Кайса оказалась последним человеком, который видел Облако живой. В тот самый вечер, когда она провожала Ритку после безобразной сцены у морга. На следующий день Ритка не вышла на работу и не отвечала на звонки родственников в виде того самого брата-уголовника. Так как за ней никогда ничего такого не наблюдалось, взломали дверь и обнаружили Облако, висящую в петле.

Следователь приехал к ним домой сразу и без предупреждения. Гордея выставили за дверь собственной кухни, куда направился, не снимая ботинок, следак. Гордей собирался возмущаться и качать права, так как не хотел оставлять жену одну при допросе. Но Кайса улыбнулась вдруг очень радостно и подмигнула ему. Кота, кстати, прошмыгнувшего вслед за допрашиваемой, из кухни не выгнали.

Гордей демонстративно включил в комнате телевизор, пусть не думают, что подслушивает. Разговор на кухне длился больше двух часов, и он, даже несмотря на то, что переживал, успел основательно проголодаться. И когда следователь, топая грязными башмаками по линолеуму, прошёл в коридор, Гордей возлюбил его и выскочил следом, чтобы радостно попрощаться.

Когда дверь закрылась, Гордей повернулся к Кайсе:

— Ну что там? О чём говорили? Что случилось? И… покорми меня.

Она улыбнулась и пошла обратно на кухню, Гордей следом. Он сел за стол и стал весь — внимание. Глаза следили за руками Кайсы, которые включили конфорку, поставили на неё сковороду, налили масла, нарезали тонкими ломтиками ветчину и уложили на прогретое днище.

— Я же даже не свидетель, — сказала она. — Что могла такого важного ему рассказать?

— Вы же закрылись тут на два часа!

Тима, тёршийся о босые ноги Кайсы, неожиданно издал торжествующий вопль и в полёте схватил падающий кусок ветчины.

— Я просто вспоминала, о чём мы говорили по пути домой. Облако не в себе была, ты же знаешь. Ей что-то такое вкололи там, во дворе, сначала тихая и заторможённая еле ноги переставляла, а потом её прорвало. Говорила, говорила, плакала, успокаивалась, снова плакала. Будто ей что-то вроде сыворотки правды ввели. «Не могу держать в себе», — так это называется. Кстати…

Она вдруг замерла над сковородкой с разбитым яйцом, медленно тянущимся из скорлупы на ветчину.

— А ты знаешь, почему Облако так распсиховалась на прощании?

Гордей покачал головой. Он думал потому, что Ритка переживала за Ниру и близко к сердцу приняла её гибель.

— Дурак ты, Гордеев. Ритка не коготком увязла, а всю свою огромную пятерню приложила к исчезновению Ниры восемнадцать лет назад. Ты говорил, что Нире всё надоело, поэтому она уехала? Так вот, немалую долю сыграла зверская «шутка», безыскусно сочинённая Риткой.

Остро и слюноточиво запахло жареной ветчиной. Сейчас Гордей знал, что Нира уехала в тот вечер из города вовсе не по своей воле. Но известие о какой-то причастности Облака к её отъезду повергло в его в недоумение.

— В тот вечер Ритка уговорила своего брата-уголовника унизить Ниру. У неё самой не получалось, слишком тупая и слабая, так решила действовать превосходящей силой. Они должны были подкараулить Ниру в одиночку, отвезти на пустырь, раздеть, поставить на колени и сфотографировать. А потом Ритка эту фотосессию собиралась разослать по всем социальным сетям.

— Господи! — выдохнул Гордей. — Какого… Ритка способна на такое?

— Вот именно, — сказала Кайса. — Только Господи здесь не при чём. Нире помог кто-то совсем другой, явно не божественного происхождения. Эти сволочи не ожидали, что Нира в тот вечер будет под охраной. Они сцепились с парнем, который оказался с ней. Может, и отвязались бы, зачем им преследовать какую-то девчонку, только чем-то охранник их сильно зацепил. Они и поехали за ними. Что там случилось, Ритка не знает, а только брат её на следующий день приказал никогда в жизни об этом случае нигде не упоминать. Облако думала, что шайка брата…

Кайса замолчала, а губы её прорезала странная торжествующая улыбка. А, может, Гордею показалось: с какой стати Кайсе вдруг торжествовать в этой невероятно грязной истории? И… Получается, она знает, что Нира уехала с охраной в тот вечер?

— Но откуда ты…

— Ритка рассказала. Когда я её вела домой. И это я передала следователю. Как она убивалась и сожалела о непоправимом. Но…

Кайса на секунду замолчала, а потом со странным выражением уставилась на Гордея. Словно прикидывала: стоит ли ему доверять?

— Я рассказала ему только то, что лепетала Ритка. Одну часть истории. Но вообще-то начало знала уже давно.

— Как?

— А вот так, — зло бросила Кайса.

Злилась она не на него, и это было понятно.

— И я, между прочим, тоже тогда… В общем, подло поступила…

И Кайса вдруг рассказала Гордею совершенно немыслимую историю. О том, что ненавидела почему-то Ниру — и он впервые слышал об этом, Гордей вообще не мог себе представить, как Кайса может кого-то ненавидеть. И она, послушавшись Ритку Облако, выманила Ниру под какие-то тополя, потому что с Риткой Нира никогда и некуда бы не пошла. Какие-то гадкие бабские разборки, в которых Гордей никогда и не думал увидеть ни Кайсу, ни Ниру, а уж тем более — вникать.

— Господи! Что за чушь… Мы тогда сто раз на дню ссорились и мирились. Ненавидели, а через минуту любили.

Больше всего его поразила не сама суть рассказа, а то, каким тоном Кайса говорила об этом. Обычно человек, вовлечённый в некрасивую историю, невольно пытается себя оправдать. Но Кайса говорила о своём участии даже не с ненавистью, а с каким-то жутким презрением. Как будто о совершенно другом человеке, который не стоит лишнего слова. Никто с такой брезгливостью не может думать о себе.

— Нет, — покачала головой Кайса. — Это не было простой шалостью. Все участники мерзкой истории должны быть наказаны. Ритка Облако получила своё. То, чего заслуживала.

— Тебе совсем не жаль её? — удивился Гордей.

— Нет, — непривычно злорадно ответила Кайса.

Гордею стало как-то не по себе. На тарелке остывала бело-жёлтая глазунья в зелёную крапинку лука и ветчинные полоски. Кот Тима запрыгнул на стол и уставился на Гордея в упор огромными синими глазищами. И Кайса не то, чтобы пришла в ужас от кошачьей задницы на обеденном столе, она вообще ни слова по этому поводу не сказала.

— Свари мне кофе, — попросил Гордей, борясь с подступающей тошнотой. — Что-то пропал аппетит.

— Тебе плохо?

— Наверное, переволновался.

Гордей поднялся под немигающим взглядом кота, чувствуя себя на допросе. Он вышел в комнату, хотел прилечь, но не смог. Бесцельно и рассеянно обвёл глазами привычное пространство.

— Кайса! — крикнул он. — А куда делись все фигурки?

* * *

Гордей познакомился с «костяным отрядом» почти двадцать лет назад.

— Если ты хочешь посмотреть ещё, я принесу завтра, — сказала ему светлая, словно выцветшая девочка со смешным акцентом.

Она непривычно тянула слова и «акала». Гордей судорожно вспоминал, как её зовут, но в голове вертелось только «Курага» — то, что выкрикнула бесцеремонная Облако. Он подошёл к новенькой после уроков, чтобы сгладить Риткино хамство, сказал, что у неё красивое имя.

Которое он даже точно не помнил.

Девочка засмущалась, засуетилась, опрокинула свой рюкзак, из него вместе с обычной школьной и девчачьей ерундой выпал чудесный домовёнок, вырезанный из кости. Гордей видел что-то подобное только на фото. Японские фигурки нэцке, ему нравилось разглядывать их на картинках.

— У тебя много? — удивился Гордей.

Он и в самом деле заинтересовался. Что-то такое было в гладком лесовичке-домовичке, уютно устроившимся в его ладони. Спокойное. Домашнее.

Чудесный талисман.

— Папа занимался резьбой по кости, — кивнула девочка. — Мастер народных промыслов. Только он умер, когда я была совсем маленькой. А теперь мы вот… Сюда…

В её голосе сквозила настороженная печаль. Кайса. Он вспомнил: её звали Кайса.

— Я бы посмотрел остальные, — сказал он искренне. — Мне нравится. Но тебе не трудно будет принести их в школу?

— А… — Кайса набралась смелости. — Ты можешь, например, зайти ко мне после уроков. Мы тут совсем рядом — на соседней улице.

Она махнула рукой в сторону окна.

— Если через дырку в заборе на школьном стадионе, то вообще — пять минут.

Гордей прикинул про себя:

— А это удобно?

Кайса быстро и радостно закивала:

— Конечно. Мама обрадуется, что у меня уже появились дру… Одноклассники…

Она и в самом деле выдавала сразу же все свои мысли. Как с этим «абрикосом без косточки», так и сейчас: «друзья», «мама обрадуется». Наивная девочка, ещё совсем ребёнок. Мика на неё наехал сразу, потом Облако прошлась. Нира не снизойдёт до оскорблений, но она умеет так «не замечать», что лучше бы уж отругала.

Гордей почувствовал ответственность за эту смешную и нелепую девочку. Это в нём было от отца, все так говорили. Он всегда чувствовал ответственность за тех, кто слабее.

— Ладно… Кайса…

Понадеялся, что правильно выговорил её имя. Бесцветные как осенние облака глаза вдруг стали огромно-выжидательными. Девочка смотрела на него, словно сейчас решалась судьба.

— Завтра после уроков, удобно будет? Ты родителей предупредишь, если они разрешат, я зайду.

— Они разрешат, разрешат… — она быстро закивала.

Васнецовы жили в пятиэтажной хрущёвке, которая и в самом деле по прямой, через дыру в заборе на школьном стадионе, находилась в пяти минутах быстрого хода. Двухкомнатная квартирка, в которой до приезда Кайсы и её мамы жил одинокий холостяк, сейчас загромоздилась кучей всяких коробок и ящиков, прибывших с границы с Финляндией.

Гордею стало неудобно: Кайса явно поторопилась приглашать его в гости, когда распаковка и расстановка вещей находилась в самом разгаре, но ни её саму, ни её такую же хрупкую, светлую маму это нисколько не смутило.

Мама сначала накормила их вкусной ухой и котлетами, а только потом, сунув в руки по ватрушке, отпустила смотреть северные «нэцке». Фигурки ещё тоже не успели расставить на новом месте, и они лежали в одном из ящиков, закутанные в куски синтепона и переложенные зимними свитерами Кайсы.

Впрочем, ящик был уже распечатан, и девочка, виновато улыбнувшись, пояснила:

— Я проверяла, не сломались ли…

Гордей осторожно вытащил из тряпочного гнезда статуэтку белого медведя — с мощными лапами, вытянутой в сторону невидимой опасности шеей и чёрной бусиной носа. От медведя шло приятное тепло. Как от домовёнка.

— Ты ему нравишься, — робко сказала Кайса.

Наверное, совместный обед и ещё тёплые ватрушки окончательно расположили девочку к Гордею. Раз она заговорила о своих игрушках, как будто они живые. Доверила свой детский секрет.

— Он симпатичный, — кивнул Гордей. — Тоже мне нравится.

— А вы похожи, — вдруг сказала Кайса.

— И чем же? — Гордей вертел в пальцах фигурку.

Ему почему-то не хотелось выпускать её из рук.

— Оба такие… Защитники, — выпалила девочка. — С виду грозные и неприступные, а на самом деле — добрые. И всегда настороженные.

Гордей вдруг испугался, что она захочет сейчас подарить ему этого медведя. Пользоваться её растерянностью на новом месте и желанием завести друзей казалось чем-то недостойным. А ещё это означало, что Гордей станет ей обязан. Он не против помочь Кайсе стать частью Яруги, но добровольно и до той степени, какую определит сам. А не по обязанности.

Отказаться от подарка — обидеть. А, кроме того, Гордей вдруг почувствовал, что не в силах будет расстаться с медведем, если девочка предложит сейчас забрать его.

Но Кайса не предложила.

— Здесь ещё есть…

Она взяла у Гордея медведя и протянула какого-то пузатого зверька, сжимавшего в коротких лапках огромную рыбину. Забавная фигурка, но такого живого тепла как от «защитника» Гордей не почувствовал.

Вздохнул про себя одновременно с облегчением и жалостью. Не будет неловкого момента дарения, но и белого медведя у него не будет.

Уже потом, много лет спустя, Гордей понял, что фигурки отца Кайсы словно сами выбирали, кого им охранять. Домовёнок отдавал тепло Кайсе, и в этот раз он словно привёл к ней надёжного друга, а медведь почувствовал своего в Гордее. Остальные жили на полке в ожидании подходящих владельцев. Времени у них была прорва. Наверное, целая вечность.

Гордей же, когда ему становилось тревожно, уныло, не по себе, брал с полки Белого, и сжимал его в ладонях. Глупость, конечно, но медведь успокаивал тревоги. То, что приглушалось, но не устранялось медикаментозным способом. Тёмная невнятная муть, в которую Гордей не верил. Тепло Белого заставляло эту муть если не исчезнуть совсем, то залечь на самое глубокое дно души. И лежать там, не смея подняться.

Разум очищался от невнятных мистических предчувствий. Голова вновь начинала мыслить трезво, ясно и рационально.

* * *

А сейчас фигурок не было. Вместо желтоватых статуэток на полке стояли в невысоких вазах пучки какой-то сухой травы. Гордей неожиданно понял, что запах этого сухостоя — хрупкого, острого, со сморщенными коробочками так не распустившихся бутонов — с вкрадчивой навязчивостью наполняет квартиру. Он поморщился.

Нет, не ветхой старостью. Смесь выдохшихся духов, увядающего тела и несбывшихся надежд он часто ощущал в домах стариков, к которым приезжал на вызов.

В квартире Кайсы и Гордея сейчас пахло вечностью. Он не смог бы толково объяснить, почему подумал об этом вдруг. И вообще — что значит «пахнет вечностью»? Есть ли какой-то привкус у кладбищенской тишины? Пахнет ли чем-нибудь особенным крик вороны в хмуром небе над могилами, бумажные венки, оставленные покойникам цветы?

Но от этих пучков пахло именно так.

Гордей огляделся и понял, что сухая трава заполнила весь зал. Висела небольшими декоративными вениками в углах, торчала из всех ваз, ютилась в маленьких баночках на подоконнике за шторой. Когда Кайса увлеклась этой икебаной? Жутковатое занятие, надо сказать.

— Кайса! — уже несколько раздражённо повторил Гордей. — Какого чёрта?

Она возникла на пороге, стояла, прислонившись к косяку и смотрела на него с милой насмешкой. Будто поддразнивала.

— Откуда тут этот сухостой?

— О, — наконец-то ответила Кайса. — Тебе понравилась сегодняшняя ночь?

Она облизнула губы розовым влажным языком, и у Гордея вдруг подпрыгнуло сердце.

— При чём тут сегодняшняя ночь? — быстро сказал он, чтобы не дать затянуть себя в сладострастный омут.

Потому что всё было ненормально, так не должно быть. Инстинкт самосохранения кричал: сухостой — неправильно, исчезновение фигурок — неправильно, прошедшая ночь…

Это восхитительно, но… неправильно.

— А при том, что всё этом мире связано, — неожиданно ответила Кайса.

Она отстранилась наконец-то от косяка, прошла к дивану и села, сложив ногу на ногу. Возникший словно из ниоткуда кот Тима мягко запрыгнул на подушку и устроился под рукой Кайсы.

— Что это за хрень? — Спросил Гордей. — Вот эта трава — что за хрень, я хочу знать. И куда делись фигурки. Я не собираюсь выслушивать философские сентенции, а интересуюсь: что за чертовщина в последнее время происходит в нашем доме?

Он вообще-то жаждал понять, что за чертовщина в последнее время вообще происходит в его жизни, но в данный момент готов был удовлетвориться хотя бы локальным объяснением.

Кайса пожала плечами, а кот, когда Гордей повысил голос, прекратил мурлыкать и угрожающе зашипел, уставив на него глубоко синий взгляд.

— Не стоит так волноваться, — примиряюще произнесла Кайса, поглаживая кота между ушами.

От её мягких касаний Тимина угроза сдулась, как будто Кайса нажимала на кнопочки, выпускающие из кота пар.

— Это всего лишь бессмертники. Цветы, победившие смерть. Символ нашей любви, которая преодолевает время. Вечная любовь и неиссякаемая жизнь — разве это плохо? Что тебе не нравится в вечной любви?

— В любви мне всё нравится, — буркнул Гордей.

Он чувствовал себя сейчас котом Тимой, затихающим под её словами. От звуков голоса Кайсы сходило на нет и его раздражение.

— Мне не нравится этот запах. И исчезновение фигурок.

На самом деле он уже почти не ощущал флёра кладбищенской тишины.

— Вот видишь, — улыбнулась Кайса. — Ты быстро привык к нему. К хорошему быстро… А что касается фигурок…

Лицо Кайсы скривилось. Она быстро опустила голову, не хотела, чтобы Гордей заметил гримасу, но он всё равно заметил.

— Я…

Голос зазвучал с каким-то внутренним надрывом. Губы Кайсы дрогнули, глаза моментально наполнились слезами.

— Я не могу без слёз смотреть на них, — слова теснились сдавленными рыданиями. — Это так… Так печально, Гордей, все эти…

Чёрт побери, не хватало ему ещё одной истерики за прошедшие сутки. Да что с ней такое? Эти жуткие скачки настроения уже нельзя списать на ПМС или чрезмерную впечатлительность. Она вообще не могла держать себя в рамках. Словно в Кайсе боролись две личности, и это то приводило её в неоправданно приподнятое настроение, то бросало в истерику опять же без веской причины.

Теперь Гордей уверился: нужно обязательно показать Кайсу специалисту. Он хотел спросить про беременность, но не мог напрямую. Знал её чувствительность, когда дело касалось этого вопроса.

— Успокойся, — Гордей торопливо подошёл к Кайсе, неловко потрепал по макушке.

Покосился на тут же напрягшегося кота. В самом деле, это жена его или только что появившегося Тимы?

— Ничего, Кайса, ничего, — приговаривал он, стараясь втиснуться между Кайсой и котом. — Просто ты так любила их, это же единственное от отца…

Гордей победил Тиму. Всё-таки он был неизмеримо больше. Кот очень нехотя оттеснился к подлокотнику.

Она в голос всхлипнула:

— Да-да. Именно, от отца… Не могу о нём… Как посмотрю, как вспомню… Такие чужие в этом городе, зачем я вообще привезла их сюда? Не место им здесь, не место…

И Кайса залилась слезами, а кот снова зашипел на Гордея.

— Я не буду больше спрашивать, Кайса, перестань… — и в самом деле, какая разница, куда делись статуэтки?

Гордей всё гладил и гладил жену по светлой макушке с нежными, тонкими волосами, а она успокаивалась, уткнувшись в его плечо и затаив торжество в глубине взгляда.

Кайса, кажется, добилась чего-то очень важного для неё.