В прихожей бывшей стриптизёрши Кэри висело огромное зеркало в серебряных завитушках оправы. Почему-то эта основательная, старинная вещь сразу расположила Гордея к хозяйке небольшой двухкомнатной квартирки.

Кэри, вопреки его влажным юношеским воспоминаниям о знойной красавице, оказалась маленькой, тощенькой, с мальчишеским ёжиком то ли выгоревших до серой белизны, то ли и в самом деле седых волос.

Она пригласила его в комнату и держалась с необыкновенным достоинством и искренним радушием. Гордей не успел опуститься в глубокое мягкое кресло, как уже очаровался. Если Кэри и казалась сначала выцветшим от времени, поблёкшим воробушком, то первое впечатление очень и очень его обмануло.

Гордею вдруг ужасно захотелось вспомнить, как она точно выглядела в молодости, он же видел её в «Лаки» восемнадцать лет назад, но издалека, сквозь заполненный диско-зал мог разглядеть только смутные силуэты стрип-девочек. Впрочем, этого тогда ему хватало.

Они не могли приблизиться к этим сияющим бабочкам, но знали имена: Анжела, Мари, Кэри… Эд периодически рассказывал про свои любовные похождения с кем-то из них, но истории были явным плодом воспалённого юношеского воображения, хотя очень… Чрезвычайно ярким и сочным плодом.

Гордей судорожно сглотнул, надеясь, что Кэри не разгадала его мыслей.

Она как раз принесла чайник, две чашки и вазочку с шоколадными конфетами. Расставляя всё это на невысоком столике, пояснила:

— Так как дело за полдень — кофе не предлагаю…

И руки её остались на редкость красивыми. Узкие, бледные, с творчески нервными пальцами.

— Чай тоже прекрасно, — заверил Гордей.

Она села в такое же мягкое, глубокое кресло напротив и начала разговор сама. Гордей не ошибся — эта женщина привыкла «вести в танце». Достойная правая рука Лары Эльман, держащей всё под контролем.

— Вы сказали, что были близким другом бедной Ниры?

Гордей кивнул.

— Несчастная девочка, — очень искреннее сожаление. — Такой удар для всех нас… Но почему вы вдруг вспомнили об этом случае именно сейчас? Что-то произошло?

Версию Гордей подготовил заранее. Самую надёжную: половина правды, а вторая часть просто замалчивается.

— Я хочу знать, что на самом деле случилось тогда. Нира всегда оставалась для меня очень… близким человеком. Очень. А тут внезапно выяснилось, что всё не совсем так, как нам объяснили в официальной версии. И история с её похищением выглядит… Не только по-другому, а ещё запутанней. А недавно я вспомнил, что в тот вечер в «Лаки» видел довольно странного мужчину в ярко-зелёном парике. У шеста. Игорь не помнит такого среди постоянных… артистов… «Лаки». Скорее всего это какая-то ерунда, не имеющая отношения к делу, но вдруг…

Кэри задумалась.

— Мужчина… В зелёном парике… А, так вы про Патрика?

— Наверное, про него. А кто это?

Она улыбнулась.

— Был такой тип. Из постоянных гостей. У Лары имелись дела с его родственниками, кажется. Деловыми связями я не интересовалась, отвечала за… творческую составляющую бара. Патрик казался немного с приветом, но деньги у него водились, и тратил он с размахом. Прямо загорелся тогда идеей «кислотной» дискотеки. Всем девочкам купил костюмы и сам… принарядился.

Этот Патрик как-то уже не нравился Гордею. С новой силой шевельнулась ледяная игла в сердце, предупреждая: что здесь связано с Нирой.

Кэри перехватила его встревоженный взгляд и рассмеялась.

— Брось… Можно на ты?

Гордей торопливо кивнул.

— Не заморачивайся. Кто-кто, а Патрик-то был абсолютно безобидным шизиком. Просто любил дурачиться: по-детски, глупо и безудержно.

Она вдруг оборвала смех.

— Но… Слушай, а ведь я его после того вечера больше никогда не видела. И ничего не слышала о нём. Впрочем…

Напряжение сошло с её лица.

— После той дискотеки нам всем стало не до «Лаки». Лара закрыла бар. Ей было совсем не до него: искала Ниру. Она ведь так до конца и не поверила, что девочка погибла.

— Родители никогда не могут смириться со смертью ребёнка, — Гордей знал об этом не понаслышке. — Разум отказывается, сколько не убеждай. А тем более если тела так и не нашли.

— Нет, тут дело не в этом. Конечно, Лара знала, что исчезновение Ниры не имеет отношения к маньяку, на которого повесили это дело.

Кэри качнула ногой в тапочке с пушистым помпончиком:

— Лара давно боялась кого-то. Очень. И вовсе не отсидевшего маньяка.

— Игорь говорил, что ей угрожали бандиты.

Бывшая стриптизёрша презрительно хмыкнула:

— Бандиты? Ларке? Да она всю братву в кулаке держала. Как школьным комсоргом была, так с тех пор и боялись. Половина пацанов с ней вместе училась, вторая половина считалась с первой. А уж они-то Ларку в обиду никому не дали бы. Очень уважали. Да и «Лаки» для многих оставался единственной отдушиной, где отрывались по полной…

— Может, приезжие?

Кэри покачала головой:

— Никого чужого в городе не замечали. И страх Ларкин казался каким-то… Нереальным, что ли… Знаешь, из тех страшилок, после которых дети по ночам заснуть не могут. Чёрная рука, мертвецы, гуляющие по кладбищу, «отдай моё сердце» и всё такое…

— А где она сейчас, Лара? — спросил Гордей.

Он вдруг понял, что и в самом деле не знает, что случилось с Ларой Эльман. Она закрыла бар, да, но куда исчезла после? Гордей не надеялся, что ему ответят, но Кэри неожиданно вздохнула.

— Я никому не говорила, но… Суицид. Она покончила с собой почти сразу, как Нира пропала. Мы с ней уехали в другой город, пытались устроиться там, и Лара принимала таблетки, казалось, всё не так безнадёжно. Только однажды вечером я пришла в квартиру, которую мы сняли, а она… В кровавой ванне, уже не дышит. Вены перерезала.

— Странно, — зачем-то сказал Гордей. — если у неё были сильные седативные…

Кэри покачала головой:

— Лара вычитала как-то, что в Голливуде перестали травиться таблетками после суицида кинозвезды Льюп Велез. На Лару эта история произвела сильное впечатление. Кинозвезде изменил муж, она решила умереть, но красиво. Покрыла постель лепестками роз, проглотила огромную дозу снотворного. Через несколько минут её начало выворачивать наизнанку. По загаженному полу Льюп бросилась в туалет. Поскользнулась, ударилась головой об унитаз, потеряла сознание и захлебнулась в рвотных массах. Так и нашли её в блевотине с разбитым лицом…

Гордей согласился. Виссарион называл таких своих клиентов «соньками». Последняя бессознательная судорога перекашивала их так, что санитарам приходилось с большим трудом разминать и ставить на место одеревеневшие лицевые мускулы. Даже за неплохие деньги мало кто соглашался на эту работу.

— Разумная женщина, — сказал Гордей, хотя ничего разумного и в том, чтобы резать вены, не видел.

Но мать, только что потерявшая единственного ребёнка… Мог ли он осуждать? Гордей вспомнил, как корчился на развороченной земле и хотел только одного — умереть. Чтобы забыть горячие пальцы Ниры, которые он оторвал от себя.

— Лара была совершенной во всём, — с глубокой болью сказала Кэри. — Я так её любила. Мы… Мы с ней любили друг друга.

— Понимаю, — в его голосе звучало неподдельное соболезнование. — Лучшие подруги…

— Нет, — она посмотрела на него сумрачно-серыми глазами, и Гордею показалось, что в их глубине зажегся чертовский огонёк. — Больше. Гораздо больше. Мы были любовницами.

— Чьими? — немного смущаясь, поинтересовался Гордей.

Она посмотрела насмешливо:

— Мы жили с Ларой, как муж с женой.

Гордей, конечно, был в курсе разнообразия и причудливых форм земной любви, но именно здесь не ожидал ничего подобного. Услышать такое от женщины в районе шестидесяти… как-то слишком. Он поперхнулся чаем, тут же сконфузился, и сделал вид, что на него напал приступ кашля.

— Вот как, — пробормотал, прокашлявшись.

Он никогда не бывал дома у Ниры, и знал о её семейных делах очень приблизительно. Вечно занятая в «Лаки» мать, приходящая домработница и горячие обеды из кафе неподалёку.

— О, — сказала Кэри, — прости, я не собиралась тебя эпатировать. Воспоминания… Вся моя жизнь прошла под знаком любви к Ларе. Мы стали ТАК близки ещё со школы. В моей жизни не случилось ни одного мужчины.

— Но тогда…

— Не стесняйся. Ты хочешь спросить, как появилась девочка?

Гордей никогда ничего не слышал об отце Ниры. И даже сплетен — ни полсловечка. Как-то все принимали тот факт, что в семье Эльман никогда не задерживались мужчины.

— Кто её отец, не знаю даже я, — призналась Кэри. — Лара отвечала «худ всятой», и я не оговорилась. Она именно так и коверкала: «худ всятой». Забеременела Ларка, по всем признакам, накануне выпускного бала в школе. Или на нём самом. Где-то в этот промежуток времени. Мне всё-таки кажется, что на выпускном. Там как раз в самый разгар праздника Лара исчезла. Мы чинно прослезились в школе, пообнимались с учителями, затарились спиртным и отправились на берег реки. Чтобы выпуститься уже по-настоящему. Начало июля, и все дела. И вот где-то под утро она пропала. Всю ночь пили, орали песни под гитару, целовались, а когда протрезвели: Ларки нет. Наверное, уже порядком пьяные были, потому что на трезвую голову не заметить её отсутствие невозможно.

Гордей кивнул. Не нужно объяснять, что значит «невозможно не заметить». Ниру тоже всегда чувствовали в компании, даже если она просто сидела молча. Нира притягивала магнитом. Это притяжение ощущалось, как нити, связывающие её с остальными, — то натянутые до предела, то чуть спущенные, но неизменно присутствующие.

— Мы искали её и по берегу, и в реку мальчишки ныряли — боялись, что упала и утонула. Уже собирались взрослых звать, как она сама пришла. Такая… Немного странная. Как русалка. Мокрая, вода с волос стекает, а взгляд — блуждающий. Не хмельной, а именно — блуждающий. Как будто она интересное кино внутри себя смотрит. Кино, которое никто, кроме неё, не видит. Ларка никогда не кололась, ничего не принимала, даже сигареты не курила. И пила очень умеренно — один бокал весь вечер могла тянуть. У неё всегда была какая-то непонятная страсть к хорошим напиткам. Вы представляете: где советская школьница, комсорг, а где — хорошие напитки? Мы, в основном, «Агдамом» накидывались или водкой — если повезёт. А Ларкина мама где-то импортные коньяки доставала, настоящее французское шампанское. Думаю, Ларка из домашнего буфета подтыривала. Отсюда и страсть. В общем, я это к тому, что её странное состояние ни с алкоголем, ни с наркотиками никак не связано. Что-то там случилось за те два часа, когда она отсутствовала. Потом ещё тошнить стало, ну, классика. Может, мать и отправила бы её на аборт, но замоталась, вовремя не заметила. А потом, в начале девяностых и слегла. Ларкина мать, тётя Надя. На Ларку тогда всё свалилось. Болезнь мамы, ресторан, маленькая Нира. И лихие девяностые со всеми своими прелестями.

— И она так ни разу не проговорилась, кто отец ребёнка? — Гордей решил уточнить наверняка.

Кэри ожидаемо покачала головой:

— А вот, представь себе, ни разу. Только знаешь…

Она почему-то снизила голос до полушёпота:

— Мне кажется, что Ларка тогда, когда Ниру тайком в другой город отправляла, именно его и боялась.

— Всё-таки она что-то сказала?

— Да нет же. Это я сама додумала. Он ни разу не объявился, пока Нире шестнадцать не исполнилось, а потом вдруг возник и предъявил на девочку какие-то права. А что, не могло разве так быть? И, наверное, очень много силы имел, если уж даже Ларка с её-то влиянием в Яруге испугалась. Был один случай, как раз перед исчезновением Ниры, я о нём никому не рассказывала. Как-то на улицу из клуба выскочила, не помню сейчас зачем, наверное, сигареты закончились. Темень стояла — глаз выколи, половина фонариков на входе перегорела, а те, что остались, мигали противно. Я за угол свернула, там тогда тополя густо росли, услышала Ларкин голос. Она ругалась с кем-то, его я точно не видела. «Оставь нас в покое, не выдумывай!», — вдруг Ларка выкрикнула. Злая, вроде, а голос так и дрожит. Я хотела ребят позвать, но подскочила и увидела, что она одна. Согнулась вся, рукой за ствол дерева держится. «Лара, что такое⁈ Кто тут?», а она: «Ничего, тебе показалось».

— А его голос вы слышали? — поинтересовался Гордей.

— Нет. Полное ощущение, что она сама с собой говорила.

— И полиции не рассказали?

— Тогда Лара ещё вены не вскрыла. Если бы сочла нужным, сама бы рассказала. Мне-то зачем любимую женщину подставлять? Вот вы бы могли подставить любимую женщину?

Гордей хотел решительно ответить, что никогда и ни за что, но осёкся. Он быстро попрощался.

— А можно последний вопрос? — Гордей чуть задержался на выходе. — Почему вы, такой близкий Ларе человек, не поднялись в «Лаки» до управляющей? Или хотя бы в бар?

— Всё очень просто, — улыбнулась Кэри. — Мне нравилось танцевать на пилоне. И, кстати… Лара как-то то ли ругнулась в сердцах, то ли случайно обмолвилась: назвала свой страх как-то странно… Вроде, как день или тень. Очень похоже, но не совсем… Мень… Лень… Тлень…

— Может, стень? — слово неизвестно откуда всплыло в памяти Гордея.

— Оно! — обрадовалась Кэри. — Возможно, это фамилия… Иван Иванович Стень, например. А что? Звучит? Я точно не знаю ни одного человека с такой фамилией, но как же не догадалась по базе пробить?

Дверь закрылась.

* * *

Гордей нашёл номер Алины. Он вспомнил, где впервые услышал вот это — «стень». И сам не понимал толком, с чего вцепился в слово. Просто вдруг почувствовал: от него протянулась какая-то тонкая, едва заметная ниточка к странным событиям, происходящим в Яруге.

Девушка ответила сразу, словно сидела наготове и ждала звонка.

Гордей несколько сумбурно объяснил, кто он такой, и попросил передать телефон Сергею Викторовичу.

— Дед умер, — грустно сказала Алина. — А вас я, конечно, помню.

— Соболезную, — искренне ответил Гордей. — Когда?

— Через два дня после вашего визита.

— Вот как, — Гордей замолчал.

— Почему мне кажется, — вдруг сказала Алина, — вы звоните не просто поинтересоваться здоровьем? Что-то случилось?

— Я хотел спросить… Он тогда упомянул нечто… «Стень», кажется. Хотел узнать, что это такое.

— О, — сказала Алина, — как раз тут я могу вам помочь. Недавно разбирала записи и надиктовки деда. Он книгу писал…

— Книгу? — удивился Гордей.

— Знаете что… — сказала Алина. — Вы сами посмотрите. Только я скоро уезжаю.

И зачем-то виновато пояснила:

— Замуж выхожу. У вас завтра есть время?

Гордей хотел признаться, что теперь — сколько угодно, но ограничился сухим «да».

Когда он вернулся домой, то первый, кто его встретил в знакомом до боли коридоре: огромный дымчатый кот, похожий на крепко взбитое облако. Гордей даже отпрянул с порога, посмотрел на номер квартиры и снова заглянул в приоткрывшуюся дверь.

Квартира их с Кайсой. Коридор — тоже. А вот кот — нет. Его там вообще не должно было быть.

Гордей крепко зажмурился и снова открыл глаза несколько раз, чтобы исключить фантомные явления в сетчатке.

Кот не исчез. Оставался последний вариант: хитроумный зверь сидел в засаде и, дождавшись, что кто-то из них откроет дверь, злодейски проник в квартиру.

— Приятель, — сказал Гордей, глядя в невозмутимую морду пушистого шара.

Вернее, двух шаров: в облачном мареве вырисовывалось некое подобие снеговика. Где один ком, поменьше, плотно сидит на том, что побольше.

— Приятель, — повторил Гордей. — Сматывайся быстрей. Я — сама доброта по сравнению с Кайсой. Ты не представляешь, как она звереет от присутствия животных в своём доме.

Он помнил, что творилось в их квартире, когда Кайса обнаружила на кухне сбежавшую от соседского ребёнка морскую свинку. И как она жаловалась на кота, что жил этажом выше и регулярно сваливался на их балкон.

— Исчезни, — предложил Гордей и открыл входную дверь ещё шире. — Пока не поздно.

— Чего ты в дверях торчишь? — было поздно, так как в коридор вышла Кайса. — Сквозняк же.

Она тут же увидела и удивлённого Гордея, и кота, так и не сдвинувшегося с места.

— А-а-а, — ласково сказала Кайса и наклонилась, чтобы погладить кота. — Это Тима. Он будет жить здесь.

— Какого чёрта? — возмутился Гордей. — Зачем нам кот? Ты же запах кошачий терпеть не можешь.

— Теперь — могу, — заверила Кайса. — И, кстати, это веское основание, чтобы сдать те путёвки. Мы же не может бросить Тиму на произвол судьбы?

Она присела, обхватила пушистое пузо и не без труда взяла кота на ручки. Он громко, как заведённый трактор, заурчал, удобно устраивая задние лапы на её локте. У Гордея возникло безумное чувство, что кольцо рук Кайсы — одно из самых привычных мест для кота. Как будто они десятилетия вот так существовали в неразрывном тандеме: Кайса и Тима.

Но это полная чушь. Никогда у Кайсы не было ни единого, даже самого завалящего котёнка. Она не любила животных. Никаких. А этого Тиму они вообще впервые в жизни видели.

— Почему ты не спросила моего мнения? — сказал Гордей.

Прозвучало не весомо, как всегда, а жалобно. Гордей словно тушевался перед этой новой Кайсой. Чувство непривычное и неприятное.

— Гордеев, — весело произнесла она, и Гордей вздрогнул. — Тебя всё равно сутками дома не бывает, можно я хоть сама выберу, с кем мне время проводить, пока тебя нет?

— Пожалуйста, — сквозь зубы процедил Гордей. — Не называй меня так больше. Никогда.

Он где-то понимал Кайсу, которая теперь пыталась изо всех сил копировать Ниру, только перенести такое не мог— А как мне тебя называть? — Кайса не обратила внимания на его угрожающий тон. — Это же самая правдивая правда: твоя фамилия — Гордеев.

Чёрт возьми. «Самая правдивая правда». Гордей очень хорошо помнил, кто любил подобные выражения. «Новые новости». «Сладкие сладости». «Печальная печаль». Так говорила Нира.

Но эта самая фальшивая Нира подошла к нему, нисколько не смутившись, и вдруг водрузила ему на руки этого Тиму. От неожиданности Гордей крепко обхватил его вокруг пуза. Кот был тяжелее даже, чем казался, и сразу оттянул ладони. Прямо в лицо уставились два глубоко-синих глаза с вертикальными зрачками, напоминающими песочные часы. Посмотрев в них, Гордей раздумал швырять кота на пол. Взгляд светился странной, но мыслью. В нём не было ничего человеческого, но и кошачьего — тоже.

Если бы домовые существовали на самом деле, они бы, наверное, смотрели точно так же.

— Вот видишь, как вы сразу сдружились и прониклись, — сказала Кайса, довольно щурясь.

И даже с важным видом отступила на два шага назад, словно в музее рассматривала произведение искусства. Великое творение: Гордей с котом на руках.

— Не обижай его, — сказала Кайса, угадав намерения мужа как можно скорее избавиться от кота. — Он дом защищать будет.

— От чего? — спросил Гордей, всё-таки опуская Тиму на пол.

Не швырнул, конечно, аккуратно поставил перед собой. С трудом удержался, чтобы не дать пинка: вид у кота был довольно наглый. Не так должен выглядеть беспризорник, ищущий хлеба и крова.

— От всего, что нам не нужно, — расплывчато, но заманчиво сообщила Кайса.

— Думаю, он не умеет даже ловить мышей, — буркнул Гордей. — Которых у нас и так нет.

— Тима много чего умеет, — задумчиво-ласково произнесла Кайса.

Она опустилась на корточки и с нежностью погладила кота по пушистому загривку. Её маленькая ладошка полностью утонула в густом, воздушном пуху. Затем Кайса поднялась и со значением посмотрела на Гордея:

— Предупреждаю, Гордеев: порода невероятно дорогая, если пропадёт куда — голову сниму. Он три твоих зарплаты стоит. Вместе со всеми надбавками и премиями.

— И где ты взяла на него деньги? — ехидно поинтересовался Гордеев.

Ему неожиданно стала нравиться их пикировка словами. Он давно не чувствовал такой естественной лёгкости в разговоре. С тех пор…

— Мне он достался совершенно бесплатно, — объяснила Кайса. — Правда, это замечательная новость?

В этот момент раздался рингтон его мобильного.

— А вот и ещё одна прекрасная новость, — сказала Кайса.

Опять обхватила своего невероятного кота и вместе с ним удалилась куда-то на кухню. Надо думать, уничтожать съестные припасы. Судя по размерам Тимы, ему половина содержимого холодильника — на один зуб…

— Да, — рассеянно бросил Гордей в телефон.

Звонил Мика.

— Облако… — он выдохнул, даже не поздоровавшись.

— Как⁈ — Гордей не знал, что случилось, но понял сразу: очень нехорошее.

Непоправимое.

— Повесилась.

— Она?

— В морге, — коротко ответил Мика.

Они не любили Ритку Облако. В юности пользовались репутацией её отсидевшего брата, чтобы кого-нибудь припугнуть. Повзрослев, пытались сбросить близкое с ней знакомство, как стыдный и давящий балласт.

Но это вовсе не означало, что она должна была вот так ужасно и рано умереть.