На похороны Ритки Облака из всей их компании пришли только Гордей и Мика.

Кайса, поддавшись настоянию Гордея, легла в двухдневный стационар для полной проверки здоровья, а Эд вообще ничего не объяснил, просто не явился. И Гордей даже обрадовался этому обстоятельству. Не потому, что не хотел видеть друга, а опасался встречи Эда с Микой. В них словно бес последнее время вселился. Бес под названием «призрак Ниры».

Народу на кладбище и так приехало на удивление много. В основном, мужчины разного возраста и комплекции, но с неуловимым отпечатком принадлежности к общему делу. Ритка работала диспетчером на автобазе, и, кажется, пользовалась там, если не любовью (сложно было представить кого-то, любящим Облако), то уважением — точно.

Очень хороший гроб, новенький катафалк, автобус — всё честь по чести. Мика сказал, что собирались заказать отпевание, на автобазе даже скидывались на подкуп батюшки, но, тот, услышав, что Ритка — самоубийца, наотрез отказался и от денег, и от панихиды.

Об этом Гордей узнал, когда ехал на кладбище с бывшими коллегами Ритки.

— Не могла она вот так сама, не могла, — позади него тихо переговаривались две единственные женщины в салоне.

— Записку нашли, всё как полагается, — не очень уверенно убеждала вторая. — И никаких следов кого-то постороннего…

— Но зачем ей это? Характер у неё не такой. И к жизни Маргарита Николаевна как относилась? На ногах твёрдо стояла, всё в кулаке держала. Её, сама знаешь, и все наши мужики вон как слушались. А это о многом говорит…

Гордей представил, как эта женщина с непреклонным голосом убеждает батюшку, что Ритка не могла покончить с собой, потому что «всех мужиков на автобазе в кулаке держала», и непроизвольно улыбнулся. Тут же спохватился, опять придал лицу скорбное выражение, приличествующее моменту. Хотя рядом сидел Мика, загораживая Гордея от всего остального салона. Он молчал всю дорогу, прикрыв глаза. Вообще Мика сегодня не сказал Гордею ни единого слова, кроме едва слышного «Привет». И то больше кивнул, чем произнёс.

Мика знал, что Ритка Облако была в него влюблена. Не мог не знать: она, начиная со старших классов, пёрла непрошибаемым танком через все тернии в попытках присвоить единственную звезду на её горизонте. Если бы на Микином месте оказалось существо с более нежной душевной организацией, оно бы давно уступило Риткиному напору. Но Мика сопротивлялся отчаянно, положив на это противостояние все свои жизненные силы.

Скорее всего, он не женился до сих пор, не потому, что хранил верность Нире Эльман, просто всё внимание его концентрировалось на отбивании Риткиных атак. Прямолинейный Мика не мог решать несколько задач одновременно.

Сейчас он казался выпотрошенной тушкой, чучелом из мастерской таксидермиста. Выпал кусок из прочного фундамента Микиной жизни, резко, неожиданно, без всяких к этому предпосылок.

— Мик, — Гордей мягко тронул друга за локоть. — Ты жалеешь?

Мика открыл глаза сразу, конечно, он не спал, просто до сих пор пытался осознать произошедшее.

— Это из-за меня, — прошептал он.

— Каким образом? — удивился Гордей. — Если имеешь в виду её безответное чувство, то Облако могла сделать это ещё в старшей школе, когда ты впервые отказал ей. И потом каждый раз на протяжении восемнадцати лет твоих пренебрежений. С чего бы именно сейчас?

— Ты не понимаешь, — прошептал Мика. — Я и Нира… Перед тем, как она умерла второй раз…

Со стороны, наверное, звучало дико «умерла во второй раз», но Гордею с Микой теперь казалось вполне нормальным. А как ещё сказать про то, что случилось с Нирой после возвращения в Яругу?

— Это произошло так неожиданно, — быстро зашептал Мика. — Она сама подошла ко мне, увела в какую-то заброшенную комнату, там, кажется, когда-то прачечная была. Вроде как посмотреть, можно ли опять стиральные машины поставить. И… Гордей, она накинулась на меня сама… Я сначала даже испугался, во взгляде её что-то такое… Будто больная, как их там называют… Типа… манки?

— Нимфоманки, — на автомате подсказал Гордей.

— Вот-вот… А потом мне кровь в голову ударила… Это… Она, Нира, откуда-то знала всё-всё, как мне нравится. И даже то, чего я никогда никому не говорил. Это…

Микины глаза заволокло какой-то сладострастной пеленой, и Гордей с тоскливым ужасом осознал, что сейчас друг пустится в подробности. Он понимал: на похоронах часто обостряется либидо, острое желание почувствовать, что ты — живой, но к Микиным откровениям не собирался прикасаться даже, условно говоря, кончиком мизинца.

— Уволь меня от подробностей, — сказал Гордей немного громче среднего гула по автобусу, и, кажется, все Риткины коллеги повернули к ним головы.

Он снизил голос, зашептал другу почти в самое ухо:

— Мика, но при чём тут Ритка? Даже если ты был настолько идиотом, что рассказал ей о… своих… ну…

Неприятно. Зубы сводило о мысли, что Нира занималась этим с Микой. Ничего подобного не хотел знать. Иначе он… Прямо сейчас убьёт Мику. Схватит его и со всей силы шарахнет об автобусное окно. Так, чтобы мозги вылетели наружу вместе с осколками…

Гордей ущипнул себя за локоть. Почему он вдруг так разъярился?

— Не, ты что, — прошептал ничего не подозревающий Мика, который секунду назад избежал ужасной смерти. — С чего мне Ритке об этом рассказывать? Я и не видел её до прощания с Нирой. Несколько месяцев не видел…

— И с чего тогда? Мик, знаешь что? Давай-ка поставим точку на этой истории? Вот помянем сегодня Ритку и всё. Будем жить так, словно не было никакого возвращения Ниры. Иначе…

Гордей сам не знал, почему у него вдруг это вырвалось:

— Иначе мы все умрём. Один за другим.

Мика испуганно посмотрел на него. Гордей редко бросался такими словами. Слишком часто и близко ходил рядом со смертью. А потом Мика вдруг кивнул:

— Да, ты прав. И я — следующий. Ведь она, Нира…

— Хватит! — Гордей опять повысил голос, и весь салон замолчал, прислушиваясь к спору двух чужаков, не имеющих отношения к автобазе.

Но ему стало всё равно.

— Закрыли тему, — повторил он и демонстративно уставился в окно, отвернувшись от Мики.

Но любоваться дорогой было поздно. Автобус уже свернул к городскому кладбищу.

Сами похороны прошли быстро, речей произносили мало: Риткины коллеги не отличались многословием, а, может, сохранили запал до поминок, опасаясь, что сейчас всё выскажут, а за столом и говорить будет не о чем.

Могильщики принялись деловито опускать гроб в уже апрельскую раскисшую землю.

Какой-то плешивый старик с пропитым лицом и грязной одежде, которая висела на нём мешком, трясся в беззвучных рыданиях, страшно размазывая по щекам невидимые слёзы.

Гордей внимательно присмотрелся к единственному человеку, столь бурно реагирующему на смерть Облака, и чуть не присвистнул. Толян Чугуев, брат Ритки, был старше их лет на шесть-семь, ему сейчас немного за сорок. Но этот древний старик, запущенный и грязный…

Гордей толкнул под локоть Мику:

— Скажи… Это…

— Толян, — подтвердил Мика. — Он недавно в очередной раз откинулся. Ну, освободился.

Гордей собирался подойти к старику, но тут опустили гроб, и все принялись старательно и со значением бросать землю на его крышку. Затем спешно погрузились в автобус и отправились в арендованное для поминок кафе.

На поминки Гордей поехал теперь с тайным умыслом.

Толян, возможно, участвовал в событиях восемнадцатилетней давности. Как можно было упустить этот момент?

Вернее, у Гордея не имелось уверенности, что Толян находится в доступности для общения. При упоминании брата Ритка всегда вздыхала и говорила: «опять мотает».

— У него просто такой характер… Взрывной…

Толян постоянно ввязывался в драки, и по несчастному стечению обстоятельств каждый раз кого-нибудь калечил. Иногда под горячую Толянову руку попадали случайно и «свои».

По мнению Гордея, Толян Чугуев был социопатом. Но на диагнозе не настаивал. Во-первых, он никогда плотно не занимался психиатрией, а во-вторых, вообще, кажется, никогда не общался с Риткиным братом лично.

Мика напился моментально и безнадёжно, порывался произнести поминальный тост, но каждый раз терпел сокрушительное фиаско.

Наверное, ему казалось, что говорит нечто пронзительно правильное, подобающее моменту, но окружающие слышали только неразборчивое:

— РРтттккк… прррррсссттт…

В конце концов, Мика отрубился, сложив буйную голову рядом с огромной салатной миской, и Гордей вздохнул с облегчением. С самого начала застолья он внимательно следил за Толяном, пытаясь не упустить момент, когда тот уже изрядно расслабится, но ещё не раскиснет в жижу.

Риткин брат сидел в самом конце сдвинутых в единое целое столов, почти у входа. Уже не рыдал, оставался подозрительно тих, ничего не ел, иногда выходил из зала. Наверное, покурить.

Когда Толян в очередной раз поднялся из-за стола, накинув на плечи висевшую на спинке стула потрёпанную куртку, Гордей отправился следом за ним. Тот точно прошёл под кафешное крыльцо, где валялись кучками и поодиночке окурки всяких разных цветов и конфигураций.

Гордей нашарил в кармане «навсякийслучаюшную» пачку сигарет, которую таскал с собой месяцами, если вдруг нужно выпустить пар. В прямом и переносном смысле. Или, как в этом случае, завязать разговор. Пачка оказалась на месте, он достал сигарету и попросил у Толяна прикурить. Руки, щёлкнувшие зажигалкой, зависли на секунду рядом с лицом Гордея, и тот поразился в очередной раз, насколько загрубевшей, коричневой была на них кожа.

— Вы меня не помните? — спросил он Риткиного брата. — Мы с Ритой учились в одном классе.

Тот кивнул.

— Помню. Ты — Гордей. Мало изменился, я узнал сразу.

Это заявление тянуло на фантастику, так как Гордей изменился очень сильно за долгие-долгие годы, и сам это знал. Но тут же понял, Толян имеет в виду не внешность, а что-то другое.

— От тебя редкое идёт, — подтвердил Толян. — Я это чую. И всегда шло. Сила, но не наша. Другая.

Гордей не стал уточнять. Сейчас его занимало, как обратиться к Риткиному брату. Анатолий? Как-то глупо. Толян… Ещё глупее. Чёрт, но этот человек не мог быть никем другим. Станиславом или Ярополком, например. Сергеем или Александром. Он рождён Толяном. И это, может, определило его судьбу.

— Я про Риту… — попытался выкрутиться Гордей. — Так жаль…

Он не лгал. Ему и в самом деле было жалко Облако.

— У меня она одна, — помолчав, произнёс Толян. — Сеструха. Малая. Всё для неё. Когда… мог…

Гордей понял, что Толян пытался заботиться о Ритке между отсидками.

— Рита тоже очень любила вас, — уверил он. — Всегда тепло говорила. И в детстве, и… потом.

«Сейчас» по отношению к покинувшей этот мир Облаку прозвучало бы слишком издевательски. У Ритки не осталось «сейчас».

— Кажется, вы и поссорились-то один раз в жизни, — продолжил Гордей. — По крайней мере, насколько мне известно.

Толян кинул на Гордея мрачный взгляд, как-то вдруг подобравшись диким зверем, почувствовавшим опасность.

— Было дело… — осторожно произнёс он.

Понял, что Гордей не просто покурить вышел. Инстинкты у Толяна работали отменно. Жаль, не в том направлении.

— Ага, — кивнул Гордей, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Она пришла в школу с подбитым глазом…

И даже легко рассмеялся, приглашая предаться приятным воспоминаниям.

— Я помню, — мрачно прервал веселье Толян. — А теперь ты скажи, чего хочешь. На самом деле.

Гордей промолчал, ожидая.

— Я придурок по жизни, но так-то вовсе не дурак, — вдруг добавил Риткин брат. — Ты речь к тому ведёшь, что именно тогда пропала эта девчонка. Нира Эльман.

Он произнёс имя Ниры, даже не запнувшись. Толян очень хорошо знал и помнил ту историю. Так, будто всё случилось вчера.

— Я понятия не имею, насколько ты в курсе, но понимаю в общих чертах, чего за мной поплёлся. Разводить тут блевотину не собираюсь. Ты мне платишь, я тебе выкладываю всё, что знаю. Пойдёт?

А потом он вдруг опустил глаза и сказал даже как-то виновато:

— Мне памятник Ритке нужно… Такой… Чтобы издалека видели и завидовали.

Гордей поразился, как можно завидовать могильной плите, пусть и самой роскошной, но вдаваться в детали не стал.

Просто спросил:

— Сколько?

Сумма оказалась вполне подъёмной. Толян не борзел. Может, и в самом деле пытался собрать средства сестре на памятник.

— Зря ты, — сказал Гордей, переводя Толяну деньги. — Я бы и так дал, без всяких условий. На памятник.

— Я не побирушка какой-нибудь, — зло ответил Толян. — Если бы мог, обошёлся без этих… сеструхиных друзей… А так всё честно — я даю нужное, ты за это платишь.

Гордей не понимал ненависти Толяна. Кажется, они ему ничего плохого не сделали.

— Вы всегда её за бортом оставляли, — пояснил Толян, словно читая его мысли. — Она вам в рот смотрела, бегала, как собачонка.

Это тоже было открытием.

— Брось, — сказал Гордей. — Никто её нигде не оставлял. Она вообще очень… самостоятельная… Была.

— Да что ты можешь знать? — Толян говорил уже не зло, а с какой-то неизбывной горечью. — Все вы… И эта ваша Нира… Тварь…

Он передёрнулся.

— Вот уж не надо, — не вытерпел Гордей. — Это Рита что-то хотела… Нире…

Сигарета закончилась, разговор стал вязнуть. Он вообще уходил в ненужную сторону.

— Да, — вдруг согласился Толян. — Тогда… Она, Ритка, разозлилась почему-то на эту девку. Что-то они не поделили. Мужика, кажется. Из ваших… Не тебя ли?

Он со злым подозрением уставился на Гордея.

— Нет, нет… Это Ми… Другой… Не из наших.

Чуть не сдал Мику.

— Да ладно, — милостиво не заметил оговорки Толян. — Дело прошлое. В общем, Ритуля попросила меня преподать урок. И там всё получилось…

Он потёр высокий морщинистый лоб растопыренной пятернёй.

— Вроде, как шутка, девочку попугать — что такого? Никто и не ожидал. Меня-то не было, пацаны рассказывали после. Они дожидались на условленном месте, Нира только подходить стала, просекла, что-то не то, и уже собиралась задний ход дать. Но мои успели перехватить, даже на байк закинули. Только она брыкалась сильно, пока возились, пацан подбежал. Из охраны, это уже после стало известно. Ему хотели пару раз по шее врезать, да и отпустить. И девчонку эту тоже, всё равно шутка сорвалась. А он быка врубил. Лезет, как чумовой, глаза выкатил, ещё немного — и пена изо рта пойдёт. Ну и обозвал Серёню, мир его праху… В общем, так обозвал, за что не прощают. Да ещё и при всех. Они с Серёней, кажись, по малолетке тусовались, и тот как бы знал про него…

Толян подумал, подбирая слова.

— В общем, как в богеме говорят, вроде Серёня — голубой. У Серёни кукушка встряхнулась, он этого охранника там на месте закопал бы, только место неподходящее — бар рядом, менты на шум быстро бы приехали. А ещё быстрее — свои же, из охраны. Все знали, что хозяйка с большими людьми ручкуется, светится только самый отмороженный там будет. Если бы знали, что девка — дочь хозяйки… Сеструха мне подлянку кинула…

— В общем, они поехали за машиной… — не вытерпел Гордей длинного предисловия про Серёню.

— Ага, — кивнул Толян. — ясно, что в межгород собираются. Сумки в багажник грузили, кто-то из пацанов видел. Девчонка и всего двое охранников. Один покрепче мужик, но на наших пять человек — дохлый номер. А второй, тот, что Серёню опустил, совсем пацан, хлипкий. Наши и решили, можно телегу подрезать на крайний случай. За городом ночью шансов много. Серёню, правда, уговаривали сначала, но он ни в какую. «Замочу гада», — и всё. Ну, и поехали…

Гордей обрадовался, что наконец-то перешли к основному.

— Всё шло, как масло по картине. Они стопорнулись, чуть до большого моста не доехав, бычара в кусты резво так побежал. Видать, прихватило его Серёниными молитвами. В телеге только девчонка и парень тот остались. А, вспомнил… Кажись, Тимой звали. Наши подъехали: «Позвольте на выход». Девка и пацан бледные, вцепились в сидения, про какую-то песню несут, что из-под моста слышится. Но Серёня, покойничек, если с ним «куку» случается, такой упёртый становится. Вытащили, в общем. А в процессе успели Тиму этого по голове приложить, кропаль совсем, а тот брыкнулся в бессознанку. А пацаны мои прямо уже все разгорячились так, что дымятся. Молодые, что…

Толян посмотрел на Гордея, словно ища в его глазах одобрения страстной молодости. Гордей не одобрил.

— Подонки они, ребята твои, — от возмущения он уже не пытался расположить этого урода к себе.

Драка — это одно, а впятером на шестнадцатилетнюю девочку… Холодная игла в сердце Гордея тоскливо заворочалась. Он не знал, всё это время не знал, что пришлось пережить Нире. Она так отчаянно хотела стать его, а Гордей и не подозревал, что в последний раз… Берёг её. Для себя берёг. А через три часа эти подонки…

— Ну, как скажешь. — неожиданно согласился Толян. — Видимо, не только ты так думаешь. Потому что дальше…

Туповато-настороженное выражение на его лице сменилось каким-то нереальным ужасом.

— В общем, то, что пацаны рассказывали после… Они футболку и джинсы с неё уже сорвали, и разложили прямо в чистом поле…

— Избавь меня от подробностей, — торопливо предупредил Гордей.

Ему хотелось заткнуть уши или — ещё лучше — вбить Толяна в шершавое крыльцо кафе. Со всей силы. Размазать этот поганый рот по ступенькам. Уже второй раз за невыносимо длинный день Гордею хотелось кого-то вбить, растереть в кровавую кашу. Он постарался успокоиться. Если дать волю чувствам, так и не узнает, что произошло тогда.

— Хорошо, — кивнул Толян.

Посмотрел на Гордея с понимающей ухмылкой:

— Это была твоя королева? Что ж ты…

— Не твоё дело, — оборвал Гордей. — Дальше. Без физиологических подробностей.

— А дальше… Дальше никто не понял, что случилось. Сначала какой-то стук из-под земли раздался. Как по стеклу. Это заметили те из моих, кто подальше от девки стоял, ещё более-менее тверёзые. Стук всё громче становился, как будто кто-то, замурованный, наружу пробивался. Земля трещинами пошла, а из трещин — вода сочится. Густая такая, даже не вода, а словно жижа. Как болотная, только пахнет хорошо. Не воняет, а… Одеколон такой есть, про него «древесная нотка» говорят.

Кажется, Толян смотрел много рекламы по телевизору. Образованный и утончённый оказался человек, с издёвкой подумал Гордей.

— И голос. Песня какая-то словно с этим запахом из-под земли доносилась. Мужик пел. Голос… Пацаны говорят, такие девкам очень нравятся. И жижа эта… Вот можешь не верить, я сам не поверил бы, если бы не знал хорошо того, кто мне всё выложил… Их только двое из моих пацанов тогда в живых осталось, мы поклялись, что никому никогда ничего не скажем. Я восемнадцать лет молчал.

— Так что там случилось наконец⁈ — Гордей не ожидал от Толяна такой многословности.

— А жижа эта поющая и пахнущая сожрала всех, — вдруг сказал Риткин брат. — Всех, кто вокруг девчонки был.… Мои пацаны, те, двое, что подальше стояли, на шухере, только чавканье услышали и… Она придавила Серёню и ещё троих, у них глаза из орбит вылезли, и изо рта кровь хлынула, а потом… А не видели потом ничего. На байки успели вскочить и до города без перерыва на самой большой скорости мчали…

Толян помолчал. Гордей — тоже, соображая, в каком месте информатор говорит правду, а в каком у него поехала крыша.

— Можешь не верить. Только… Серёня и те трое пропали, как будто бегемот языком слизнул…

— Почему именно бегемот? — невпопад заинтересовался Гордей.

Толян глянул на него непонимающими, словно сонными глазами:

— Так говорят же… Но и байки их пропали. Все искали девку эту, Ниру, до них никому дела не было. Я приезжал после на место, пацаны, что успели уехать, на карте показали. Сами-то ни в какую возвращаться туда… Да их трясло просто. Я один поехал. Ничего там не осталось. Только… Резиночка мелькнула. Яркая, в траве. Маленькая, на неё волосы собирают. Подобрал…

— Ты заставил маньяка Госина взять вину на себя? — догадался Гордей.

Толян кивнул.

— Ни к чему нам светиться. Тем, кого подземная жижа забрала, уже всё равно, а оставшихся сберечь полагалось. Отвести поиск от того места.

— А Госин и в самом деле — сам?

Толян помолчал и сверкнул острым взглядом.

— А об этом у нас уговора не случилось. Я тебе рассказал про Ниру потому, что те двое пацанов уже в ящик сыграли. А теперь и… Рита, Ритулечка, сеструха…

Толян всхлипнул.

— Никого, кто знает эту историю, кроме меня, не осталось. И… той жижы.