего несколько ступенек, но свалиться в полной тьме совсем не хотелось. Гордей знал, как люди умудряются пострадать, даже упав с невысокой табуретки. Он включил телефон и пошёл вниз, а потом вглубь, стараясь наступать ровно туда, куда падало смутное пятно дёргающегося света.

Как ни старался Гордей двигаться тихо, у него это получалось очень плохо. Что-то скрипело под ногами с каждым шагом, потрескивало справа и слева. Пол казался неровным, он вспучился местами от времени, и Гордей даже видел, как в небольшом пятнышке света от мобильника клубится лёгкий, сверкающий туман.

Он шёл по тёмному коридору уже минут пять, когда вдруг послышался невнятный посторонний шум. Звук плыл откуда-то впереди и чуть сбоку, по касательной. То ли журчал ручей, то ли где-то быстро и сбивчиво говорили. Гордей остановился, насторожённо прислушался. Теперь он понимал, что это плыла песня, мелодия, в которую вплетались слова, но голос, выпевавший перекаты фраз, казался не совсем человеческим. Как будто отражалось дальнее, убегающее в иные миры эхо, а сам первоисточник звука испарился, пропал, никогда не существовал. Остались только отголоски.

Мог ли петь Булен-Тима? Гордей решил, что, кроме него, это здесь делать больше некому, и сама манера дурацкого бармена произносить звуки очень подходила этой песне.

Гордея опять охватил азарт. Осторожность совсем покинула его, и он рванул, то и дело натыкаясь на стены, вперёд. Буквально в несколько прыжков преодолел большую часть коридора, и песня становилась не то чтобы громче, но точно — яснее и внятнее.

Звук шёл от одной из гримёрок. Полный уверенности в своей правоте Гордей рванул дверную ручку с такой силой, что задрожали хлипкие перегородки. Свет от большого переносного фонаря, зацепленного на старинной рогатой вешалке для верхней одежды, ослепил его, усиленным отражением зеркала.

Здесь было ещё холоднее, чем в коридоре, влажная промозглость тут же радостно рванула в Гордея, забралась под одежду, мгновенно заколола во всём теле.

Он машинально прикрыл лицо ладонью, а когда смог наконец-то проморгаться, то увидел перед собой кислотно-аляпистое существо. В глаза сразу бросался ядовито-изумрудный цвет лосин, плотно обтягивающих сухие мужские ноги. Разноцветная рубаха-разлетайка а-ля «наркобарон Дон Педро на отдыхе» свисала как с плечиков для одежды, словно под ней совсем не было тела.

Существо сидело перед большим туалетным столиком, венчавшимся пыльным трюмо, и половину лица незнакомца закрывала пронзительно-зелёная чёлка. Она даже не шелохнулась, когда сидевшее нечто вскинулось на скрип двери.

— Что⁈ — закричало оно, и мелодия, лившаяся из этой гримёрки, прекратилась. — Кто⁈

— Патрик? — почему-то спросил Гордей.

Когда до Гордея донеслось это «что», он сразу понял: перед ним вовсе не Тима-Булен, хотя голос, очеловечившись, показался знакомым.

— Какого чёрта⁈ — вскрикнуло существо ещё раз, пристально вглядываясь в темноту, из которой появился Гордей.

Оно не было ирреальным, по крайней мере, не какой-то сущностью из ужастиков, прекрасно чувствующей себя в темноте. Из-под зелёной чёлки Гордей не мог различить глаз и вообще — лица, только по искусственному, капроновому отсвету от волос почувствовал, что это парик.

От существа тянуло страхом, и Гордей поднял две руки вверх в примиряющем жесте. Всего-навсего перепуганный шизик, забравшийся в заброшенный бар. Может, он фанател от стрип-девочек, а «Лаки» всё ещё оставался легендой танцев у шеста. Не хватало, чтобы этот ядовито-зелёный впал в истерику.

— У меня нет дурных намерений, — стараясь смягчить голос почти до шёпота, произнёс Гордей. — Я…

Сказать «мимо проходил» — глупее не придумаешь. Но что-то нужно было говорить — ровно, спокойно и без остановки. Погасить зарождающийся припадок, чем бы он ни был вызван.

— Я тут просто кое-кого ищу… Вы не видели местного бармена? Он белобрысый такой, совсем белый, а глаза — очень синие?

— Гордей? — вдруг удивлённо, но уже вполне спокойно спросило существо, откидывая капроновую чёлку с глаз.

— Твою ж мать, — охнул Гордей.

В сильно накрашенном лице он разглядел образ Эда. Только… С какого перепугу пропавший друг так сильно обвёл глаза, покрыл зелёным веки, а ярко красным — губы?

— Эд, — растерянно произнёс Гордей и сделал шаг в комнату. — Какого чёрта?

— Вот видишь, — ответил совершенно идиотский Эд. — Как оно всё получилось.

Гордей никогда не замечал за Эдом подобных склонностей. Это была даже не транссексуальность. Чудовищно разукрашенный друг не пытался создать женственность, скорее, он напоминал сумасшедшего, пытающегося скрыть свой настоящий облик. Но голос его был вполне нормальным, только очень расстроенным.

— Не знаю, что сказать, — наконец произнёс Гордей. — Честно говоря, я в полном замешательстве. Ты в курсе, что Полина после того, как ты ушёл, помчалась к Ирине Александровне? Если бы я вовремя не приехал, неизвестно, чем для твоей мамы этот взбрык мог закончиться…

— Полина — дура, ты же это знаешь, — чересчур спокойно и буднично произнёс Эд.

Словно они встретились на улице, и на нём был привычный костюм, а лицо не кричало всеми красками ядовитой радуги.

— Чёрт меня дёрнул тогда жениться. Мама настояла. Присаживайся…

Он кивнул на пыльное кресло у второго гримёрного зеркала чуть дальше от входа. Гордей только сейчас заметил, что нелепо застрял прямо посередине комнаты, не зная, куда деть руки.

На кресле кучей громоздились разноцветные бумажные и картонные шляпы, такие старые, что казалось — тронь, и рассыпятся в прах. Гордею трогать их совсем не хотелось, поэтому он прислонился к краю трюмо, столик которого казался не таким пыльным. Видимо, Эд случайно протёр его рукавами своей невероятно кричащей рубахи. Гордей сейчас мог в деталях разглядеть, как по этому великолепию густо и часто рассыпались кривые пальмы и яркие попугаи.

— На самом деле, я тоже не знаю, как всё это объяснить…

Гордей старательно отворачивался, чтобы не смотреть в угольно чёрные глаза друга. Они размазались на поллица, и Эд выглядел, как енот, вляпавшийся мордой в ярко-зелёные и кроваво-красные краски. А чёлка бросала дополнительно изумрудный отсвет на его лицо.

— Начни сначала, — посоветовал Гордей. — Но прежде, чем ты признаешься, что в детских яслях тебя тянуло к куклам вместо машинок, скажи: ты тут, в «Лаки» сегодня встречал кого-нибудь?

— Не было ничего такого в яслях, — слабо улыбнулся Эд, всё-таки отразивший шутку. — А тут я не видел никого… Человеческого. Только какой-то кот шмыгнул у меня из-под ног, когда я пришёл к подиуму. Помню, потому что перепугался до ужаса, от неожиданно даже завопил. Никого тут нет, если бы был, то на мой вопль точно бы отреагировал.

— А чего ты попёрся к подиуму? — спросил Гордей. — Нет, вообще всё-таки начни сначала. Вот это — клоунские тряпки, жуткий макияж и непонятная страсть к заброшенным стрип-клубам.

— «Лаки» — не стрип-клуб, — вдруг обиженно возразил Эд.

— Да ну?

— Это просто очень весёлое место! Ну ты же и сам знаешь! Тематические вечеринки, выступления артистов…

— Львы, клоуны и куропатки… — дополнил Гордей. — В общем, цирк для совершеннолетних. Театр юного зрителя восемнадцать плюс.

Удивительным казалось и возмущение Эда, и то, каким обиженным тоном он сказал «вечеринки, артистов». Хотя до момента, пока Гордей не обозвал «Лаки» стрип-клубом (но по сути бар таким и являлся), это был вполне привычный Эд. Только неудачно вырядившийся. А сейчас в нём словно заговорил кто-то чужой.

Гордей непроизвольно вздрогнул. Ощущение казалось таким же, как в последнее время, когда Кайса вдруг выдавала совершенно несвойственные ей реплики и реакции на события.

— Ладно, — сказал Эд. — Забыли. Наверное, я болен. Накатывает странное ощущение. Чувствую, как кровь вскипает, становится горячей такой, изнутри жжёт. В голову кидается жаром, я начинаю истерить словно тётка на гормонах. И меня… тянет сюда. Не знаю, что именно. Тянет и всё. Прихожу, надеваю этот ужасный прикид. Нашёл в ящичке будуарного столика какую-то старую косметику, зачем-то размалёвываю себе лицо и… Не смейся, ладно, но принимаюсь танцевать у шеста. Вот тогда только отпускает. Становится легче. Будто выпил водки и попустило. Как-то так…

— И давно ты…

— В том-то и дело… В том-то и дело, — задумчиво произнёс Эд, разглядывая своё безобразное лицо в зеркале с какой-то невероятной тоской.

— Что — в том-то и дело?

— А то, что началось это всё, когда Нира…

— Вернулась?

— Нет. Когда второй раз умерла.

То, что рассказал Эд, имело привкус невидимого для остального мира безумия, которое Гордей чувствовал в Кайсе. А потом — в Мике. И теперь — в Эде.

Сначала Эд был счастлив. Он не думал, как Гордей о странностях Нириного появления, не старался ни в чём разобраться. Просто наслаждался ощущениями, нахлынувшими с возвращением своей первой любви. Он снова был молод, горяч, готов на безумства и подвиги. Кровь бурлила, голова отключалась — прекрасное опьянение юностью, которое Эд уже порядком подзабыл.

И когда Нира вдруг посмотрела на него тем самым, особенно заинтересованным взглядом — а его ни с чем не спутаешь, — это было ещё одно чудо, сорвавшее ему крышу окончательно.

Эд потерял голову. Никогда Нира не замечала его вот так, заключая в круг, известный только им двоим. Никогда не пожимала горячей лихорадочной ладонью под столом его колено. Они сидели, как и прежде вчетвером, говорили о чём-то, вспоминали былые дни, а пальцы её скользили выше и выше по бедру, пощипывая кожу сквозь джинсы, выжигая линию, которая острым концом целилась прямо в напряжённый пах. Эд уже даже не слышал, о чём шла непринуждённая беседа, он весь превратился в эту линию, напрягся как струна, ему казалось, что он звенит от малейшего движения воздуха в полутёмном баре.

— Булен, — Нира крикнула в сторону стойки, и пальцы замерли, а потом пропали с его джинсов, и Эд чуть не застонал теперь уже от разочарования.

Она с досадой повернулась к бару и заметив, что странного Булена там нет, поморщилась.

— Подождите немного, я принесу ещё коньяка.

И, скользнув по Эду затягивающим взглядом, поднялась из-за столика.

— Этот мальчишка опять отправился ловить мышей, — пошутила Нира, и все засмеялись.

Только недавно Мика сказал, что Нирин бармен чем-то напоминает ему кота, и Нира пришла в восторг от такого сравнения. Впрочем, она приходила в восторг от всего, что они говорили. Это было странно и непривычно, но столько лет прошло, и им приходилось теперь словно знакомиться заново.

Она отправилась куда-то вглубь темноты, сгущавшейся за стойкой, и Эд вдруг стремительно поднялся:

— Я пойду помогу ей…

А Мика и Гордей даже не заметили, так увлечённо говорили между собой…

* * *

— Постой, — удивился Гордей. — Когда такое было?

Он в упор не помнил этого эпизода. С момента возвращения они встречались с Нирой три раза, а в последний на вечеринке в честь открытия, прямо перед её смертью.

— Так, когда мы пришли второй раз, она ещё всем раздала такие красивые открытки-приглашения. «Лаки» возвращается и всё такое.

— Не было приглашений, — твёрдо сказал Гордей. — Это я бы точно запомнил. Она нам сообщила об открытии без всяких лишних экивоков. И чтобы вы вдвоём отправились в подсобку… Ты ври, да не завирайся.

В тот самый вечер, о котором рассказывал Эд, и в то самое время, которое друг имел в виду, Гордей с Нирой долго говорили наедине под «поцелуйными» тополями. Нира не могла быть одновременно и с ним на улице, и целоваться с Эдом в коридоре чёрного хода.

И с Микой, утверждающим, что Нира в то же самое время обольщала его, не могла.

— Ты просто не помнишь, — упрямо повторил Эд. — А приглашение я тебе потом покажу. Я его в старых книгах от Полины спрятал. На память.

* * *

Он отправился тогда за Нирой в темноту и сырость, сразу почувствовал странную подвальную влажность и даже успел удивиться. Если тут находится склад, то почему так промозгло? Разве продукты и классный алкоголь хранят в таком мокром месте?

Он уже почти ничего не видел в сгустившейся темноте, шёл за её дыханием и шелестом лёгких шагов. Нира передвигалась в этом мраке на удивление свободно, наверное, вела память тела, которая с детства запечатлела в себе все повороты здания.

Когда она внезапно остановилась, Эд по инерции чуть не сбил её, но тут же схватил в охапку ждущими руками, одновременно не давая упасть и желая забрать всю себе, присвоить, слиться.

Поцелуи сначала были короткие, жалящие, а потом они слились в один длинный, бесконечно длинный поцелуй. Он был наполнен влагой, жизненными соками, но почему-то чем дольше поцелуй длился, тем более ненасытным становился Эд. Он чувствовал себя иссохшим деревом, руки-ветки, обнимающие Ниру скрипели, и трещали ноги-корни, которыми Эд врос в каменный сырой пол. Хотелось пить, всем телом, каждой клеткой кожи впитывать жизненную влагу.

Он хотел что-то сказать, но мгновенно растрескавшиеся губы не смогли издать ни одного членораздельного звука, вырвался только какой-то скрип, а следом — шелест его рубашки, упавшей прямо на пол. Сухое дерево, скинувшее листву, жаждало дождя, чтобы вновь расцвести.

Дальнейшее Эд помнил смутно, как в тумане. Длинный поцелуй, самый лучший, который когда-либо происходил в его жизни, а затем — провал. Вынырнул из пучины страсти только на следующий день, и то — словно не полностью, а огромная часть его разума осталась там, в тёмном и влажном коридоре «Лаки».

Эд будто всё время находился в опьянении, но не в радостной его стадии, а сразу в том состоянии, когда все кругом кажутся врагами и хочется разнести к чертям собачим опостылевший мир. А когда доходил до высшей точки кипения, вдруг обнаруживал себя, танцующим у шеста в «Лаки». А всё остальное, происходящее между этими «стриптизными» проблесками, было тягуче-непонятным.

— Вот и всё, — как-то совершенно безнадёжно закончил Эд. — Не знаю, что это за болезнь такая. Наверное, нервы или психика, да? Я думаю, может, от таблеток, которые пил, ну, чтобы это…

Он смутился.

— Когда Нира вернулась, я тренироваться стал, гири, отжимания там… Сначала — дома, затем хотел в качалку записаться. Не успел, как-то навалилась эта хрень… А таблетки купил, чтобы мышечную массу и всё такое…

Гордей покачал головой.

— Я не думаю. Всё, конечно, может быть, только… Ты знаешь, чей это костюм?

Эд как-то сжался весь, побледнел даже за слоем грима, щедро облепившего его лицо.

— Нннет…

Он выпалил это слишком торопливо, и Гордей понял: знает.

— Вспомни, Эд, — ласково сказал он. — В тот вечер, восемнадцать лет назад. У шеста танцевал парень в точно таком же костюме и парике. Патрик, безобидный фрик с отклонениями в развитии. Вернее…

Он замешкался. Всё было сложно, а теперь становилось и вовсе невыносимо запутанным.

— В общем, я узнал кое-что недавно. В тот вечер у шеста, кажется, был уже не Патрик, кто-то другой, притворяющийся им…

Гордей решил пока не говорить и без того чересчур растерянному Эду, что Патрик к тому времени замерзал совершенно голый на берегу скованной льдом Яруги. Он хотел успокоить друга, но никак не мог заставить себя протянуть руку, чтобы потрепать Эда как обычно за плечо. Это существо, которое говорило как Эд и даже изредка напоминало друга, вызывало у него жалость пополам с омерзением.

Гордей вообще с детства не любил ряженых. Тех, кто даже в шутку и на потеху публике выдаёт себя за кого-то другого. И если к женщинам он относился снисходительно, то мужиков в подобном обличии старался обходить десятой дорогой.

— Знаешь, — сказал он Эду, так и не дотронувшись до него. — Ты бы это… Как тут умываешься, когда заканчиваешь своё… представление? Сними грим и тряпки, а? И мы поговорим. Ты же голодный, наверное, если уже сутки тут торчишь?

Эд понял, что Гордею невыносимо на него такого смотреть. Он сжался виновато, но покачал головой.

— Ещё не время, — ответил тихо и упрямо. — Я знаю, что ещё не время снимать маски.

— А ещё ты знаешь Патрика, — твёрдо сказал Гордей. — И не ври мне. Давай, снимай свою эту… маску «ничегонезнания».

Эд съёжился ещё больше, стал совсем какой-то крошечный. Маленький стрип-клоун со старческим размалёванным лицом.

— Ну да, — произнёс он сквозь силу, неохотно. — Только… Это, между нами, ладно? Я не очень горжусь тем, что сделал, когда был пацаном.

— И ты тоже, — вздохнул Гордей, уже ничему не удивляясь.