Гордей не спал всю ночь.

Ворочаясь с боку на бок, искал объяснений. Но те, которые ему приходили на ум, облегчения не приносили.

К рассвету в мыслях Гордея всё ещё царила сумятица. Единственное, что он мог сейчас придумать — поехать в «Лаки». Если этот Булен-Тимофей и оставил какую-нибудь зацепку, то только там. Гордей понимал, что не успокоится, пока не разгадает тайну. А главное, не сможет отделаться от этой истории, если не выяснит, зачем возвращалась Нира Эльман. И… Она ли вообще это была?

Кайса оставалась в стационаре ещё, по крайней мере, до вечера, и Гордей позавтракал самостоятельно. Сварил кофе, с гордостью отметив, что получается у него очень даже неплохо. Набрал Мику. С новым утром ушла злость, проснулась совесть: всё-таки он оставил друга в незнакомой компании.

Мика не отвечал долго, а когда в телефоне раздалось приглушённое «Ну…», звучало так глухо, словно он говорил сквозь подушку.

— Ещё дрыхнешь с бодуна? — констатировал Гордей. — Вчера нехило…

— Ты вовремя, — вздохнул Мика, и голос его утонул в каком-то странном треске, а затем — долгом гуле.

Гордей слышал, что подобный эффект бывает, если телефон ставят на прослушку. Но кому мог понадобиться абсолютно непримечательный Мика, у которого в силу склада характера и образа жизни не могло быть ничего интересного?

— Что у тебя там за помехи? — удивился Гордей. — Ты дома?

Гордей различил в гуле какие-то голоса, кажется, это не технические помехи, а кто-то яростно тусит в Микиной квартире.

— Ты не один?

— Почему? — удивился Мика. — Один. Я всегда один.

— Просто плохо слышно. Словно ты на гулянке или говоришь с того света.

— Я как раз туда собираюсь, — неожиданно чётко и ясно ответил Мика. — Хорошо, что ты позвонил. Настоящий друг чувствует, когда нужно.

— Э, — Гордей поморщился от несвойственных Мике сантиментов. — Ты кончай там чудить…

Он вдруг вспомнил Микино вчерашнее странное: «Я — следующий» и заволновался уже всерьёз.

— Кончаю… — сказал тот, и мобильный замолчал.

Гордей, чертыхаясь и ненавидя весь свет, полез искать ключи от Микиной квартиры, которые тот оставил ему на случай, если потеряет свои. А он ещё хотел подключить протрезвевшего Мику к поискам Эда…

Кайса в отделении пограничных состояний, Рита Облако — в могиле, Эд пропал, а теперь Мика говорит очень непохоже на себя. Ситуация становилась не просто странной, а уже предельно опасной. Что с ними со всеми происходит?

Гордей, приговаривая абоненту, который стал недоступен: «Только не дури», перерыл все ящики своего рабочего стола, когда наконец-то нашёл в самом углу кольцо с двумя ключами и чипом от подъезда.

Он выскочил во двор, завёл машину и рванул по удивительно тихому городу, только из-за этой немноголюдности вспомнив, что сегодня — выходной. Отпуск всё-таки выключает из жизни, забываешь числа и дни недели.

Гордей с трудом припарковался среди туго наставленных машин во дворе серой девятиэтажки, цифры на домофоне даже набирать не стал. Воспользовался чипом, который, к счастью, оказался действительным. Связка валялась у Гордея уже несколько лет, домофон вполне могли сменить.

Он не стал дожидаться лифта, третий этаж — пустяки даже с медицинским оборудованием и с носилками, Гордей привык и не к таким забегам. Даже не запыхался, сразу нажал на кнопку звонка. Из-за двери послышалась брякающая трель, разнеслась по запертой квартире.

Мелодия звонка ещё не иссякла полностью, а Гордей уже поднёс ключи к замочной скважине. И тут же услышал: с той стороны прошуршали мягкие шаги. Кто-то остановился около двери и громко дышал, очевидно, рассматривая площадку в глазок. Даже сквозь металлический лист доносились неуверенность и страх. Гордей отступил, позволяя себя рассмотреть, и громко произнёс:

— Это я, Мика, я…

Но там всё так же дышали, не двигаясь.

— Не дури! Открывай, или я сам, ты мне ключи оставлял, помнишь? И задвижку выбью. Просто покажись, что ты в порядке, и отстану.

Дыхание прервалось. Затем вдруг послышался негромкий и быстрый лязг задвижки. Из тёмной щели высветился глаз. Гордею на секунду стало жутко: у Мики глаза зелёные, как у большинства рыжих, а этот полнился синевой неба.

— Всё в порядке, — прошептал глаз.

Так бесцветно, что невозможно определить, кому принадлежит голос.

— Мика — это ты? — глупо спросил Гордей. — Впусти. На секундочку. Клянусь, не зайду дальше коридора, если ты не один…

Ему сейчас пришла мысль, что женщины с автобазы Облака уделяли вчера пьяному Мике очень уж повышенное внимание. Возможно, одна из них помогла добраться другу до самой кровати. И из солидарности в ней же и осталась.

— Иди уже, всё хорошо, — опять глухим шёпотом произнёс то ли Мика, то ли кто-то чужой в его квартире.

Гордей ломанулся в образовавшуюся щель, но опоздал буквально на долю секунды. Дверь захлопнулась, отдавая больно в локоть.

— Сказал же — всё хорошо…

Послышались те же шаркающие, но теперь удаляющиеся шаги. Гордей рассвирепел. Он кинулся на дверь с ключами наперевес, как средневековый рыцарь с копьём на дракона. Думал, придётся ломать, и преисполнился решимости сделать это, несмотря ни на что. Но дверь оказалась незапертой, да ещё и открывалась странно — вовнутрь, так что Гордей со всей дури влетел в коридор. Не успев притормозить, он пробороздил прихожую и врезался в косяк входа в комнату.

Но перед ним открылось настолько странное зрелище, что Гордей даже не почувствовал боли, и шишку, мгновенно надувшуюся на лбу, тоже не заметил.

В комнате было темно и душно. Наглухо закрытые портьеры не пропускали ни единого луча весеннего солнца, буйствовавшего на улице. Из-за резкого перехода во тьму в глазах заплясали зелёные зигзаги: зачем-то по углам комнаты Мика расставил свечи и зажёг их все сразу. Запах расплавленного воска мешался с сухим, травяным, тут же запершило в горле и захотелось откашляться. Пучки знакомого сухостоя, что заполонили и его дом, свисали в нитяных коконах над пламенем свечей.

И запах этот, и обстановка… Он не сразу заметил довольно большого Мику, лежащего на полу в самом центре свече-травяной пентаграммы. Сначала Гордею показалось, что друг уже мёртв, но, когда он приложил пальцы к ключице, оказалось, что тот дышит. Причём редко и спокойно. Как в ненормально глубоком сне.

За спиной сидящего у Мики Гордея раздался какой-то невнятный шорох. Что-то стремительное и еле уловимое промелькнуло светлым пятном в прихожую. Не отбрасывая тени. Гордей вскочил, чтобы догнать то ли вора, то ли ещё кого, непонятного, но точно находящегося в доме Мики несанкционированно. Схватил один из подсвечников потяжелее, из тех, что попались под руку.

По ногам прошлось ветерком, скрипнула входная дверь, а затем с треском захлопнулась. То ли прокатился по полу шорох шагов, то ли сквозняком прошуршало.

Гордей задвинул защёлку, прошёлся с разведкой в кухню и ванную — на случай, если невнятный посетитель шарился по чужой квартире не один. Никого больше не нашёл.

Он распахнул тяжёлые портьеры и настежь открыл окно, задул все свечи и, сбросив со стен, со злостью потоптал связки сухостоя. Постепенно душный запах рассасывался, уступая место вполне бодрой апрельской прохладе.

Потом Гордей принялся хлестать Мику по щекам, чтобы вывести из этого странного… Не сна, не обморока. Дурмана. И в глазах друга, которые он открыл спустя долгих минут двадцать, стояла наркоманская муть.

— Дебил! — в сердцах прорычал Гордей, скорее самому себе.

Он не был уверен, что Мика его вообще слышит, а не то, что понимает смысл слов.

— Ты чего устроил? Свечки, травки… Благородная девица на смертельном одре… Мудак!

Это не укладывалось в голове. Непробиваемый, самый твердолобый и толстошкурый в их компании Мика впал в пошлую, истеричную трагедию. «На тот свет». Ну надо же…

— Тебе только букетика в руках не хватает, — сказал уже спокойнее Гордей, когда увидел, что взгляд Мики становится осмысленным. — И красного платья…

— Чего? — Мика попытался привстать, но тут же откинулся обратно. — Голова кружится… И в ней словно молотком бьёт.

Пожаловался.

— Зачем платье? И красное…

— Голова кружится, потому что надышался какой-то гадости. А красное платье…

Гордей задумался. И в самом деле, причём тут красное платье? Наверное, видел в кино. Перед глазами стояла картинка: девушка в длинном балахоне цвета крови лежит на ложе, окружённом свечами, а в руках у неё — такой же ярко алый букет.

— Впрочем, неважно. Я сейчас воды принесу, нужно пить больше. А лучше — сладкого, горячего чая…

Он вскипятил чайник воды, с трудом нашёл на кухне пакетики «Эл грей» и сахар.

Когда Гордей вернулся с большой кружкой горячего чая, Мика уже пришёл в себя. Не совсем, конечно, вид у него оставался всё ещё более дурацкий, чем обычно. Но, по крайней мере, он встал с пола и переполз на диван.

— Что случилось? — спросил Гордей, наблюдая, как Мика морщится, мелкими глотками проталкивая в себя кипяток. — Чего это ты?

— Я?

— Именно ты! Сказал, что собираешься на тот свет, я подорвался, сразу приехал, а тут такое… Кто-то ещё шарился по квартире, помнишь?

— А кто его знает? — непонятно ответил Мика. — Что-то случилось, наверное…

Он задумался. Обвёл непонимающими глазами комнату с опрокинутыми свечками и засыпанную сухостоем.

— Вспомнил! Они пришли… Она и парень. Я его точно в «Лаки» видел!

— Кто она? — разговор получался трудный.

— Так Кайса же твоя. Или Нира. Кто-то из них.

Гордей глубоко вздохнул. Спокойствие, только спокойствие.

— Кайса в больнице со вчерашнего дня, — пояснил он. — А Нира умерла. Теперь уже точно. Так кто к тебе пришёл?

— Прямо с утра, — пояснил Мика. — Не совсем с утра, я после вчерашнего… В общем, не знаю, сколько времени, когда проснулся. Нет, не сам, они разбудили. Тарабанили, пока не встал. Думал, дверь вынесут. Открываю, а там, на пороге. Она и этот… Бармен из «Лаки».

— Булен? — выдохнул Гордей.

Не зря ему показался знакомым глаз, светящийся в дверной щели. Вернее, даже не глаз, а ощущение. Тогда повеяло этим самым кофе, который, как теперь явно понял Гордей, всегда сопровождал бармена-охранника. Именно ощущение. Гордей почувствовал, как скрежещет высохшая осока, пробивая путь тополям сквозь каменные стены «Лаки». Вот это вот всё. Острота, душный сухостой, пыльная горечь, колышущийся студень…

— Сделай ещё глоток, — предложил он Мике. — Передохни, а потом скажи внятно: что бармен из «Лаки» от тебя хотел. И с кем он всё-таки пришёл, если не один.

— Они расположились, как у себя дома, — Мика не стал брать передышку, продолжил сразу. — Или нет… Стучало у меня в голове, а они и так уже в комнате находились? Чёрт, не помню. Бармен точно был, а вот женщина… То мне кажется, что это Кайса, а потом вспоминаю: да, нет же, Нира. Всё плывёт как в тумане. Наверное, из-за этого сена…

Мика кивнул на растоптанные Гордеем пучки высохшей травы.

— Это они принесли, наверное, с собой. И свечи… Гордей, у меня отродясь такого барахла не водилось! Чёрт, откуда это всё?

Он даже скривился. Наверное, только сейчас понял про платье и букетик.

— И этот Булен мурлыкал, знаешь, он так странно говорит… И я даже не удивлялся, что они вот так вломились, будто сам пригласил. А парень начинает мурлыкать прямо в мозг, как понимает моё одиночество, и что сам — из детдомовских, и никого у него не было, и любви он, как и я, никогда не знал. Ты же знаешь, я — сирота, жил у тётки троюродной из милости, она меня едва терпела. И в самом деле — никогда не понимал, что такое эта любовь… К Нире всегда стремился, потому что чувствовал… Как бы маячок такой: подойди ближе и поймёшь, как должно быть. Словно на двоих в ней всего этого…

— Глупость какая, — произнёс Гордей. — Вон тебя как Ритка Облако всю жизнь любила. Каждый об этом знает.

— Не-е-е, — махнул рукой Мика. — Она — как я. Пустая, просто хотела меня использовать. Для статуса замужней. Не то, мелодии в ней не было. Такой, как в Нире…

Спорить сейчас на тему, каким образом покойная Ритка любила Мику, нет смысла. Гордей промолчал.

— Вот этот Булен и мурлыкал, словно читал в моей душе, а она сидела и молчала, только глазищами своими смотрела в упор, не отрываясь, всего наизнанку выворачивала. Она выворачивала, а он — читал. И говорил… Чёрте что говорил. О каком-то перводреве, что всех ждёт и любит, и меня тоже… Самый первый тополь, так они сказали — под всей Яругой его корни, а над городом — ветви. Сейчас понимаю, что бред какой-то, а тогда мне казалось это очень значимым, самым важным в жизни.

Мика глубоко вздохнул и выпалил сразу, словно прорывал долгую блокаду, которую много лет таил где-то на самом дне души.

— Но главное, Гордей, они знали, что со мной случилось в тот вечер. Тогда… Ну, ты понимаешь… То, чего никто не знал.

Гордею казалось, он знает о друзьях абсолютно всё. И если Эда он мог ещё подозревать в каких-то скрытых мыслях, то Мика всегда казался прочитанной книгой. От корки до корки и не один раз.

— Я подставил Ниру, — вдруг сказал Мика. — И всё это время думал, что она ничего не знает.

«Подставить» — это совершенно не вязалось с Микой, который в любой ситуации пёрся напролом.

— В тот вечер накануне исчезновения Ниры…

Ну, конечно… Безнадёжно тоскливо подумал Гордей. Конечно, это связано с тем вечером, куда они все снова и снова возвращаются помимо своей воли.

— Мы топтались у «Лаки», собирались на тусовку. Помнишь?

Гордей кивнул. Ещё бы! Ему уже разные люди обмусолили случившееся со всех сторон. Этот вечер как постыдная болезнь: каждый переживал его последствия в одиночку. Видимо, пришла пора посмотреть с точки зрения Мики.

— Ни тебя, ни Эда нигде не было, я курил в тополях, ждал, пока вы придёте.

Они все заблудились в этих чёртовых тополях. Ходили на небольшом пятачке, искали друг друга, но не видели. Словно кто-то заморочил, отвёл глаза.

— И приехали взрослые пацаны на байках. Человек семь. Мотыки поставили, тоже ждали кого-то. Пару-тройку я знал, они с Толяном Риткиным тусовались. Один ко мне подошёл поручкаться, я спросил: они на дискотеку? Он заржал и сказал, что у них — своя дискотека. Ничуть не хуже. А потом… Я увидел, что ты у входа мелькнул, собрался ломануться туда. И… Ниру ещё увидел. Обрадовался, но тут эти гандоны к ней наперерез. Окружили, гогочут. Знаешь, я много раз представлял такую картину… И как я спасаю Ниру, но тут… Что-то ноги связало и руки, голос пропал. Колени подкосились, на землю осел. Ни крикнуть, ни двинуться с места. Только в голове молотится: их много, они взрослые, ну и банда-то с Толяном тусуется, значит, бедовые. Куда я против них? Сижу как идиот в кустах и смотрю, хотя всё вокруг кричит: добром дело не кончится. Она меня не видела, конечно, её эта шарага в плотное кольцо взяла. И… Гордей она сопротивлялась, как львица, попавшая в капкан.

— И ты, когда она вернулась, раздувался, как индюк и играл бицепсами? После всего этого? Словно ничего такого не случилось? И молчал все годы?

Мика съёжился, показалось даже, что прижал уши как кот.

— Впрочем, я тоже…

Гордей в сердцах махнул рукой…

— Э-эх…

— Я думал, никто не знает, — виновато продолжил Мика. — Они мотыки свои завели, на один её умудрились закинуть, когда какой-то чувак подбежал. И опять же: смотрю, как они против него одного сцепились, а сделать ничего не могу. Так и просидел… Сволочь я и скотина трусливая. Чувак тот Ниру отбил, увёл куда-то, а душа моя с тех пор так и осталась сидеть в тех кустах. До сих пор сидит.

— Стоп! — сказал Гордей. — Ты этого чувака, что Ниру отбил помнишь? Он тебе не кажется знакомым? Вот сейчас — не кажется?

Мика вяло пожал плечами:

— Так там темень стояла, в тополях-то, откуда я мог лицо его видеть? Далеко же… Пацанов Толяниных я узнал, только потому что один из них ко мне перед этим подходил. Мразь…

— Чёрт, — сказал Гордей. — Оказывается, Ритка Облако всех так или иначе втянула в эту историю.

— А Ритка-то тут причём?

Гордей не хотел говорить плохо о покойной, но обстоятельства потребовали всё рассказать.

— Она подговорила брата унизить Ниру.

Мика слушал внимательно, по лицу пробегали все оттенки ощущений: от неверия до гадливости.

— Блин, но она же с нами… Слушай, я не любил её за многие вещи, но что такая крыса… Она же тусовалась иногда с нами, Нире боялась слова сказать, в глаза её преданно заглядывала. Вот тебе и…

Мика махнул рукой. Ничего не исправить, и даже наказать подлюгу уже не получится. Ещё и с этим придётся жить.

— А кого ещё? — вдруг спросил Мика. — Ты сказал, она втянула всех. Тебя-то как?

— Я сам свалял дурака, — признался Гордей. — Без участия Облака, что меня, конечно, не оправдывает. Бросился в какие-то глупые ревности и обидки, оставил Ниру одну. Вот как ты, на растерзание.

С каким презрением к нему уголовник Толян сказал «твоя королева»…

— А вот Кайса… Её Ритка вляпала в самую грязищу. Заставила выманить Ниру к месту, где поджидала эта банда.

— Да ну? — кажется, Мике стало легче, что не он один оказался замаранным.

«Несчастья многих — половина утешения», где Гордей слышал такое?

— Ну да, — подтвердил он. — Кайса сама на днях мне рассказала. Но вернёмся к нашим баранам, то есть понимаешь к кому? Чего ты это лежбище готическое-романтическое устроил?

— Так этот Булен… Мурлыкал мне прямо в сердце, словно язвы выворачивал. Что никому я никогда и даром не сдался, единственное, что вспомнить могу: эту историю в тополях, и как подонком на самом деле оказался. И так, знаешь, тоскливо-тоскливо, беспросветно. Даже Ритка ушла, которой я хоть немного, но был нужен… И про вас говорил: все женились, разошлись, ничего не осталось. Словно мы глубокие старики, и всё теперь — поздно. «Есть другое», — так он несколько раз повторил. «Другое, вечное и необычное, тебя там ждут». И трава эта появилась, так пахла… Слушай, я сейчас вспоминаю, она же прямо из стен как бы выросла. Не, наверное, они меня точно обкурили чем-то…

Мика помотал головой.

— Не может быть, чтобы трава — из стен жилого дома и прямо на глазах… «Ложись», — говорит, я и лёг. «Всё, что ты знал — неправда, это не лучше и не хуже, а совсем по-другому»… Они меня обступили все — Кайса, Нира, потом ещё какая-то женщина незнакомая, и Облако появилась. «Главное, что тебя там ждут…» Я лежу, а они все надо мной склонились и смотрят так… С такой любовью, что у меня голова закружилась. Словно понял в этот момент что-то самое главное. «Ты не выбираешь смерть, но во что превратиться после жизни: в дерьмо или песню, это каждый определяет сам». И тут…

Мика с сожалением посмотрел на Гордея.

— И тут на меня удары посыпались. Открываю глаза: ты по щекам молотишь. В тот самый момент истины.

— Чушь, — сказал Гордей и вдруг, неожиданно для себя, обнял Мику за плечи. — Вся эта мистическая любовь — полная ерунда. Какая истина, Мика? Помнишь, как мы с тобой на Яруге у нашей дачи щук ловили, а? Ты ещё несколько комаров тогда нечаянно съел и ругался. А отец услышал и тебя за ухо схватил, помнишь?

Мика кивнул. В глазах его появилось что-то далёкое, детское, настоящее. Истинный Мика, тот, каким его планировал, наверное, Господь. Он возвращался.

— Вода, как парное молоко, — сказал, задумчиво улыбаясь. — Девчонки купаться полезли, весь клёв взбаламутили, тогда и мы — за ними. Звёзды… Крупные такие звёзды… И камень огромный в воде, за день солнцем прогрелся. Мы лежали, наплававшись и набесившись, на этом камне. Пахло и водой, и звёздами, и луной, и… коровьими лепёшками с другого берега несло…

— Там хозяйство большое было, коровники, — засмеялся Гордей. — Вот тот вечер — это настоящее. Истинное. Река, комары, звёзды. А то, что ты слышал и ощущал — глюки. И всё остальное — наносное, оно отлетает, как шелуха. Не давай себе обрасти всякой гадостью, вот и всё. Держись за этот вечер, он и есть настоящий маяк твоей судьбы. Сверяй всё по нему.

— Но я сделал это, — упрямо сказал Мика, с неохотой покидая память о том вечере. — Никуда не денешься…

— Не знаю, как насчёт дерьма или песни, в которую выбираешь превратиться, — сказал уверенно Гордей, — но моя фельдшер всегда приговаривает: «Жизнь прожить, не поле перейти». Ни один человек не может оставаться кристально чистым, каждый, даже самый лучший, совершает поступки, которыми не гордится. Люди при соприкосновении делают друг другу больно, это я уже точно знаю. Даже не желая и не собираясь, как ёжики колют самых близких иголками. Никуда от этого не деться. Это тоже — жизнь.

— И ты? — изумился Мика. — Такой безупречный, кололся иголками и совершал?

— Конечно. И до сих пор совершаю то, чем ни капли не горжусь. И, пожалуй, я не буду тебе об этом рассказывать. И вообще никому и никогда.