К отцу Гордей относился со сдержанным внешне обожанием. Даже когда совсем вырос, считал безукоризненно правильного Гордеева-старшего несокрушимой стеной между собой, миром и вечностью. В глубине души жила мистическая уверенность: отец бессмертен. Но это оказалось неправдой. Отец умер, когда Гордею не исполнилось и тридцати. Вполне ещё молодым и крепким мужчиной, в первый и единственный раз разочаровав сына.

На похороны пришло очень много народа: полгорода. Отец погиб, спасая людей из горящего здания торгового центра. Он был пожарным. «Героем Яруги», — говорили на митинге-панихиде. Даже собирались назвать улицу в его честь. Может, ещё и назовут.

— Ты должен быть цельным, — говорил отец маленькому Гордею. — Жизнь женщины наполнена всякими милыми и не очень мелочами, мужчина рождён для свершения. Он будет счастлив только, если выполнит своё предназначение. Чем больше ты оглядываешься по сторонам, тем дольше будет твой путь к главному.

В отца словно изначально было встроено что-то незыблемое, фундаментальное, высокое. И в то же время: очень уютное и родное. Словно он был крепким, жизнеспособным тополем, на которого можно опереться и спрятаться под кроной от жары и дождя.

К нему тянулись все друзья Гордея. И даже просто одноклассники. На небольшом участке, выделенным муниципалитетом за городом, отец сам построил крепкий домик и прекрасную баню. Он всегда с радушием принимал их компанию школьников на этой территории.

Иногда Гордей немного ревновал друзей к отцу, потому как все они — и мальчишки, и девчонки — неизменно боролись за внимание старшего, а сам он на фоне родителя уходил на второй план.

Нира отцу не нравилась. Она привыкла очаровывать всех особей мужского пола вокруг себя — не сознательно, конечно, чисто инстинктивно, и то, что он не поддавался на её чары, оскорбляло. Опять же — совершенно подспудно, без всякой определённой мысли.

Конечно, Гордей ничего и никогда не рассказывал отцу о своих чувствах, тот понял сам.

Лето исчезновения Ниры наступило рано, в начале мая вдруг стукнула жара, стремительно распуская то, что собиралось набрать силу ещё недели через две. Долгие выходные в душном городе или на даче у Гордеевых, где рядом — тенистый лес и звонкая речка? Выбор очевиден.

Они нагрузили рюкзаки под завязки. Первые шашлыки в сезоне требовали тщательной подготовки. Взяли всё, что могло понадобиться, ещё и с запасом.

Это был один из тех прекрасных дней, воспоминания о которых остаются с тобой до самого конца жизни в мельчайших деталях. День, пронизанный первым жаром весны, клейкими, накануне выпущенными листочками, чувством, что всё прекрасное только начинается, а будет ещё лучше.

Эд с Микой как всегда добродушно переругивались всю дорогу, пока тряслись в пыльном загородном автобусе, Нира смотрела в окно и молчала, а Кайса… Гордей вообще не помнил, что в тот раз с ними поехала Кайса, пока отец не заговорил о ней. В воспоминаниях Гордея она проявлялась краткими фрагментами и всегда в связке с кем-то. Никогда сама по себе.

Они вышли у деревенского магазина, не стали тащить из города хлеб, который здесь был невероятно свеж и душист. Взяли сразу буханок пять, чтобы хватило на всю компанию до завтра, так как собирались переночевать на гордеевской даче.

Мика сразу оторвал большой ломоть, набил рот с довольной ухмылкой.

— Давыденков, — с деланной заботой сказала Нира, — подавишься.

Он покачал головой и высунул язык, облепленный белой кашицей.

— Фу-у-у, — скривился Эд. — Ты жрёшь, как свинья. Вернее, как боров. Жирный, вонючий боров.

Мика заржал, и каша из пережёванного хлеба забрызгала лицо Эда. Тот завопил от неожиданности и возмущения, кинулся на Мику.

— Стопэ, — заорал Гордей. — Вы сейчас всю хавку испортите, идиоты!

С этих чудиков станется затеять потасовку рюкзаками, набитыми обедом, ужином и завтраком. Деньги на продукты выдал отец. И немалые, между прочим.

— Маринад из шашлыков прольётся! Всё на хрен зальёт!

Эд остановился, вытирая забрызганное лицо. Мика счастливо хихикал, но не напоказ, отворачивался. Сам себе хихикал. Напоминание о хавке отрезвило. Тем более есть хотелось уже сейчас, а впереди маячили несколько километров просёлочной дороги по кромке густого леса.

До дачного посёлка они добрались через час. Шли бодро, стараясь прятаться от жары в тени разлапистых крон. Домик Гордеевых стоял наособицу от остальных участков, выделенных муниципалитетом ещё бабушкам и дедушкам нынешних школьников. Кто-то до сих пор, по многолетней традиции забивал заветные сотки картошкой и огурцами, но отец Гордея сказал, как отрезал: «Тут мы будем отдыхать. Тебе разрешается сажать только цветы. Не допущу, чтобы на огороде корячилась». Про цветы и корячилась — это относилось к маме.

Гордей был полностью и абсолютно согласен с решением отца.

Двор их дачи выглядел как настоящий цветник. Что-то ярко пламенело на кустах вдоль недлинной дорожки от калитки к крыльцу; что-то пышно выбивалось из круглых клумб, живописно обложенных колотым кирпичом, что-то приятно пахло, расползаясь по навесу над входом.

На заднем дворе стояли баня, сарайчик для всяких хозяйственных нужд и рыболовных снастей. Тут же пристроилась и мангальная площадка, а калитка открывалась прямо к речке. Перед сарайчиком отец вялил пойманную рыбу, она свисала гроздьями на снисках. На мангальной площадке сразу за изумрудным газоном теремком-крышей маячила домашняя коптильня.

И в этот раз отца они нашли там, на заднем дворе, его излюбленном месте. Возился с поленьями, мясо было обещано на «живых дровах».

— Пап, — сказал Гордей, с облегчением скидывая рюкзак. — Мы уголь привезли. Кончай играть своими мускулами.

— Завидуешь? — отец обернулся, смеясь.

Гордей до сих пор вспоминал его именно таким. Сияющим и влажным от здорового пота, мышцы напряглись под лямками майки. Белозубая улыбка, блестящий взгляд. А вокруг него флёр, что лучше любого одеколона — одуряющий запах свежесрубленного дерева.

— Завидует, — вдруг подтвердила Нира. — мужчина, который колет дрова, — это прекрасное зрелище.

Отец улыбнулся, но Гордей чувствовал — что-то не так. Улыбка была просто вежливой.

Уже потом, вечером, когда они, наевшись мяса, отвалились прямо на мягкий, ещё сохранивший в себе солнце газон, отец вдруг подсел к нему и тихо сказал:

— Лёш… Это не моё дело, но… Знаешь, есть такие яркие женщины. Они затягивают, сбивают мужчину с его пути. Заставляют идти туда, куда нужно им. Мужчина теряет своё предназначение, хотя и не догадывается об этом.

И Гордей сразу понял, кого отец имеет в виду. Он и смотрел в ту сторону, где негромко смеялась Нира. Прекрасная Нира, озарённая светом ночного костра. Она тихо беседовала с мамой Гордея.

— Пап, с чего ты…

— Я живу дольше тебя более, чем на двадцать лет, — засмеялся отец. — Но ни в коем случае не хочу диктовать какие-то условия. Присмотрись вон к той девочке…

— К какой? — удивился Гордей.

Он и забыл, что Нира не единственная девушка в их компании.

— К Кайсе.

Отец помнил её имя.

— К Кайсе⁈ — вырвалось у Гордея. — Но как к ней можно вообще относиться как к женщине? Она же — вечный тихий ребёнок.

— С ней будешь счастлив…

— Ты вообще о чём? Как можно присмотреться к кому-то? Кто-то влечёт, кто-то нет, вот и всё.

— Лёш, — сказал отец. — Хоть некоторые и считают, что мужчина — это животное, но это совсем не так. Вне зависимости от пола, любой человек должен учиться сдерживать инстинкты, когда они проявляются невовремя. Любое недержание — словесное или физиологическое — допустимо у младенцев, глубоких стариков или очень больных людей. В других случаях это отвратительно.

— А когда это — вовремя? — Гордею было неловко, и он попытался придать фразе саркастический тон.

— Если в тебе нет барометра, который может это определить, грош тебе цена…

Он хотел сказать что-то ещё, но тут Нира оглушительно завизжала и сорвалась места. Это так непохоже на неё: орать и неистово махать руками, что все сразу подскочили. Оказалось, впрочем, что виновником переполоха являлся какой-то залётный шмель, и то непонятно: то ли был на самом деле, то ли почудился.

— Я их просто терпеть не могу, — объясняла Нира, когда суматоха улеглась.

Её трясло.

* * *

Гордей проснулся около двух часов ночи от головной боли. Снился отец, и там, во сне, они повторяли этот разговор, случившийся между ними много лет назад. Всё было, как тогда — ночь, костёр, друзья… Гордей даже вспомнил запах — клейкая листва, окутанная ночной свежестью и дымом.

Только там, в этом сне, отец вдруг выхватил из костра огромную горящую щепку и кинулся с ней к Нире. Гордей машинально бросился наперерез, подставившись под пылающий факел. Голову обожгло огнём, он чувствовал, как моментально вспыхнули волосы, затрещала кожа.

— Станешь между — погибнешь, — выкрикнул отец страшным, не своим голосом, больше похожим на воронье карканье. — Выбор делай!

И Гордей вылетел в другое измерение, так и не успев ничего ни ответить, ни даже понять.

Затылок жгло огнём, ломило челюсть и ныл реплантированный зуб. Он невольно застонал, открывая глаза, и наткнулся на пронзительный взгляд Ниры. Она смотрела на него в упор, чуть приподнявшись на локте. Гордей даже не удивился, словно так и должно быть: Нира ночью, раздетая, в его постели.

А потом вздрогнул.

Конечно, померещилось. От ночного кошмара и резкого пробуждения. Перед глазами всё плыло.

— Ты чего не спишь? — тихо спросил Гордей Кайсу, стараясь не застонать от нового приступа мигрени.

— Смотрю, — ответила она. — Соскучилась. Давно не виделись.

— Извини, — буркнул Гордей, вспоминая, осталось ли что-то из сильного болеутоляющего в аптечке на кухне. — Я был очень занят эти дни. И ты знаешь…

— Знаю, — кивнула Кайса. — Оказалось, что Нира не умерла. Она вернулась. И опять умерла.

— Прости, — Гордей сполз с кровати.

Он отправился на кухню, нашёл аптечку, где, на его счастье, осталось несколько таблеток. Выпил сразу две, присел на кухонный диванчик, пережидая, пока подействуют. В тёмном окне за кружевом занавески плясали городские ночные огни. Город — даже небольшой и провинциальный, как Яруга, в отличие от деревни, никогда не спит.

Видимо, поднялась температура, потому что снова начало трясти, вернулись и резкая боль, и противный зуд обожжённой кожи из сна. Наверное, подхватил вирус от Кайсы.

Она возникла неясным силуэтом в проёме кухонной двери. Просто стояла и молчала. В темноте Гордей чувствовал: она смотрит на него, кажется, даже не моргая.

— Мне плохо, — сказал Гордей. — Наверное, тот же вирус, что и у тебя. Ты кстати — как?

— Хорошо, — кивнула Кайса. — Только всё ещё чешется. Но это всегда так.

— Что — всегда так?

— Кожа трескается, пока приспособишься.

— К чему?

— К новому состоянию, — расплывчато ответила она.

— Кайса, — устало сказал Гордей. — Не неси чушь, ладно? Мне и в самом деле хреново, разговоров о рептилоидах, порабощающих Землю, я не выдержу. Ты, кстати, Облако вчера нормально проводила?

Она развернулась и пошла прочь. Уже из спальни раздался ей смех, дико прозвучавший в темноте, и голос:

— Идеально. Сейчас она точно там, где должна быть.

И Гордею как-то не понравился её тон, хотя смех был вполне искренний и звонкий. Слишком искренний и звонкий для Кайсы.

Но тут зазнобило так, что застучали зубы. Гордей короткими передышками вернулся в комнату и со стоном откинулся на подушку. Какого чёрта!

Он пришёл в себя через сутки, но это не удивительно. Всегда так болел. Валился с резкой и огромной температурой, сутки метался в полубреду, сжигая в себе как в раскалённой печи все вирусы, и на следующее утро поднимался уже бодрым огурчиком.

Из кухни тянуло кофе. Не растворимым, именно свежесваренным. Кайса не любила кофе, он дома тоже пил только чай.

Но сейчас явно пахло горькой, мягкой арабикой.

Гордей, удивлённый, прошлёпал на кухню. Кайса уже разложила в плетёной корзинке свежие булочки, а сейчас, не отрываясь, смотрела на турку, над которой поднимались коричневые пузыри. Гордей проснулся очень голодным, поэтому, только буркнув: «Доброе», тут же схватил булочку. Ещё тёплую и свежую, но Гордей удивился: выпечка явно из какой-то пекарни. Кайса всегда стряпала сама.

— Проснулся? — она улыбнулась, одновременно поворачиваясь к нему и снимая турку с конфорки.

— Булочки… — сказал Гордей с набитым ртом.

— А что с ними не так? Кофе будешь?

— И кофе… Я буду, только с чего вдруг у нас вместо обычного чая — кофе, а ещё — булочки из магазина?

— Не вкусные?

Кайса разлила густую горечь в чайные чашки. Кофейных у них так и не завелось.

— Вкусные, но ты всегда…

— Гордеев, главное, что — вкусные. А почему у нас нет кофейных чашек?

Она села напротив и осторожно пригубила.

— Чего ты так смотришь? — заметила удивлённый взгляд Гордея.

— Сахар, — ответил он. — И кофе.

— Чего ты опять про кофе?

— Ты никогда не переносила даже его запаха. Поэтому и нет кофейных чашек. А чай всегда пила с тремя ложками сахара.

— Да? — задумчиво спросила Кайса. — Но я совсем не хочу пить сладкий кофе. И что же с этим делать?

Она задумалась на секунду, потом улыбнулась:

— Привычки могут меняться, так?

— Угу, — согласился Гордей.

Он чувствовал себя выздоровевшим, кофе был в меру крепкий, а булочки несмотря на то, что магазинные, вкусные. И в конце концов, они с Кайсой переболели каким-то вирусом, а теперь вот оба — живые, здоровые, и жена больше не торчит на балконе молчаливой тенью. Какая-то необычная хрень происходит где-то в мире, но здесь и сейчас, в их небольшой семье, всё вполне реально и привычно.

— Дай сахарницу, — сказал он. — А молоко у нас есть?

Кайса с задумчивым видом полезла в холодильник, немного повозилась там и вытащила на свет божий пакет молока в пластиковом кувшине. Потом опять словно зависла, остановилась посреди кухни.

— Знаешь, а я… Не помню, куда дела сахарницу, — растерянно произнесла она.

— Посмотри, где всегда, — удивился Гордей.

— О! — сказала Кайса, — вспомнила. Видела же только что.

Она опять залезла в холодильник и в самом деле достала пузатую сахарницу с пастушками и овечками на боку.

— Эта? — поставила её на стол, не обращая внимание на изумлённый взгляд Гордея.

— Кайса, ты чего?

— Не та?

— Она самая, — Гордей решил не спорить.

В конце концов, им всем в последнее время пришлось пережить такой шок. А Кайса — слабенькая, хрупкая. Хорошо, что он подумал об их отдыхе.

— Кстати, — Гордей положил в кофе две ложки изрядно охлаждённого сахара. — У нас через неделю рейс на Шарм-эш-Шейх. Ты не забыла со всеми этими событиями? Думаю, что с твоей сегодняшней рассеянностью стоит начать собираться заранее.

— Куда? — она подняла на Гордея недоумённые и даже какие-то испуганные глаза.

— Да в Египет же! Я тебе раза три говорил…

На самом деле, кажется, Гордей говорил вслух только однажды, и ещё несколько раз собирался напомнить, но отвлекался.

Кайса вдруг приподнялась с кухонного табурета с чашкой в руках. Она собиралась сделать глоток, когда услышала слова Гордея, поперхнулась, и коричневые, крупные капли побежали по подбородку, стремясь в голубое декольте пеньюара. Глаза её широко распахнулись, и привычная серая прозрачность вдруг налилась орехово-золотистым огнём.

— В к-ккакккой Египет? — она запиналась, вытирая тыльной стороной ладони густые капли с подбородка.

— Египетский, — рявкнул Гордей.

— Нет, — сказала Кайса.

Выпущенная из ладоней чашка полетела на пол, выплеснув из себя остатки кофе на клеёнчатую скатерть. Кайса тут же вцепилась двумя руками в край стола, словно боялась, что её прямо сейчас схватят и отвезут в какой-то очень ненавидимый ей Египет. Гордей увидел, как побелели костяшки её пальцев. С такой силой Кайса вдавила их в столешницу.

— Что — нет? — он не понимал случившегося.

И кто бы на его месте понял?

— Я не могу, — сказала Кайса.

Губы её дрожали.

— Кайса, ты вообще о чём? Что произошло?

— Не могу, — она повторила, уже закрывая лицо руками и всхлипывая. — Гордеев, я не могу покинуть это место.

— Какое место?

— Вот это… Яругу же…

И Кайса вдруг зарыдала в голос. Он испугался, вскочил, попробовал обнять. Кайсу крупно трясло, лицо и руки стали сразу мокрыми от слёз, а плечи, которые он обхватил, казались сухими, почти хрустящими, как пергаментная бумага. На секунду Гордей испугался, что её кожа разъедется в разные стороны под его пальцами, особенно, когда Кайса резко рванулась из объятий.

— Я не могу, не могу, — она рыдала так, словно только что осознала: случилось нечто непоправимое.

— Да хватит, — закричал Гордей, и, уже не боясь порвать, сильно тряхнул её за плечи. — Что с тобой⁈

Надеялся прекратить припадок. Не хотелось ещё и давать пощёчины, чтобы привести в чувство.

Она успокоилась так же внезапно, как сорвалась в непонятную истерику. Отняла ладони от лица, вдруг весело блеснула затянутыми влагой глазами. Светлые ресницы слиплись от слёз, и на их кончиках ещё блестели маленькие капельки. Как у ребёнка.

— Гордеев, — сказала Кайса уже почти твёрдым голосом. — Давай не поедем, а? Разве нам тут плохо? Какого чёрта тебе понадобился этот Египет?

Он растерялся ещё больше. Если внезапную истерику можно было списать на нервы, то как относится к совершенно трезвому, но необъяснимому отказу от отдыха, о котором Кайса мечтала всю жизнь? Она, он, чемодан, пляж, солнце, пить коктейли, возлежа на шезлонгах…

Гордей опустился на кухонный табурет.

— Кайса, — спокойно и печально сказал он. — Почему ты не хочешь ехать? Вернее, почему так внезапно не хочешь?

Она села напротив, подлила ему и себе уже почти остывшие остатки кофе из турки. Не замечая, что кофе непонятно тёплый, сделала маленький глоток, отставила чашку и ответила.

— Почему не хочу? Очень хочу.

— Ты… — Гордей начал злиться. — Издеваешься?

Кайса покачала головой:

— Не издеваюсь. Гордеев, я хочу, но не могу. Так понятнее?

— Нет. Не понятнее.

— Я не могу сейчас покинуть Яругу. Скажем так… У меня есть очень важные дела.

— Какие дела? — Гордей всё никак не мог понять, что может помешать Кайсе отправиться за ним хоть на край света.

Все её дела крутились вокруг него и были связаны с жизнью Гордея. Почему она вдруг начала капризничать?

— Из-за чего такого важного мы не можем раз в жизни выбраться за пределы Яруги? Вопрос жизни и смерти что ли?

Она вдруг кивнула.

— Именно. Вопрос жизни и смерти. Просто прими. Без объяснений. Ты же мне не отчитываешься о своих делах.

А вот это уже самый настоящий бунт.

Ему вдруг стало как-то очень тоскливо находиться здесь. Гордей резко поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Подумай ещё раз. Хорошо подумай, а то после пожалеешь, будешь смотреть на меня жалобными глазами.

Он вышел в коридор, снял с вешалки куртку и покинул дом, на ходу застёгивая молнию. Холодное мартовское солнце резануло по глазам, влажный озноб тут же пробрался под мех аляски. Когда же станет уже наконец теплее?

Идти Гордею было некуда, да и никуда не хотелось. Какого чёрта он взял этот отпуск? Да ещё и на два месяца? Чем собирался заниматься? Не ходил несколько лет, и ещё столько же мог продержаться. И почему заведующий вот так просто взял и отпустил?

Смерть Ниры так выбила его из колеи, что он забыл: работа лечит. Погружённому в чужие дела, Гордею гораздо легче было бы перенести всю эту фигню, что продолжала бить то крупными снарядами, то шрапнелью, сжимая поле битвы вокруг него.

А сейчас?

Прорва свободного времени, о которой Гордей мечтал, трясясь по ночным дорогам на вызовах, надвинулась бесформенным вязким комком.

Можно завалиться к Мике, но челюсть ещё ныла, а перед глазами стояла сцена безобразной драки во дворе морга. Реплантация зуба влетела в копеечку, а Гордей даже не знал, кто из друзей так ему удружил.

Руки замёрзли, и Гордей полез в карман, надеясь обнаружить там перчатки. Перчаток не нашёл, но зябкие пальцы нащупали обрывок бумажки. Гордей достал измявшийся клочок, вырванный из блокнота в клеточку, и развернул. На нём был записан какой-то номер телефона, и он сначала удивился: кто сейчас мог записать подобную информацию на бумажке от руки?

Кроме номера, ничего больше там не было: ни имени, ни фамилии, ни ещё каких-то опознавательных знаков. Гордей решил проверить прежде, чем выбросить бумажку: вдруг что-то важное?

Ответили сразу, женский голос.

— Да?

— Вы не должны говорить «да», — сказал Гордей. — Когда звонит кто-то с незнакомого номера. А вдруг это мошенник, который использует ваш голос для идентификации при банковских операциях?

На том конце разговора рассмеялись. Приятный смех.

— А что же мне говорить? — спросила незнакомка.

— Например, традиционное «Аллё». Или суровое «Слушаю».

— И кто из мошенников меня сейчас учит, как не попасться на его удочку? — спросила она.

— Наверное, мы незнакомы, — предположил Гордей. — Я просто обнаружил ваш номер у себя в кармане. И подумал: вдруг что-то важное. Но не помню, откуда он у меня взялся. Записанный на бумажке.

— Я Кэри, — сказала она. — Дама довольно солидного возраста и почти пенсионерка. Как я могу быть важна для вас?

В мозгу у Гордея тут же щёлкнуло.

Кэри.

Он знал только одну.

— Вы же когда-то работали в диско-баре «Лаки»? — спросил Гордей.

На том конце секунду помолчали. Затем она медленно, словно нехотя ответила:

— Так давно…

Этот телефонный номер ему записал бывший охранник Игорь.