В Египет они так и не попали. Гордей с печалью отказался от путёвок. Грустно было и от того, что не прожарит под заграничным солнышком раскисшие в марте хляби души, и при подсчёте комиссий, которые он потерял, гоняя деньги туда-сюда.

Впереди маячил ещё месяц с лишним тоскливого времяпровождения в привычном до оскомины ландшафте. Гордей мог, конечно, вернуться на работу, но тем самым уверился бы, что существо он предельно скучное и не способное развлечь даже самого себя. Ну, и решил отдыхать до конца из принципа. Положено, значит, положено.

В таком настроении накануне похорон Ритки Облако Гордей мог пойти только в одно место — в прозекторскую Виссариона.

Как раз весело светило уже потеплевшее солнышко, и приятеля он застал во дворе морга. Виссарион сидел на крылечке и пил растворимый кофе из бумажного стаканчика. Он внимательно наблюдал за воробьями, которые барахтались в подсыхающих лужах от растаявшего снега, и укоризненно качал головой.

— Привет, — сказал Гордей, оглядываясь. — У тебя сегодня спокойно.

— Здесь всегда спокойно, моя прелесть, — философски заметил Виссарион, и, вспомнив некоторые события из последних, добавил. — Почти всегда.

— Прости, — сказал Гордей. — За тот случай. Ребята переволновались. Они вида не подавали, но так-то, конечно, переживали.

— Я видел, — кивнул Виссарион. — очень переживали.

Гордей присел рядом.

— Эти балбесы, — сказал Виссарион, кивая в сторону ныряющих в лужу воробьёв, — совсем не понимают, что ещё холодно для подобных купаний. Как ты думаешь, моя прелесть, они могут простыть?

— Для ответа на этот вопрос тебе нужен орнитолог, а не врач скорой помощи, — справедливо заметил Гордей. — какой смысл меня спрашивать?

Он протянул руку и неожиданно забрал у Виссариона стаканчик.

— Ну, я подумал, а вдруг? — Виссарион тоскливо проводил свой кофе взглядом.

Не успел среагировать — сам виноват. Гордею до зубовного скрежета захотелось выпить дешёвого кофе с привкусом картона от стаканчика. Вот здесь, на крыльце, под ярким, наконец-то весенним солнцем. Так, что даже не хватило терпения дойти до автомата.

Кофе почти остыл, но был таким умопомрачительно сладким, что Гордей допил его одним глотком.

— Мне не хватало глюкозы, — сказал он, вертя в пальцах уже пустой стакан. — А про птиц… Знаешь, я тут подумал, что ни разу в жизни не видел простывшего воробья…

— А ты всматривался?

Гордей покачал головой:

— Нет. Делать мне нечего?

— Ну так и не вводи в заблуждение.

Сидеть было лениво и хорошо. Солнышко уже вовсю припекало, наводя на мысль о грядущем лете.

— Скоро на речку можно будет, — прищурился Виссарион.

От здания морга в зарослях кустов скрывался прекрасный спуск к Яруге-реке. Когда выдавалось свободное время, архангелы Виссариона бегали окунуться.

— Кстати… — сказал Гордей.

Это не очень кстати, но раз уж заговорили про речку…

— А ты не помнишь случайно, не было ли в семидесятых-восьмидесятых прошлого века каких-нибудь историй о маньяке, насилующих девушек на берегу?

Виссарион покачал головой:

— За последние пятьдесят лет в Яруге появлялось два маньяка. Один — очень давно, некрофил, кстати, санитаром здесь работал. Лет за пятнадцать до меня. Второй — тот, что повесился после убийства Ниры Эльман. Как мы теперь знаем, он её не убивал, но две девушки от него пострадали. Я покопался в архивах после того, как вскрывал… Ну, всё что касалось… Так вот. Он вообще-то никого не убил. Насиловал, да. Его прозвали красным зайцем, так как он натягивал на лицо колготки красного цвета, а свисающие чулки скручивал ушами-узлами на голове. Двух девчонок, живших по соседству, эта падла поимела, но все они остались живы и, если можно так выразиться после случившегося, здоровы. Он отсидел за насилие и вернулся. Жил какое-то время тихо, пока твоя одноклассница не пропала. А когда приехали к нему «на хату», он уже висел. Записку оставил: «Не могу жить таким монстром», и какую-то вещицу девочки к записке приложил. Кажется, серёжку, или резинку для волос. Что-то такое, с материалом для генетического исследования. Несколько волосков сняли с вещицы, они точно её оказались. Вот и улики, и признание.

— Только тела нет.

— Ага, — кивнул Виссарион. — И так всё ловко подстроено, а? Преступник мёртв, про тело больше никто не знает. Чем ты думаешь, его запугали, чтобы он на такое пошёл?

Гордей пожал плечами.

— Понятия не имею. Девочке, если она собиралась скрыться, такое явно не по плечу. Лара, да, вполне могла своих головорезов натравить. Хотя… В общем, я про это в состоянии думать только кратковременными интервалами. Потом у меня закипает мозг.

— Слушай, — с озабоченностью на лице сказал Виссарион. — Ты и сам выглядишь, как утопленник. Краше в гроб кладут…

Он улыбнулся, довольный шуткой.

— Тебя всё ещё беспокоит та история? Не парься. Здание старое, на стенах прозекторской вполне могла активироваться какая-нибудь галлюциногенная плесень. Так бывает. Нам показалось, Гордей. Всего-навсего показалось. Просто забудь, иначе свихнёшься. Я уже отправил запрос биологам: изучить и обезвредить.

— Да не только это, — признался Гордей. — И я, честно говоря, не знаю, как сформулировать. Всё время происходят какие-то странные события, вроде и не связанные между собой, но, когда их становится слишком много, на них уже не можешь не обращать внимания.

— События? — прищурился Виссарион. — Странные? Например?

— Например, с Кайсой что-то происходит, — признался Гордей. — С женой.

— Заболела?

— Вроде всё в норме, — пожал он плечами. — Только мне не по себе, когда смотрю на неё. Хотел в Египет её первый раз за всю жизнь вывезти, а она и тут вдруг истерику устроила.

— Не захотела? — удивился Виссарион.

Он несколько раз бывал у Гордея в гостях, знал Кайсу, и у него в голове не укладывалось, как она может не просто не хотеть чего-то, предложенного мужем, но вообще не изъявлять искромётной радости. Единственный пункт, по которому жена Гордея никак не могла с ним согласиться, переезд из Яруги. Кайса как раз уже много лет мечтала покинуть город.

Гордей покачал головой.

— Не захотела. Я сначала подумал, что она наконец-то забеременела. Так резко изменилась. Куда-то дела фигурки, которые её отец покойный из кости вырезал. Раньше надышаться не могла, а тут вдруг посмотрит на них и плакать начинает.

— И что говорит?

— Папу, мол, вспоминает сразу. Ну, тридцать лет не рыдала, а тут вдруг началось. Затем цветы… По всему дому какие-то веники сухие расставила. Запах… Не то, чтобы неприятный, просто странный. Очень сухой и… неживой что ли. Я попросил убрать, а она в крик сорвалась. Настоящую истерику устроила.

Гордей вспомнил, как резко изменилась Кайса в постели. Про это говорить Виссариону не хотелось.

— Её как будто подменили… — заключил он. — Если бы болела, я бы знал, что делать. А тут… У меня вообще в последнее время такое ощущение…

Виссарион перебил:

— А цветы — не бессмертники ли?

— Да разве я знаю? — пожал плечами Гордей. — Сухая трава, она и есть сухая трава. Зачем её название?

— Знаешь что? К нам довольно часто приходят бабки-экстрасенсы и просят дать воду, которой омывали тела. Им надо — не то порчу наводить, не то приворот. Санитары из-под крана наливают — жалко, что ли? Также пользуются спросом верёвки с шеи висельников, белье, личные вещи хм… «клиентов». Хочешь, я у этих экстрасенсов поспрашиваю? Чтобы тебе спокойнее стало. Нестандартные вопросы подразумевают нестандартные ответы, так ведь?

Когда Гордей вернулся домой, в комнате громко работал телевизор. Сначала он подумал, что Кайса смотрит один из своих бесконечных сериалов, в которых обязательно кто-то кого-то любит, кто-то кому-то изменяет и в результате стапятисот серий бывает наказан.

Но внезапно из комнаты послышались жуткие стоны и крики, полные ужаса. Такие, которые вообще не вязались с телевизионным «романтиком». Гордей вошёл в комнату и понял, что прав.

На экране разевал окровавленный рот жуткий тип с клыками, вываливающимся на подбородок. Он не был демонически красив и взгляд его не блистал затаённой болью и благородством. Это точно не романтическая сага о прекрасном вампире и простой, но красивой и доброй девушке. Кайса смотрела стопроцентный ужастик.

Накидка на диване вся взъерошилась складками и пестрела крошками от чипсов, которые Кайса сыпала в рот, не глядя, прямо из разорванного до половины пакета. К правому боку её прижался Тима, тоже щедро усыпанный чипсами.

Это было… Не странно, а немыслимо. Вся эта картина. Кайса смотрела только романтические сериалы. При одном упоминании о чипсах она вздрагивала. Плед на диване всегда оставался натянутым без единой складочки.

Никто, кроме Гордея, не знал, что ужастики и чипсы любила шестнадцатилетняя Нира. Вот такой — напряжённо вглядывающейся в экран и усыпанной крошками, её видел только он.

Но тридцатилетняя женщина… Зрелище настолько жалкое, что Гордей даже разозлился.

— Чего это ты? — спросил он резко.

Но вздрогнул от неожиданности только кот, обернулся на Гордея и прижал уши к голове. Кайса же отправила очередную горсть чипсов в рот, не торопясь стряхнула свежие крошки с колен прямо на диван. Жена больше не носила тёплые пижамы. Круглые коленки симпатично розовели из-под полупрозрачного пеньюара.

— Гордеев, смотри, какие спецэффекты стали чумовые! Я даже не ожидала.

Глаза её горели чистой и неприхотливой радостью подростка.

— С чего ты вдруг решила переключиться со своих мелодрам на эту чертовщину? — буркнул он, стараясь не поддаваться её восторгу.

— Столько фильмов классных вышло, — ответила она невпопад. — Смотреть — не пересмотреть. Иди сюда, это очень интересно…

Она похлопала ладонью со стороны, свободной от кота.

— Кайса, — возмутился Гордей. — Чипсы убери. Там за диваном, наверное, горы нападали. Почему ты стала есть как свинья?

Это было грубо, но жена должна понять, что его вовсе не умиляет её неожиданное превращение в подростка.

— Зато, — нисколько не смутившись, ответила Кайса, — если наступят тяжёлые времена, мы будем знать, что у нас есть запасы еды. Стоит только отодвинуть диван.

— И отряхнуть диванные подушки, — Гордей попробовал присесть рядом с ней, но почувствовал, как бедро царапает острый чипсовый обломок.

— Ага, — добродушно сообщила Кайса, но тут же замерла, впившись взглядом в экран.

Гордей стряхнул крошки, втиснулся, по приобретённой в последнее время привычке, между женой и котом. Тима, кстати, даже не поморщился, мягкой и послушной горой пуха сдвинулся к подлокотнику. Он тоже не отрывал глаз от жуткого вампира, который, припадая на одну ногу, пытался скрыться в заброшенном доме от группы деревенских мужиков, вооружённых самострелами, вилами и топорами. Главный из преследователей наперевес держал вытесанный из дерева кол. Острая пика мерцала в лунном свете загадочным серебристым блеском. Огромное крыло вампира волочилось по земле. Кажется, мужикам удалось лишить его преимущества — стремительного полёта.

— Кол, конечно, осиновый, — скептически хмыкнул Гордей, обозначая свою причастность к переживаниям Кайсы и Тимы.

— И что? — вдруг резко ответила жена.

Раненый вампир добрался до двери, с уже несдерживаемым торжеством потащился в подвал. Судя по саундтреку, в котором нарастала напряжённость, внизу скрывалось нечто ещё более ужасное, чем сам вампир.

— Так это классика, — авторитетно произнёс Гордей. — Если сердце вампира пронзить осиновым колом, он упокоится навсегда. Только так можно победить, и никак иначе. Все эти самострелы и топоры, которые они тащат с собой, — для самоуспокоения.

— Только бы успел, — сказала Кайса, не спуская глаз с экрана. — Там его братья, он должен разбудить их.

— Ты сочувствуешь нежити? — удивился Гордей. — Но весь этот фильм внушает отвращение к ней. Главная его цель — напугать до тошноты.

— Мне не нравится, когда всем миром нападают на кого-то одного, — ответила Кайса. — Это нечестно. И знаешь… Кто угодно бы умер, если бы ему в сердце вогнали осиновый кол. И ты бы умер, Гордеев. Если бы тебе в сердце вогнали кол.

Гордей не стал говорить Кайсе о той острой игле, которая уже много-много лет сидит в его сердце. С той самой поры, как пропала Нира. И он не умер от этого. Хотя какая-то часть, наверное, заморозилась. Стала бесчувственной, неживой. Получается, если в сердце человека вогнать какое-то острие, он превратится в ходячий полутруп.

И что-то сейчас тревожило этот тонюсенький, почти невидимый кол. Отсвет с привкусом серебра.

— Кайса, — сказал Гордей. — А откуда у тебя перстень?

На экране пошли титры, серия закончилась на самом напряжённом моменте. Кайса поднялась, сладко потягиваясь. И Тима, спрыгнув на пол, выкинул вперёд лапы, выгибая спину. Они вдруг стали очень похожи: Кайса и недавно приобретённый кот.

— Какой? — удивилась Кайса.

У Гордея засосало под ложечкой. Жена притворяется. Явно понимает, о чём он спрашивает.

— У тебя только один перстень на пальце, — кивнул Гордей. — Там, где было обручальное кольцо. Сейчас обручалки нет, вот я и интересуюсь.

Он же ещё несколько дней назад собирался спросить Кайсу о кольце. А сейчас… Чёрт побери, оно показалось Гордею таким знакомым!

— Давай найдём в интернете следующую серию, — предложила Кайса. — Посмотрим на твоём ноуте. Сериал прошлогодний, наверняка где-то полностью выложен.

— Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? — игла в сердце шевелилась, наращивая амплитуду.

— Разве не интересно, что дальше? — Кайса склонила голову к плечу и быстро облизала острым язычком тонкие губы. — Да ладно тебе. Кольцо и кольцо. Купила. У меня на золото появилась аллергия. Очень чесалось.

— Кайса, — медленно подбирая слова, произнёс Гордей. — Ты не купила его. Это перстень моей мамы. Прости, не хотел тревожить, но… Я когда-то давно подарил его Нире.

Сейчас он окончательно уверился: это тот самый перстень. Хотя Гордей не видел его много лет, но игла в сердце не дала бы ему ошибиться.

Когда Гордею исполнилось четырнадцать, мама подарила ему женское кольцо. Он растерялся, не понял:

— Мам, ты чего?

Неловко было обсуждать подарки. И Гордей, как воспитанный мальчик знал это, но такой презент — это слишком.

— Он же женский…

— Вот именно, — мама улыбнулась загадочно. — Ты получишь паспорт в этом году, а значит, будешь полностью отвечать за свои поступки.

Так же, как и отец, мама считала главным в жизни слово «ответственность».

— А кольцо-то женское причём? — Гордей начинал смутно догадываться, откуда ветер дует, но ещё не понял наверняка.

— Когда кто-то придёт в твоё сердце, подари своей избраннице это кольцо.

— Как женитьба что ли? — буркнул Гордей. — Зачем мне сейчас думать о таком?

— Нет, — мама покачала головой. — Это не о штампе в паспорте. Девушек много, а кольцо у тебя только одно, как и сердце. Будешь волей-неволей внимательно выбирать спутницу жизни. Лучше понимать, что истинно, а что — временно и преходяще. Это убережёт от многих неправильных поступков. Перстень я получила от твоей бабушки, мамы отца. Он очень ценный, Гордей. Единственное, что осталось от дедушки, который погиб ещё до рождения твоего папы.

Гордей, нисколько не сомневаясь, подарил перстень Нире. Через год, тоже на день рождения. Серебряный перстень с зелёненьким камушком, с завитушками по краям. Он рассмотрел каждую загогулину очень внимательно, когда вертел в руках перед актом дарения. Гордей точно знал, что больше никогда и никому, кроме Ниры, не захочет отдать семейное кольцо, но всё-таки мальчику было страшновато. Сам момент: вот Гордей протягивает подарок с какими-нибудь словами поздравления, казался невыносимым. Он готовился к нему, произнося речь кусочку серебра, мерцающему на ладони.

Нира приняла подарок снисходительно, даже несколько холодновато. Но Гордей случайно подсмотрел после, как она рассматривала растопыренную ладошку, на которой блестел перстень. Думала, никто не видит, и Гордей не сказал, что стал свидетелем этого искромётного и искреннего счастья, которое так редко выражало лицо Ниры. Но и сам захлебнулся тогда от невероятной, невысказанной радости: Нира приняла и кольцо, и его сердце. Одно единственное и на всю жизнь.

С тех пор в нём царил уверенный покой. Как бы они ни подначивали друг друга, какими бы равнодушными ни казались, кольцо на пальце Ниры всегда словно говорило: «Всё временно, ссоры и примирения, я останусь главной и незыблемой связью между вами».

Перстень был на Нире и в тот вечер, когда Гордей последний раз видел её.

— Кайса, — повторил он. — Откуда у тебя этот перстень?

Она опустила глаза и пробормотала:

— Вот же чёрт…

— Кайса!

— Ладно, ладно, — сказала она, зачем-то пятясь к выходу из гостиной. — Мне его подарила Нира. На память.

— Что⁈

— Гордей, не злись, она и в самом деле подарила мне. Сама. Я не хотела тебе говорить, но… Я виделась с Нирой в «Лаки» около месяца назад. Когда она… Когда она вернулась. На открытии бара. И я тебя видела там.

— Почему мне ничего не сказала? — взревел Гордей.

— Ну, ты бы мог подумать, что это я убила её. Или Полина. Или Облако. У всех, как оказалось, имелись причины убрать с пути Ниру Эльман.

— Ты сошла с ума? — переспросил Гордей, не веря своим ушам. — Предположим, Облако затевала тогда пакость и сейчас испугалась, что о её непристойном поведении узнает кто-нибудь, но… Это случилось так давно, и все были такими зелёными… А уж вам-то с Полиной, к чему брать такой грех на душу?

Гордей не стал уточнять, что со смертью Ниры вообще всё ужасно непонятно.

— Так ты не веришь? — прищурилась Кайса.

Она поняла, что буря миновала, и теперь, выдохнув с облегчением, разглядывала пресловутый перстень чуть не случившегося раздора.

— Эти девушки на многое, очень многое способны…