Храбрюк держал штурвал кладбищенского корабля твердой рукой и не допустил крена, который мог бы произойти, перенеси Сидоров и Дмитрий Ефимович свой конфликт на производственные отношения. Едва над сплоченностью рядов нависла опасность, он пообещал, не обращаясь ни к кому персонально, столкнуть смутьянов за борт в набегающую волну.

Дисциплина и строгий контроль были возведены в абсолют. Если при Геше все делалось по вдохновению, то теперь это в принципе стало невозможно. Корабль шел по заранее выверенному фарватеру, каждый из посвященных в истинные цели плавания четко знал свой маневр. Посвященных было немного, сам Артем, Дмитрий Ефимович, Сидоров и несколько рядовых работников, в том числе, разумеется, и братья Ларцовы.

Гешу в дело не взяли, поскольку от идеалистов с эстетскими наклонностями обычно сплошной убыток. Как и предполагалось, он получил под начало крематорий. Штука состояла в том, что крематорий дымил пока только на бумаге, ввод его в действие ожидался не раньше осени. Ничуть не огорчаясь этому, Геша поставил себе маленький столик в углу скульптурного цеха, переволок туда свою многопудовую похоронную литературу и отдался писанию книги о погребальных обрядах южноамериканских индейцев, замысел которой вынашивал с детства. Экс-чемпионка находилась при нем и от скуки кокетничала с молодцами-умельцами.

Наступило лето, с первых дней необычайно жаркое. Спасаясь от духоты, Сидоров почти не покидал дачу.

Дача изменилась неузнаваемо. К творению золотой рыбки прилепились спальный флигель, сауна и гараж. Все это окружал взметнувшийся почти на двухметровую высоту забор, облицованный гранитными плитами, в которых за версту угадывалось кладбищенское происхождение.

В окнах дивной избы вместо бычьего пузыря засверкали зеркальные стекла. Внутри сохранились только печь и полати. Дубовую мебель Сидоров свез в комиссионку, ее место занял финский гарнитур, подарок Егора Нилыча. У подножия стенки лежал ковер-самолет, который Сидоров, выбрав ночь потемнее, пригнал из города своим ходом, а над диваном висела фузея, купленная по случаю с рук, — как уверял продавец, действующая. Иконы были уравновешены картиной неизвестного художника под емким названием «Женщина».

Часть сеней Сидоров отгородил и превратил в туалет по последнему крику канализационной моды. Здесь на фоне голландского кафеля цвета морской волны стоял фаянсовый в розовый горошек французский унитаз. Имелось, само собой, и биде, приобретенное Сидоровым в обмен на три бутылки водки на строительной площадке дома для престарелых клиентов благотворительной закусочной.

Для нуль-транспортировочной бочки был сооружен специальный навес. На его стойке Сидоров лично накарябал ножом график приходов Ивана, согласно которому инопланетянин являлся раз в две недели, по средам. Нюру в эти дни Сидоров с дачи предусмотрительно удалял.

Его встречи с Иваном проходили все будничное. Поначалу он терзал царевича вопросами, вроде того, что думает инопланетное руководство насчет учреждения посольства, но Иван продолжал изображать наивного простачка, и Сидорову надоело играть в кошки-мышки. Понял он: выйдет срок, и Иван сам вызовет его на разговор.

Дары между тем продолжали поступать, что свидетельствовало о немеркнущей благосклонности инопланетян. Среди прочего Иван принес птичье молоко, от которого Сидоров отказался в свое время в пользу других более практичных вещей. Теперь он мог позволить себе и птичье молоко. По вкусу оно оказалось похоже на сгущенку без сахара.

Однажды Иван притащил бочонок живой воды.

— Николаю передай, — попросил он. — Пусть пьет по ковшику каждое утро. Никакое зелено вино его тогда брать не будет.

Сидоров обещал выполнить просьбу, но бочонок, конечно, зажал.

Драхма сделал вывод, что с ним затеяли серьезную игру с большой буквы (Игру). Номер билета он помнил наизусть и — по причинам, которые станут известны в дальнейшем, — заранее знал, какой выигрыш на него выпадет. Возьмет Сидоров стиральную машину или не возьмет — вот что заботило Драхму. Если не возьмет, то следует явиться с повинной, ибо нереализованный билет — доказательство, что насчет Игры он не ошибается. Ведь когда с тобой играют в Игру, главное побыстрее сдаться. Поэтому заявление о явке с повинной с приложенным к нему неразменным рублем лежало у Драхмы на видном месте в прихожей. Если же возьмет, то либо Игра идет чересчур большая (ИГРА), либо понять в происходящем ничего невозможно, кроме того, что Сидоров совсем не тот, за кого Драхма его принимает.

Сидоров «Вятку» взял! Убедившись в этом, Драхма сначала все равно хотел сдаться, потому что по выправке двух молодых людей, бывших с Сидоровым на базе культхозтоваров, сразу понял из какого они учреждения, но потом передумал: если с тобой ведут ИГРУ, сдаваться бессмысленно — не примут да еще и рассмеются в лицо. А Драхма, надо сказать, был самолюбив. Поэтому он решил действовать, исходя из того, что ничего не понимает, и стал жить, как раньше, но с одной маленькой поправкой — перестал оглядываться, нет ли за ним хвоста.

С каждым днем пребывания в амбулатории Купоросова все меньше интересовали контакты с иными мирами. Да и существовал ли он, этот странный инопланетный царевич? Не почудился ли, не зародился ли, в самом деле, как утверждали врачи, в закоулках воспаленного воображения? Алкогольный галлюциноз и тому подобные змеино-ядовитые словосочетания, застрявшие у Купоросова в ушах, все дальше уводили его от Ивана. Он запутался и не знал, кому верить: себе или врачам.

В один прекрасный день Купоросов объявил свой рассказ про инопланетянина бредом и разом превратился в примернейшего пациента. Он ел врачебное начальство глазами и выполнял его предписания, как солдат-первогодок сержантские капризы. Даже человек трудной судьбы злобный медбрат Василий и тот душой на нем отдыхал.

— Как я до жизни такой дошел, что мне черти инопланетные замерещились? — изображая отчаянное просветление, вопрошал он людей в белых халатах и в эти минуты здорово напоминал прежнего Николашу Купоросова.

Дело, казалось, шло к выписке. Но накануне долгожданного дня Купоросова простукал молоточком главврач, покачал головой и пообещал отпустить не раньше чем через месяц.

— Возбудим ты, брат, чересчур. Не нравится мне это, — сказал главврач и прописал Купоросову иглотерапию.

Все утряслось, устроилось в жизни Сидорова. Жить бы да радоваться, но, увы, увы... Не нами подмечено: нет в мире совершенства! А если вдруг где оно проклюнется, то обязательно не без капельки дегтя. В сладком меду сидоровского существования такой каплей стало поведение старого зубра Дмитрия Ефимовича, с упорством мусульманского фундаменталиста требовавшего компенсации за поруганную честь дочери и признания Сидоровым гипотетического отцовства.

Про отцовство главбух был столь убедителен, что Сидоров поверил. Господи, как было избавиться от напасти?! Он и законных-то детей боялся, а тут плод адюльтера и полная потеря репутации. (Больше всего Сидоров боялся, что его будут считать дураком.) Если бы можно было решить дело забывальной травой! Но сколько не маши травой вокруг Калерии, у нес от этого вряд ли рассосется и нет гарантии, что потом его отцовство все-таки не станет известно.

В качестве отступного Дмитрий Ефимович пожелал получить сумму, равную прибыли скульптурного цеха за пять лет вперед, то есть заведомо ставил невыполнимые условия.

— Чтобы я... столько... за порыв минутной страсти! — в великом гневе вскричал Сидоров и услышал, что в противном случае главбух, поскольку его дочь опозорена и терять ему нечего, пойдет куда следует и все про Сидорова расскажет.

— Вместе сидеть будем, — вспомнил Сидоров давешние слова Дмитрия Ефимовича.

— Мне скостят за помощь следствию, — парировал главбух.

Все это была откровенная чушь, но Сидоров испугался. Якобы радея об общих интересах, он сообщил об угрозе предательства Храбрюку, но понимания не встретил.

— Нашкодил — плати! — сказал Храбрюк, который сам всегда платил, не задумываясь.

Так Сидоров опять оказался в состоянии душевного неуюта. Из головы у него не шли слова романса:

Романс досаждал, как говяжья жила, застрявшая в зубах, и в конечном итоге привел к тому, что Сидоров замыслил и осуществил злодеяние.

Это только в сказках злодеяния творятся с бухты-барахты, без должной подготовки. В реальной жизни все обстоит по-другому. Детали всякого стоящего злодеяния прорабатывают весьма тщательно и, случается, даже проигрывают на компьютере. Но зато уж когда все «за» и «против» взвешены — и если взвешены без ошибки, — злодеяние получается такое, что пальчики оближешь, такое, какое никакому Кощею в кошмарном сне не приснится.

Что касается Сидорова, то его злодеяние, несмотря на некоторую экзотичность, вышло так себе. Видно, сказалось отсутствие у него компьютера. Но главная цель была достигнута: от Калерии он избавился.

Основную тяжесть операции вынесли Ларцовы. Братья выследили Калерию, когда она ехала с работы домой, затолкали в «Запорожец» и привезли на дачу. При этом, отсекая ненужных свидетелей, до ломоты в костях намахались забывальной травой, которой их вооружил Сидоров. Сам он в это время обеспечивал себе алиби, ведя дебаты с Дмитрием Ефимовичем.

Дебаты затянулись, и на дачу Сидоров прибыл поздно вечером. Он нашел Калерию лежащей на полу в сенях, связанную и с кляпом во рту, подумал, что она голодна и лежать ей, наверное, в таком положении неудобно. Больше он в дом не заходил — боялся разжалобиться. Было тепло, и он устроился за раскладным столиком рядом с бочкой, между двумя здоровенными металлическими емкостями, и провел время до прихода Ивана, балуясь китайским жасминовым чайком с крендельками.

— Ну что, добыл? — спросил он инопланетянина, когда тот спустился по трапу-стремянке и ответил на приветствие сделавших на караул Ларцовых.

Иван утвердительно кивнул.

— Это хорошо! Это очень хорошо! — обрадовался Сидоров. — Эй, двое из кейса, тащите ее сюда!

Молодцы сбегали в дом и вынесли извивающуюся змеей Калерию. Она мычала и закатывала глаза.

— Это ведьма, — пояснил Сидоров Ивану, достал из кармана бутылочку с эфиром, обильно смочил платок и подступил к жертве.

В последнее мгновение Калерии удалось выплюнуть кляп. Нечеловеческий вопль взлетел над тихими поганьковскими улочками. Он пробудил петухов на насестах и разогнал рыбу в тихой речке Поганьковке. Он сотряс стены дачных построек и сорвал с постелей их обитателей — генерал-лейтенант Коновалов вообразил ядерную войну и спросонья сдался в плен собственной супруге. Вопль пронесся над кладбищем и заставил покойников перевернуться в своих гробах, достиг города и ввинтился в уши Дмитрия Ефимовича, который, несмотря на поздний час, не ложился, а нервно раскачивался на стуле и на каждый шорох бросался к двери.

Сидоров, поплатившись укушенным пальцем, приладил-таки платок к лицу предмета своей минутной страсти, подлил эфира и подождал, пока тело Калерии обмякнет. Иван стоял в сторонке, бормотал:

— Это что же деется, Господи! — и крестился на габаритные огни телебашни.

Тот, кто назовет это убийством, прослывет клеветником. Это было, было... Черт знает что это было!..

Молодцы сноровисто протолкнули Калерию в бочку и протиснулись сами. За ними, увлекая Ивана, полез Сидоров. Он был взволнован: первым в истории человечества посетить чужой обитаемый мир и к тому же по столь щекотливому поводу — не фунт изюма слопать.

Но ничего особенного в чужом мире не оказалось: тропинка, уходящая в темный лес, деревья в два обхвата, трава по щиколотки, птица какая-то ночная орет. Одному здесь было бы невесело, но в компании нормально, нихт страшного, как говаривал Егор Нилыч. Сидоров отметил чистоту воздуха и сказал, подбадривая себя:

— Прогулка по лесу для здоровья полезнейшее дело! Ну, Ваня, показывай, куда идти!

— Прямо, не ошибешься, — пробормотал Иван.

Ларцовы с ношей уверенно пошли по тропинке. Сидоров занял позицию за ними. Иван, не перестававший креститься, замыкал шествие. Неожиданно перед ними открылась залитая лунным светом лужайка, а на краю ее меж дубов качался в печальном полумраке хрустальный гроб. Это и был очередной заказ Сидорова.

Ай-да Сидоров, ай-да сукин сын! Рассуждал он так: раз инопланетяне упорно предпочитают глупейший сказочный антураж, то и здесь вряд ли изменят себе. Значит, если положить Калерию в хрустальный гроб, то рано или поздно явится какой-нибудь инопланетный королевич Елисей и пробудит ее от, казалось бы, вечного сна поцелуем — ну, и так далее, согласно сказочной канве. Накоси выкуси тогда, Дмитрий Ефимович: получай в зятья взамен талантливого организатора художественного процесса задрипанного инопланетного королевича, который, в сущности, королевичем только притворятся, а есть, вполне вероятно, в своем истинном обличии амеба треххвостая. Заботу о будущем ребенке Сидоров также переложил на Елисея: не дурак же этот Елисей признаваться, что ему наставили рога?! А коли не дурак, то пусть и воспитывает дитя. И фиг ему алименты!

Что будет, если никакой Елисей к хрустальному гробу не явится, Сидоров старался не думать.

Ларцовы положили Калерию в гроб и помчались обратно к дуплу, но вскоре опять вбежали на лужайку, прижимая к животам металлические емкости.

Даже в таком романтическом деле, как злодеяние с инопланетным уклоном, приходилось задумываться о вещах прозаических. Лето жарило вовсю, и, чтобы — как бы поделикатнее выразиться, а? — чтобы Калерия не потеряла привлекательности до появления Елисея, Сидоров надумал ее заспиртовать. В емкостях, доставленных Ларцовыми, плескался денатурат, добытый в горбольнице, с которой у кладбища быт договор о дружеском соревновании и взаимопомощи.

— Заливай! — скомандовал Сидоров.

— Если даже ведьма, зачем так? — вздохнул за его спиной Иван. — И-эх, люди!..

— Шел бы ты, Ваня, домой, если ничего в ведьмах не смыслишь. Тут слабонервным не место, — сказал Сидоров, чувствуя, что еще немного и его вывернет наизнанку.

— И-эх, люди!.. — повторил Иван и поплелся прочь.

А Сидорова не вывернуло — когда понадобилось, он забыл про тошноту. Каждый сантиметр гроба ощупал: все проверял, хорошо ли закреплена крышка, — и ничего, никаких желудочных реакций. Вот только никак не мог отделаться от ощущения, что плавающая в денатурате рука Калерии пытается дотянуться до него, но и это превозмог. В самом деле: назвался груздем — полезай в кузов!

Благополучно вернувшись посредством нуль-транспортировки домой, он загрустил и, вспомнив о своем поэтическом даре, сочинил элегию «Памяти К.». Заканчивалась элегия жизнеутверждающе:

Когда Сидоров и Ларцовы скрылись в дупле, у хрустального гроба появился Иван. Сдвинул крышку, вынул тело и положил под дерево. Потом окропил Калерию из фляги живой водой, и, пока она приходила в себя, трижды обошел вокруг нее, размахивая вынутым из походной сумы пучком забывальной травы и приговаривая:

— Забудь про Сидорова, забудь, забудь, забудь! Про плохое про все — забудь, забудь, забудь! И вообще про всю свою прежнюю жизнь — забудь, забудь, забудь! Только о матушке и батюшке помни!

Калерия потянулась и открыла глаза. Иван склонился над ней.

— Какая же ты ведьма?.. — сказал он, вглядываясь в ее лицо. — Дура ты, а не ведьма... — Он вынул меч и с размаху ударил по хрусталю. Из образовавшейся трещины на траву потек денатурат. — Поедешь со мной. Будешь моему батюшке дочкой названой.

Иван оглянулся и свистнул. Из-за деревьев на лужайку выпрыгнула серая тень.

Утром из города приехала Нюра, привезла письмо, вынутое из почтового ящика. Анонимный автор сообщал об ушанке, найденной в «известной Вам квартире», называл ее вещественным доказательством и предлагал явиться по «известному Вам адресу», дабы обсудить «сумму компенсации за материальный ущерб, нанесенный настоящему владельцу известного Вам лотерейного билета». Аноним вычислился без труда, но пользы от этого было мало. Не бежать же в милицию с жалобой на вымогателя.

Перечитав письмо, Сидоров представил круглое лицо Драхмы и страшно захотел заехать ему кулаком по носу, с кончика которого свисала кисточкой веселая бородавка.

Но, вспомнив вдруг о третьем законе Ньютона, он ограничился тем, что изваял корявую фигу и сказал, выбросив руку в направлении окна:

— На тебе!

Дав таким образом должный отпор наглым проискам, он решил дожидаться новых действий противоборствующей стороны.