Гордей засиделся за ноутбуком так поздно, что Кайса уже легла спать.

Выискивал информацию, сам точно не понимая какую. То набирал в поисковике «Маргарита Чугуева», то «Нира Эльман», то «Лаки». Маргарита Чугуева выдавалась исключительно, как спортсменка-рэгбитска, и то в связи с травмой, полученной прямо во время соревнований. Остальные ответы были настолько абсурдными, что на корню убивали даже малейший шанс отнестись к ним серьёзно.

Один раз Гордей набрал «стень», но пролистав ленту со «Стенька Разин, обнявшись с младой женой», сдулся на пятой странице. При всей лавине информации, которую обрушивал интернет, надеяться на решение каких-то личных вопросов не приходилось. Надо думать и искать самому. Из любых реальных источников.

Всё, что он знал и переживал эти восемнадцать лет, вдруг принялось стремительно поворачиваться своей теневой, неизвестной ему стороной. Сначала ему сообщили, что Ниру отправили из Яруги, а теперь вдруг выяснилось, что Лара Эльман боялась вовсе не бандитов, а, очевидно, никому неизвестного отца Ниры.

История с выпускным и беременностью Лары почему-то вызывала у Гордея какой-то и в самом деле мистический ужас. Он не верил ни в потусторонние чёрные силы, ни в божественное «непорочное зачатие». До сих пор не верил. Сейчас что-то глубинное, неизведанное поднималось с самого дна души, как осадок, копившийся годами. Тёмная муть, в которую он не верил, но которая вне зависимости от его соображений обволакивала Гордея.

А теперь и Ритка Облако…

Экран перед глазами поплыл тёмными рядами червячков-букв и кричащими пятнами картинок. На сегодня всё равно уже ничего не поделаешь. Гордей выключил ноут. Он сначала решил залечь на большом и неудобном диване в гостиной, с его стороны было свинством тревожить спящую жену, но именно сегодня не хотелось засыпать одному.

И Гордей поступил по-свински: быстро принял душ и завалился в нагретое гнездо, несколько его разворошив. Кайса сладко посапывала, отдавая своё сонное, спокойное тепло. Стало гораздо легче, тёмная муть начала рассасываться. Бог с ним, с Египтом.

Он уже балансировал на грани сна и яви, когда вдруг словно что-то толкнуло, вырывая из блаженной неги. Огромные бархатные глаза, на фоне белой постели казавшиеся совсем чёрными, внимательно смотрели на него. Изучали, словно видели впервые. Накрыло дежавю. И вчера Гордей проснулся от подобного взгляда. Когда ему приснилось, что рядом с ним лежит раздетая Нира.

Кайса поняла, что Гордей проснулся, вдруг застонала и облизала губы. Он сжался, когда прохладные пальцы нежно коснулись щеки, провели по шее, плечу, застыли на груди. Гордей удивился странному ощущению от этих прикосновений. Он не узнавал их. И взгляд, и движения, а самое главное — реакция его собственного тела, совсем не походили на то, что случалось между ним и Кайсой.

Не жалкие попытки обратить на себя внимание. Не механические упражнения с целью зачать ребёнка. Вырвавшаяся страсть. Хмельная брага, долго созревающая в сосуде, поднялась и выбила пробку. Вот на что это было похоже. Он чувствовал безошибочным инстинктом дикого животного, таившегося в нём.

А потом её ладонь спустилась ниже, и он выгнулся навстречу ласке. Под прохладными пальцами зародился огонь, горячие всполохи побежали по всему телу. Оно, это тело, жаждало продолжения, пытаясь подавить тревожные сигналы.

Всё сводило с ума: и вспыхнувшее желание, и необъяснимый страх.

По уху вскользь пронеслось лёгкое дыхание, и это взволновало ещё больше. Она целовала Гордея. Мягкие губы настойчиво оставляли влажную дорожку на коже.

— Гордеев… — выдохнула она.

— Подожди, — удивлённо сказал Гордей.

Что-то насторожило его.

— Нет… — в шёпоте сложно различить оттенки интонации, но ему вдруг показалось, что этот голос вовсе не Кайсы.

Кайса не дышала так глубоко и не делала такие паузы между звуками:

— Никакого ожидания. Я уже долго ждала.

Нежность и страсть — Гордей не узнавал Кайсу. Она стащила с него трусы и властно схватилась за обнажившуюся плоть движением собственницы. Гордей принадлежал ей — полностью и без остатка, вот что она словно хотела донести до него этим движением.

Кайса… брала. Брала его, немного неловко, немного больно, как будто впервые прикасалась к мужскому телу и ещё не понимала его, но пыталась вести сольную партию.

Кайса уже совсем обнажённая («Когда успела снять пижаму?», — смутно удивился Гордей, и тут же вспомнил, что в последнее время она носила лёгкий пеньюар) спускалась губами всё ниже и ниже, прочерчивая ту же влажную дорожку по груди, а потом — по животу.

— Я думаю, это вкусно, — вдруг сказала Кайса порочным шёпотом, и Гордею, который впервые слышал от неё нечто подобное, это понравилось.

И то, что последовало потом, понравилось нисколько не меньше, а гораздо, гораздо, неизмеримо больш…

Сильный взрыв рассыпался ярким фейерверком по спальне. Огненные брызги плясали по знакомым обоям в закрученных вензелях, музыка покатилась по потолку, петарды били в окно, путаясь в занавесках. Не сразу Гордей сообразил, что глаза у него закрыты, он не может видеть этот праздник разлетающегося вселенского взрыва, в котором зарождаются миллиарды звёзд с потенциальной жизнью, но чувствует его так, будто видит.

Откуда Кайса знает всё это и почему всегда скрывала от него?

Вселенная замедлила свой бег, отголосками долгого эха проводила дальние галактики, улетающие от центра к периферии. Гордей откинулся, тяжело дыша, нащупал в темноте маленькую ручку, молча и благодарно накрыл своей ладонью.

Что-то незнакомое скользнуло прохладным металлом.

Колечко. На безымянном пальце Кайсы вместо гладкой «обручалки» кололся острой огранкой камешек.

Почему Кайса носит незнакомый перстень на месте привычного кольца без всяких затей? Гордей удивился немного, но тут же провалился в блаженный, прекрасный сон.

* * *

В знакомом уже доме и в самом деле громоздились картонные коробки, набитые всякой всячиной. Запах переезда. Ощущение начало новой жизни.

Среди коробок крутился маленький рыжий кобель, по такому случаю спущенный с цепи. Он казался растерянным и настороженным одновременно. Наверное, искал Сергея Викторовича, не понимая, что старик больше никогда не вернётся.

— Поздравляю, — сказал Гордей, протягивая Алине вялый весенний букет. — Со свадьбой, я имею в виду.

Всё, что он смог достать по пути. Казалось, цветочные лавки пытаются сбыть остатки, залежавшиеся после восьмого марта. Дорого, кстати, за пучок подвядших роз, обработанных глицерином.

Но Алина всё равно обрадовалась.

— Спасибо! Мы давно планировали, да вот как-то… Проходите!

Она заметалась по комнате, заставленной подготовленными к переезду вещами, в поисках вазы для цветов. Наконец нашла какую-то банку, налила воды и сунула в неё букет.

— Садитесь, — показала на свободный стул.

У этого стола Гордей писал назначение Сергею Викторову всего пару-тройку недель назад.

Исчезла скатёрка с самосвязанными кружевами, это почему-то расстроило. Уходит человек, а вместе с ним растворяются все его вещи. Исчезает целый мир. Каждый раз, когда уходит человек, исчезает мир.

— Стень, — напомнил он Алине. — Дело в том, что я недавно второй раз в жизни услышал это слова при… Довольно загадочных обстоятельствах.

Девушка кивнула.

— Да. Это оказалось вовсе не стентом. То, что его беспокоило. Я только на днях вспомнила, где уже слышала это слово. Дед собирал всякие древние городские байки. Хотел написать книгу. Вполне социологический нон-фикшн, ну вроде того. Начал давно, ещё в молодости. Тогда много говорили о том, что завод травит жителей. Вот дед и принялся изучать причины и диагнозы смертности в Яруге. Смотрел, от чего люди в нашем городе чаще умирали в том или ином году. Залезла в его записи, всё, конечно, не успела, их вон — несколько коробок. Он учитывал и погодные аномалии, и эпидемии, и политическую ситуацию, и социальные катаклизмы. А потом, очевидно, всерьёз заинтересовался тёмной историей Яруги. Во времена, когда нарастала напряжённость, в обществе концентрировался интерес ко всякого рода мистике. Поэтому волей-неволей ему приходится сталкиваться и с легендами, и со страшилками, и с байками. В этом коллективном бессознательном как раз и отражается время. Все страхи, фобии и так далее.

Гордей слушал внимательно.

— Я, кстати, помогала ему, только глубоко не вникала. Ну, собирает всякие сказки и легенды, пусть собирает. Слушала вполуха.

Алина потянулась, взяла с пузатого комода мобильник.

— Я его деду купила вместо диктофона. Чтобы глаза не напрягал.

Когда она щёлкнула кнопкой, по комнате разнёсся бодрый и сосредоточенный голос Сергея Викторовича.

— Байка, — торжественно объявил он. — Про девушку и утопленника.

И засмеялся.

— Про их порочную и несчастную любовь около вышки.

— Какой вышки, деда? — откуда-то издалека раздался голос Алины. — Где у нас в Яруге вышка?

— В пятидесятые её на берегу соорудили, — объяснил Сергей Петрович. — Река по весне и после дождей тогда разливалась сильно, наблюдательный пост. Были такие отряды у комсомольцев: «Добровольные дружины». Кто-то по вечерам на улицах дежурил, хулиганов ловил, кто-то волонтёром свободное время при пожарной команде или в больнице проводил. Летом многие из молодых сильных ребят шли в речные спасатели.

— И ты? — спросила «телефонная» Алина.

А настоящая сидела рядом с Гордеем грустная. Завидовала себе прошлой, которая ещё могла говорить с любимым дедом. Сергей Викторович теперь остался только на записи.

Он бодро рассмеялся:

— Девочка моя, я в пятьдесят первом году родился. И посчитай, родная… Мне от силы тогда лет пять было. Какая дружина?

Внезапно голос его нахмурился:

— Алина, как это потом убрать из записи? Зачем в этой байке наши разговоры?

— Я на компе в программке порежу. Никто и не заметит стыков.

— А-а-а, — успокоился Сергей Викторович. — Тогда ладно. В общем, люди говорят, что поссорились как-то два комсомольца-спасателя на этой вышке. Чего-то они там не поделили. Каждый своё талдычил, и мнения сильно разнятся. Только один другого толкнул: нечаянно, как признался. Парень и полетел с высоты, сгруппироваться не успел, ударился на лету головой о железную сваю. Так бы выплыл, конечно, спортсмен-то, но, наверное, сознание потерял. А дело ночью было. Тот, второй, говорит, что нырял до утра, товарища искал, но кто ж его знает? В общем, наверное, погиб тот.

— Почему наверное? — опять издалека послышался голос Алины, и тут же с той стороны раздалось какое-то шипение.

— Я котлеты жарила, — пояснила она, увидев, как Гордей напряг слух. — Не думала, что и это запишется.

— А потому, — продолжил Сергей Викторович, — что тела так и не нашли. Водолазы ныряли, и добровольцы из его же дружины. Сообщили всем службам в городах ниже по течению, и там искали-искали, но всё без толку. Погоревали, стали жить дальше. Но на этом история не закончилась. Стали замечать около вышки девушку. Каждый день туда идёт и несёт что-нибудь. То пакетик с ватрушкой у неё в руках, то пачка сигарет, хотя сама она не курила. Скроется за кустами и словно пропадает. Её выследил младший брат. Услышал из кустов странный смех, а потом стоны. Он перепугался, сбегал за отцом, тот рассердился, конечно, сразу всё понял. С кем-то среди бела дня его старшенькая — комсомолка и красавица — прелюбодействует. Отец через кусты эти на стоны продрался, а она сидит одна на берегу, волосы расчёсывает.

— Кто тут был с тобой, я же слышал?

Она улыбается, и глаза — сытые и наглые. Лисьи.

— Жуть, дед, какая! — голос Алины пробился сквозь шипение котлет.

— Это только начало, — хмыкнул Сергей Викторович. — Прижал её отец к стенке, девушка и раскололась: «Песни, — говорит, — слушаю. Кто-то поёт так красиво, так печально, прямо над рекой туманом стелется». Ну и что ей скажешь? Так и бегала «песни слушать», пока живот не округлился. Тут всё и стало ясно. Как ни пытали родители, кто отец ребёнка, и откуда певун этот голосистый взялся, а она смеётся: «Нет его больше». А вскоре её в реке нашли… Плыла мёртвая, а живота и нет больше. В городе говорили про криминал, тогда официальные аборты не разрешали делать. Вот, мол, у знахарки на столе умерла, та с испугу труп в реку и скинула. А потом…

— Дед, — закричала Алина из кухни, — ещё и потом есть?

— Девушки с вышки сигать начали. Самоубийством жизнь кончали. Тогда и вспомнили, что парень, тело которого так и не нашли, пел очень хорошо. Голос сильный, глубокий. Поползло всякое нехорошее. Неженатый, мол, ушёл, вот невест себе и кличет на тот свет. И вышку от греха подальше снесли. Не из-за призрачных песен, а потому что и в самом деле магнитом для самоубийц стала…

— Алина, — Гордей сделал знак рукой, чтобы она выключила телефон. — А вот эта стень… Я что-то не уловил, когда о ней было?

— Подождите, — кивнула Алина, — это чуть дальше. Сейчас найду. Но то, что мы прослушали — тоже важно.

Она, вглядываясь в секундомер, промотала запись.

— О! Где-то тут. Я к этому времени в магазин ушла, дед сам себе рассказывал.

На вновь включённой записи шуршало молчание. Потом раздался глубокий вздох Сергея Викторовича, и Гордей понял, что тот пил воду, чтобы промочить горло. Кажется, старик наговаривал все эти байки, читая с рукописей, часами.

— Так вот, просыпается он и видит у своей постели стень погубленного им товарища. «— Ты прощения у меня просил? — говорит, — простил я тебя, и вот даже пришёл на смотрины звать. Дочь у меня родилась, радость-то какая! Приходи на место, где вышка была, споём, как прежде, водки выпьем. Всегда дочку хотел, пацаны мне без надобности. Не люблю пацанов, вот таких, как ты». Жуть мужика взяла, сколько лет-то прошло, а перекрестился он — стень и исчезла.

— Вот, — сказала Алина, снова выключив диктофон. — Здесь он про стень говорит.

Гордей пожал плечами:

— Скорее всего, нам послышалось, или Сергей Викторович оговорился. Понятно же, что тень имелась в виду.

Алина покачала головой.

— Он же в тот день вам ясно сказал: стень, а не тень.

— Думаешь, что под стенью он имеет в виду утонувшего парня?

— По крайней мере то, во что тот превратился, — как-то слишком загадочно ответила Алина. — Вы обратили внимание, что сначала он называет его утопленником, а потом уже — стенью. Я погуглила, но нашла только то, что в наших краях стенью когда-то давно ещё называли болезнь «сухотку». Поражённый ею человек сильно худеет, становится подобен тени.

— Никогда не слышал, — удивился Гордей.

— А больше это слово нигде и не встречается, — сказала Алина. — Его в Гугле просто так и не найдёшь. Пришлось много ходов в поисковике испробовать, чтобы хоть на что-то выйти. Но навряд ли дед болезнь имел в виду. Я думаю, можно найти что-то ещё в его записях или рукописях. Он не всё, конечно, успел надиктовать, вон стоят три ящика с бумагами. Я собираюсь когда-нибудь это всё оцифровать, только когда? Сейчас вот к будущему мужу переезжаю, потом в институте восстановиться нужно будет. Забыла многое, опять за учебники сутки напролёт. Я на эту запись, честно говоря, случайно попала. Скучала… по деду… вот и включила, голос его услышать.

Гордей подумал вдруг, что слишком много случайностей. Люди могли ошибаться, оговариваться — каждый по отдельности, но, когда оговорка повторяется снова и снова, на неё следует обратить внимание.

У Ниры могло быть какое-то странное генетическое заболевание. Сейчас забытое, а когда-то называвшееся «стень». Местное, локальное, нигде больше неизвестное. И Лара боялась, что у Ниры проявится недуг, и все узнают её секрет, поэтому отправляла дочку тайком в больницу в другой город.

Как вариант.

Или вот ещё бывают случаи, когда люди ненароком раскапывают древние скотомогильники или человеческие курганы в местах, где в забытой древности бушевала эпидемия.

— Алина, — сказал Гордей, — а ты не могла бы мне отдать эти записи? На время, конечно, только не могу обещать наверняка, когда верну обратно. Просто сейчас у меня отпуск…

Она внимательно посмотрела на Гордея. С одной стороны, ей не хотелось отдавать — пусть и на время — книгу деда, которую девушка собиралась привести когда-нибудь в читабельный вид. С другой, записи могли потеряться при переезде и всех тех хлопотах, что ей предстояли.

— А почему вы так заинтересовались этим? — спросила она Гордея.

— Пока ещё не знаю, — признался он. — Но возможно в записях твоего деда кроется намёк на разгадку одного дела, которое мучает меня…

Гордей думал об этом, когда загружал ящики с рукописями в багажник машины.

— Только… — сказала Алина, и он клятвенно заверил:

— Ни в коем случае не потеряю.