Утро выдалось не просто чрезвычайно холодное, а ещё и пронзительно влажное. Над продрогшими улицами висел слабый запах дыма, но это был скорее туман. Тот, что взбивается в грязную пену на стыке сезонов.

Двор перед прозекторской пугал тишиной и безлюдьем. Только кучка молчаливых людей, одетых в чёрное, стояла у здания, ожидая, когда прибудет заказанный катафалк.

У Натальи Васильевны не нашлось в Яруге ни родственников, ни близких. Явившиеся одноклассники Ниры Эльман ведать не ведали, что пришли проводить вовсе не её. Гордею было несколько неловко от этой ситуации, но они с Виссарионом дали клятву друг другу, что никому не скажут и слова о таинственной подмене трупа, пока всё не прояснится.

Желтоватая бледность Мики пугала на фоне белой повязки, закрывающей распухший глаз под шерстяной чёрной шапочкой. Он подчёркнуто сторонился Эда, к которому мёртвой хваткой прилепилась Полинка, словно всё ещё не веря в смерть потенциальной соперницы.

Ритка Облако опиралась о ствол чахлого тополя, широко расставив ноги и беспрестанно теребя кайму на чёрном, каком-то слишком допотопном платке. Гордея удивил её непривычно растерянный взгляд. Он блуждал от одного объекта к другому, нигде не задерживаясь дольше секунды. Губы Облака шевелились — то ли в молитве (что навевал мрачный плакальщицкий платок), то ли перечисляя какие-то дела, которые ей предстояло совершить.

Кайса осталась у ворот, маленькая и одинокая, издалека наблюдала за происходящим, скрыв лицо в необъятном снуде. Гордей вдруг вспомнил, что жена со вчерашнего дня не сказала ему ни слова, и с некоторой досадой подумал: «Зачем вообще явилась?».

Он вообще-то всех уговаривал не приходить на проводы. Это ведь даже не похороны и не поминки: муж Натальи Васильевны заказал катафалк, чтобы перевезти тело жены в ближайший город с крематорием. К чему устраивать это нелепое прощание?

Но Гордея внимательно выслушали, уточнили, во сколько прибудет машина, и… Пришли. Все. Припёрлись, старательно отводя друг от друга взгляды.

Хорошо, что у вдовца Заволоцкого, занятого оформлением документов и спорами с бюро ритуальных услуг, не нашлось время расспросить: а кто они, собственно, вообще такие?

Гордей злился и на несуразность момента, и на друзей, которые не отражали, что происходит. Так как чувствовал вину перед ними, но не мог рассказать, заводился всё сильнее.

Он направился в зал, где архангелы Виссариона водружали на гроб крышку. Всё-таки ему удалось: отговорить друзей от торжественного караула у покойницы. Собственно, рвалась только Ритка Облако, словно хотела удостовериться, что теперь-то всё произошло окончательно и бесповоротно. Мужики даже как-то обрадовались предложению ограничиться проводами катафалка.

Но труп Натальи Заволоцкой после превращения из Ниры и в самом деле претерпел ужасающие изменения. Словно отступившая ненадолго смерть жадно набросилась на свою ускользающую добычу, и даже всемогущие архангелы Виссариона не смогли придать благообразие почерневшему и вздувшемуся телу.

Вдовец тоже не решался последний раз заглянуть в некогда любимое лицо. После бурной, истеричной деятельности на него явно свалилась апатия. Он сидел на подставленном табурете в углу зала и издалека наблюдал, как на гробе закрепляют крышку, чтобы не съехала во время дороги.

Гордей подошёл к этому человеку, подумав, что до сих пор так и не спросил его имя, а теперь — неудобно.

— Вы как?

— Да вот… — мужик растерянно развёл руками.

Это просто ритуал: спросить о чём-то. Отвечать было не обязательно. Понятно же, что человек, который несколько дней назад внезапно узнал о смерти жены, не может быть «как». Он повернулся, и Гордею стало неловко от благодарности за эти крохи сочувствия в глазах вдовца.

— Я вот всё думаю, — неожиданно продолжил тот. — Ну чего она сюда вернулась? Зачем? И тогда не понимал, когда Наташенька объявила… А ведь знаете, у неё же странное отношение к вашему городу…

— Она что-то рассказывала? — спросил Гордей.

Мужик помотал головой.

— Нее, но я-то чувствовал. Она и боялась этой Яруги до чёртиков, и в то же время тянуло её сюда, словно мёдом намазано.

— А боялась-то почему? — заинтересовался Гордей.

— Кто ж его ведает? Она часто вспоминала… И знаете… Извините, как вас?

— Гордей, — по привычке представился Алексей Гордеев.

— Илья, — в тон ему ответил вдовец. — Илья Заволоцкий. Приятно…

Он прервался на мгновение, потому как: где уж приятно-то?

— В общем, Наташенька постоянно Яругу вспоминала. Вот мы десять лет прожили, и всё это время…

— Подождите… — удивился Гордей, вспомнив, что говорила Нира.

Она стала Натальей Заволоцкой восемнадцать лет назад, по её же словам.

— Почему десять?

— Как познакомились, так и поженились, — Илья не понял. — Несколько месяцев встречались, а потом расписались. А что не так-то?

Не стоило полагаться на то, что наплела им Нира. Ни единого слова правды в её рассказе.

— Да нет, это я так… О своём. Продолжайте.

— Я могу свидетельство о браке предъявить, — сказал всё ещё удивлённый Илья. — Вот же оно.

И прежде, чем Гордей остановил, вдовец залез в папку, которую держал на коленях, и стремительно выхватил из неё бумагу с водяными знаками. И в самом деле. Дата регистрации брака стояла именно десятилетней давности.

— Да зачем мне сомневаться? — он отмахнулся от бумажки, которой вдовец махал у него перед носом.

Прозвучало так, словно: «зачем мне вообще знать об этом», и Илья пришёл в себя, сконфузился.

— Извините, мне тут таблеток прописали, я от них немного того… Торможу, в общем…

Из папки вылетели ещё какие-то документы, среди них — фотография. Гордей нагнулся, чтобы помочь собрать, невольно потянулся к фото. Брюнетка в синем платье, высокая, худощавая и довольно симпатичная, но, как он и предполагал, — вовсе не Нира.

— Это ваша жена? — Гордей вернул Илье бумаги и фото, а спрашивая, уже знал, что тот ответит.

— Наташенька, — кивнул тот. — Два года назад, в нашем парке.

За спиной у Натальи Заволоцкой и в самом деле буйствовала зелень.

— Вы в этом парке познакомились? — спросил Гордей из вежливости.

— Нет, — расплылся в улыбке Заволоцкий. — В больнице. Мне аппендицит вырезали. И Наташенькиному начальнику. Мы в одной палате лежали, а её с делегацией отправили его проведать. Ну там бананы, яблоки, пожелания скорейшего выздоровления, все дела…

— Десять лет назад? — уточнил ещё раз на всякий случай Гордей.

Илья кивнул:

— Чуть больше. Мы где-то полгода встречались после того, как меня выписали. Я её сначала-то и не заметил. Тихая такая стояла у стеночки, мышонок ласковый.

«Точно не Нира», — подумал Гордей. — «Ниру нельзя не заметить. Даже когда она тихо стоит у стеночки. А уж ласковый мышонок — явно не про неё».

— Кем работала… ваша жена? — спросил он.

— Контора строительной фирмы, — ответил Илья. — В отделе развития.

Гордей чувствовал, как ему приятно вот так, словно ничего не произошло, говорить о ней.

— Извините, — вдруг сказал Заволоцкий. — Я хотел спросить ещё раньше, но как-то не до этого было… У Наташеньки на безымянном пальце левой руки перстенёчек имелся. Она его, сколько помню, никогда не снимала. И даже когда пальцы с возрастом немного распухли, отдала в мастерскую, чтобы расширить. Он простенький, перстенёчек, серебряный, с зелёненьким камушком… С такими колосками-завитушками по краям, видели?

— Нет, — немного подумав, ответил Гордей. — А вы спрашивали у санитаров? В этом отделении обычно порядок, случаев воровства у…

Гордею не хотелось произносить слово «труп» в присутствии близкого.

— У клиентов тут не воруют, — замявшись, закончил он.

Тот покачал головой.

— Я о перстенёчке только недавно вспомнил. Понимаете, единственная вещь, которая всегда была на Наташеньке. Как бы… Часть её. Но, кажется, никто не видел…

Гордей сочувственно хмыкнул.

— Попробую что-нибудь узнать, — пообещал он вдовцу. — На всякий случай оставьте мне номер телефона. Вдруг получится. И…

Он неожиданно понял:

— Скорее всего, нужно заявить в полицию. Потому что если что-то пропало, то может быть…

Гордей хотел сказать «насильственная смерть», но поостерегся. Заволоцкий уже с готовностью диктовал ему номер телефона. Пусть мужик спокойно простится с женой, похоронит, придёт в себя.

— Я обязательно свяжусь с вами, — торопливо попрощался Гордей, увидев, как засуетились санитары на входе.

Кажется, подъехал заказанный катафалк.

Гордей с некоторым мистическим содроганием подошёл к гробу, проверил, плотно ли закрыта крышка, и позвал Эда и Мику. Те вошли в морг, всё ещё сторонясь друг друга, но оба одинаково неуклюже, неестественно вытягивая шеи и выпрямляя спины.

Взялись с четырёх сторон за покрытый лаком ящик.

— Соболезную, — сквозь зубы выдавил Эд в сторону Ильи.

Мика вообще промолчал, даже не поздоровался.

Заволоцкий, не ведающий ни сном ни духом о сложностях их взаимоотношений, кивнул благодарно.

— А вы Наташеньку — откуда?

Гордей, отделённый от Эда длиной гроба, не мог пихнуть друга, поэтому тихо, но быстро заговорил:

— Это, Илья, мои друзья. Должен же кто-то проводить… Город у нас маленький, копни глубже, большинство жителей друг другу родственниками приходятся.

Прозвучало глупо, но все промолчали: видимо, удовлетворились его нелепым ответом. В тишине, которая стала сразу торжественной, вынесли поддельную Ниру из зала, погрузили в распахнувший задние двери катафалк.

— С Богом, — сказал Илья и перекрестился. — Спасибо, что пришли.

Он попытался сунуть Гордею конверт — явно с купюрами, но тот отмахнулся с таким негодованием, что Илья не стал настаивать. Он пожал им всем руки и залез в салон.

Машина тронулась.

— И-у-и-и… — пронзительный визг пронёсся по двору.

Ритка вдруг сорвалась с места и неуклюже, высоко подбрасывая на наледи большие колени и всхлипывая, побежала за катафалком. Эд отвернулся, а Мика стал оседать на землю.

— Дура, стой! — закричал Гордей Облаку, пытаясь удержать грузное тело Мики, уходящего в бессознанку. — Да остановите вы эту припадочную!

Эд, словно ждал команды, побежал за Риткой, за ним, почти не отставая, ринулась Полина.

Гордей перехватил взгляд Кайсы. Она… Улыбалась?

Наверное, показалось. Он выбросил из головы эту жуткую улыбку, которая пригрезилась на всегда сострадательном лице жены. К нему от входа шёл санитар с нашатырём наперевес, видимо, Виссарион услышал шум и послал своего архангела навести порядок.

Когда Мику привели в чувство, а обезумевшую Ритку, на которой с двух сторон висели Эд и Полина, наоборот, накачали транквилизатором, чтобы вырубить, Гордей опять оглянулся на Кайсу. Жена стояла всё там же. Не сдвинувшись ни на сантиметр, спокойно созерцала душераздирающую картину, что разворачивалась перед ней. Она и в самом деле казалась счастливой, наблюдая за всеобщей истерикой.

— Кайса! — крикнул Гордей, чтобы хоть как-то перебить внезапно нахлынувшее неприятное чувство. — Давай домой, а?

— Иди, — кивнула Кайса. — Я позже. Только Облако провожу.

Он выдохнул с облегчением. Это всё та же сердобольная и тихая Кайса, которая всем сочувствует и всех понимает. Ему показалось.

Когда такси, вызванное для девочек, уехало, Гордей почувствовал себя таким уставшим, словно на него разом навалилось гробов десять. Или даже пятнадцать.

— Помянем? — спросил он Мику, подразумевая, что они, как всегда, пойдут к нему.

Честно говоря, Гордею хотелось просто быстрее закончить это невыносимое и странное прощание.

— Без меня, — вдруг глухо сказал Эд. — Я к этому козлу больше ни ногой…

Полина, хоть и молчала всё это время, осветилась торжеством. Её губы шевельнулись, словно она беззвучно произнесла: «И правильно». Жена Эда не любила его компанию, а компания предпочитала не замечать девушку, которая была младше на десять лет.

— Эд, — устало выдохнул Гордей. — Не начинай, а? Хотя бы сейчас… Мужики, да что вы как с цепи сорвались…

— Я сам тебя на порог не пущу, — голос Мики звучал слабо, видимо, ещё не совсем отошёл от обморока, но во взгляде разгоралась ненависть.

Как только Гордея опалило жёлтым блеском, расплескавшимся в глазах друга, горло сдавила странная безнадёга. Будто кто-то шепнул злорадно: «Вот теперь всё главное и начинается».

Они ругались, конечно, за двадцать пять лет всякое бывало. До сих пор обменивались тычками на правах старинной дружбы. Но такое… Гордей чувствовал, что Мика с Эдом вполне серьёзно способны сейчас убить друг друга. Но за что? Если выпад Эда с вилкой в прошлый раз можно списать на потрясение от внезапной смерти Ниры и алкоголь, то сейчас они были абсолютно трезвы.

«Только этого не хватало», — пронеслось у него в голове.

Почему-то вспомнил ту девушку, на одном из вызовов. Которая ещё взяла академ в меде, ухаживала за больным дедом. Она сказала, что старик ощущал какой-то тёмный сгусток, катившийся по улицам города.

Сейчас нечто подобное происходило с самим Гордеем. Это был какой-то нереальный сюрреализм, то, что закипало сейчас во дворе судмедотделения. И он просто стоял и беспомощно смотрел на старинных друзей. Которые словно в замедленной съёмке, окутанные тёмными, шевелящимися клочками тумана, приближались друг к другу. Со зверски перекошенными лицами и пожелтевшими глазами.

Гордей не знал, сколько это длилось, показалось, что очень долго, но вдруг время прекратило свою медленную плавность, дёрнулось и полетело вперёд, как выпущенная из пистолета пуля.

Вскрикнула Полина, когда Мика врезался в Эда, сбил с ног. Челюсть Эда хрустнула о кулак, и одновременно раздался глухой вскрик — второй кулак Мики попал под дых.

Они — особенно Мика — ещё несколько минут назад выглядели такими бессильными, больными и уставшими, а теперь вдруг переполнились невесть откуда взявшейся бешеной энергией.

Пронзительно верещала Полина, неловко хватая и тут же отпуская мелькающие рукава курток и выпачканные в весенней распутице кроссовки. Отскакивала, снова возвращалась, не переставая то ли выть, то ли визжать.

Гордей ринулся в свару. Он не хотел бить никого из них, пытался расцепить этот катавшийся по земле неистовый комок, уворачиваясь от ударов. Когда голова дёрнулась от прилетевшего кулака, он даже не понял: от чьего именно?

— Прекратите, — беспомощно, но уже чувствуя вызревшую дикую злобу, крикнул Гордей.

Но даже не успел закончить, потому что второй удар влетел прямо в рот.

Вместе с криком вылетел передний зуб, губы тут же залились кровью.

— Сволочь! — хрипел Мика. — Сука… Убью!

Гордей отшатнулся, прикрывая лицо, в голове судорожно мелькал прейскурант стоматологии на реплантацию зуба, во рту плескался металлический привкус.

Он ушёл в сторону, пропустив следующий яростный бросок Эда, и, развернувшись, со всей силы и с размахом толкнул невменяемого друга на кирпичную стену морга. Удар вышел даже сильнее, чем он предполагал. Эд отлетел назад, врезавшись затылком и спиной в оштукатуренные кирпичи. Отталкивая ногой орущего Мику, Гордей метнулся к нему, схватил за плечи.

— Прекрати! Приди в себя, идиот!

Эд слабо попытался вырваться, но удар о стену отрезвил его. Словно выбил из тёмного, шевелящегося кокона, который окутывал худое тело друга. Теперь он выглядел просто выдохшимся.

Чего нельзя было сказать о Мике. Оставшийся одиноким на недавнем поле боя, он пугал своим видом. Повязка свалилась, обнажив залившую глаз бордовую опухоль, второй глаз горел нескончаемым бешенством.

— Убирайся отсюда к чёртовой матери! — взревел Мика. — Ещё раз тебя увижу, башку снесу!

Гордей, проклиная всё и вся, ринулся к нему, обхватил руки, зажал в крепком захвате.

— И ты, чудило, угомонись уже. Хватит! Хватит, я вам сказал!

Наверное, рык Гордея, умноженный клокотавшей в нём злобой, и в самом деле превратился в подобие настоящего барьера. А может, эти бойцы быстро выдохлись. Но вдруг всё затихло. В наступившей тишине раздавалось только тяжёлое, прерывистое дыхание и всхлипывания Полины, которая тут же оказалась около пострадавшего Эда.

Гордей ползал по земле, выискивая выбитый зуб.

На крыльце стояли санитары с Виссарионом во главе. То ли любуясь торжеством жизни и страсти столь редким во дворе морга, то ли прикидывали размеры будущих клиентов.