Выписку Купоросова, если сказать правду, главврач задержал не только из-за его чрезмерной возбудимости, а если сказать еще точнее, то совсем не из-за нее. В амбулатории ожидалась комиссия минздрава, а Купоросов был образцово-показательным больным, прошедшим путь от галлюциноза до нормального человеческого облика.

Товар был показан лицом. Купоросов сыпал терминами из труда профессора Лукомского «Лечение хронического алкоголизма», которым его снабдил медбрат Василии, и привел комиссию в совершенный восторг. На следующий день после триумфа перед ним распахнулись ворота в человеческую жизнь.

— Мене, текел, фарес, — сказал главврач, напутствуя его. — Приятно было пообщаться. Надеюсь, свидимся, но в другом месте.

— Приходите в гости на чай с лимоном. Или вы что покрепче предпочитаете? — задал Купоросов провокационный вопрос.

— Где там... — скривился главврач. — Язва. Души лечим, желудки запускаем.

— Это ничего. Желудок — дело частное, а душа — достояние общенародное. Понимаете?

— Понимаю, — печально согласился главврач. — Михалычу привет!

На этом Купоросов покинул амбулаторию.

Автобус показал ему хвост, и он пошагал пешком через парк. Вдоль дорожки срезали траву, в воздухе пахло — нет, не травой, не цветами, не медом, не коровами, которым эту траву скормят, — жизнью пахло в прогретом звенящем воздухе. И Купоросов вдруг обнаружил способность умилиться этому.

Он даже порадовался, что Михалыч не приехал к выписке, как обещал. Славно было идти одному и думать, славно было щуриться на бело-желтое солнце и представлять, как повезет он жену с дочкой на море, где солнце в сто раз ярче и песок солнечного цвета. Дочка моря не видела — стыд на его отцовскую голову! Деньжат на поездку, конечно, нет, но ничего — до сентября, бархатного сезона, он заработает. Работать он умеет: и слесарем был, и плотником, и сварщиком, и два месяца шахтером, когда пробовал ухватить длинный рубль, но не ухватил — выперли из шахтеров за пьянку. Он — да не заработает?!.

...А Михалыч не приехал, потому что утром умерла Зина. Сердце.

Помолодевшая Марья Ипатьевна, наблюдавшая с товарками, как грузят носилки в «скорую», сказала:

— Это все ракеты. Поназапускали их, небо продырявили, а через дыры теперь радиация идет, жесткие волны называется, и дожди льют. Или вот еще выдумали: луч Лазаря! Откуда в такой экологии погоде нормальной взяться и здоровью откуда?

За три недели, прошедшие после исчезновения дочери, Дмитрии Ефимович превратился в сутулого старика с шаркающей походкой. Он стремительно худел, кожа на потемневшем лице обвисла серыми тряпочками. Он тихо вползал в контору, бессловесно просиживал до вечера и незаметно уходил. Дела Храбрюка и К⁰ перестали вызывать в нем эмоции. Оживлялся он лишь при виде заведующего скульптурной мастерской.

А ведь поначалу Дмитрий Ефимович отнесся к похищению Калерии без должной серьезности и, намереваясь противопоставить ожидаемому шантажу гранитную твердость, держался орел орлом. Предполагал, что Сидоров, встретив отпор, подожмет хвост: вернет заложницу в лоно семьи и сдастся на милость победителя.

Обращаться к властям при таком раскладе было просто глупо. Однако прошел день, другой, третий, а завцехом в ус не дул и шантажировать Дмитрия Ефимовича, похоже, не собирался. Он увлеченно добывал японский мотор для «Запорожца», а в остальном хранил олимпийское спокойствие.

Дмитрий Ефимович засуетился. Не сомневаясь, что Калерия заточена на даче, попытался проникнуть туда, но наткнулся на непреодолимых Ларцовых. Они по очереди дежурили на крылечке и плевали со скуки в бассейн, выложенный кладбищенскими плитами.

Тогда Дмитрий Ефимович предпринял обходной маневр: вооружился биноклем и полез на дерево, с которого просматривались сидоровские владения. Но едва он приладился к ветке, как увидел на соседнем дереве человека, тоже с биноклем, и сверзся вниз подобно подстреленной вороне. Человек тоже спрыгнул на землю, и Дмитрии Ефимович, презрев сердечное недомогание, побежал от него со скоростью молодого оленя.

Погоня не отставала, топала за спиной. Но когда Дмитрии Ефимович добежал до кладбища и, обессиленный, обнял первый попавшийся обелиск, выяснилось, что это была не погоня. Звук, подгонявший его, издавали, хлопая по ветру, фалды пиджака. На обелиске, к которому он приник, черной краской была выведена надпись без знаков препинания: ДОРОГОЙ ОТЕЦ ТЫ МАЛО ЖИЛ НО МНОГО ПЕРЕЖИЛ ОТ ДЕТЕЙ.

Оправившись от конфуза, Дмитрий Ефимович сделал выводы, побудившие его три следующих дня развозить ценные вещи по родственникам и знакомым. Но добро было припрятано и еще несколько дней минуло, а сотрудники отдела по борьбе с экономическими преступлениями на кладбище так и не нагрянули.

Сидоров продолжал в ус не дуть, он упорно не замечал терзаний главбуха. Дмитрий Ефимович понял, что выдыхается. Первого числа он не явился получать свою долю. Нежный шелест купюр, всегда столь любезный ему, нынче отдавался в голове жуткой какофонией.

(Кстати, о деньгах. Раздаче конвертов предшествовало неспешное собеседование директора с каждым из посвященных тет-а-тет. Храбрюка интересовало все — от состояния здоровья подельника до его мнения о проблеме палестинской автономии. Поговаривали, что свой метод он перенял у японцев. Дмитрий Ефимович один выступил против такой унизительной, на его взгляд, процедуры и саботировал ее нежеланием быть в курсе мировых событий. Храбрюк потерпел немного и наказал его материально. Суровая санкция вызвала горячее одобрение компаньонов. Дмитрий Ефимович раскаялся, изучил подшивку «Известии» и с разгона чуть не отнял у Сидорова бразды политинформатора. Бразды Сидоров отстоял, а главбух вплоть до последних событий слыл в коллективе первейшим блюстителем дисциплины и демократического централизма.)

Многочисленные трещинки зазмеились по монолиту главбуховской души. Чем яснее Дмитрий Ефимович понимал, что без помощи властей ему не обойтись, тем страшнее представлялась месть Сидорова за этот запрещенный прием. Тяжко зажил он — не ел, не спал, все мыкался по кругу: Калерия (ах, доченька!..) — Сидоров (подлец, скотина!) — отдел по борьбе с экономическими преступлениями, бывший ОБХСС (свят, свят, Господи!) — компаньоны (гори они синим пламенем!) — тюрьма (решетки в ногу толщиной!) и полное крушение всего, ради чего многотрудно и небеспорочно вертелся пятьдесят с гаком лет.

Даже сны его шли по приведенной схеме. Однажды Дмитрий Ефимович проснулся в кошмаре и вдруг с ошеломляющей ясностью осознал зрящность надежд на благополучный исход. Он заплакал, старый, но, увы, маломудрый зубр. Сердце его разрывалось от любви к пропавшей дочери. И хотя в этой любви было что-то зоологическое, кто над ней посмеется? Кто улыбнется, когда волк воет по сгинувшему волчонку?

Дождавшись утра, Дмитрии Ефимович поехал на кладбище, завел Сидорова за тюфяевского монстра и потребовал разговора начистоту. Логичный Сидоров, не дослушав, обвинит его в клевете. Когда перепалка достигла пика, появились Ларцовы и вставили свое веское слово. Поднявшись с земли, Дмитрий Ефимович понурым вопросительным знаком поплелся домой. Все он понял про Сидорова и про судьбу Калерии — тоже.

С этого дня главбух стал стремительно усыхать. В голове у него постоянно шумело. Вместо мозга там поселился клубок, из которого то выглядывало лицо дочери, то наглые рожи Ларцовых, то Сидоров, кричащий: «А вот я тебя упеку! За клевету упеку!» — а то и следователь, толкующий о преимуществах честного бытия. Лица затягивались мелкоячеистой сеткой, прятались внутрь клубка, и начиналось головокружение, сопровождавшееся тупой болью, словно кто-то сдавливал ему голову, пробовал, как арбуз, на спелость. И в душный июньский полдень, когда таял асфальт и воздух сгущался до состояния тающего асфальта, Дмитрий Ефимович явственно услышал щелчок выключателя за лобной костью и не сразу понял, что лежит щекой на затоптанном паркете, с удивлением ощутил непослушность рук и ног — правая сторона тела будто одеревенела, — испугался и закричал. Он кричал очень громко, но из перекошенного рта вылетало только слабое шипение.

Ночь подошла к середине, когда Михалычу удалось уговорить Купоросова прилечь. На цыпочках он вышел на кухню, закурил. Было тихо, о стекло билась большая мохнатая бабочка. Михалыч сдвинул в угол стол, втиснул между ним и раковиной раскладушку, но почему-то не лег. Открыл форточку, чтобы выпустить бабочку, но она, дуреха, устремилась под потолок, заметалась у лампочки.

Предстояли дела горькие, но необходимые. Михалыч знал, что только после них смерть Зины станет для Коли-Николаши свершившимся фактом. А пока Купоросов был в шоковом отупении — будто сработало в нем спасительное защитное устройство. Он почти не разговаривал. Спросил о дочери и, услышав, что она в школьном летнем лагере, опять замолчал, а на вопрос Михалыча, ехать за ней или сказать потом, неопределенно махнул рукой.

Бабочка наконец успокоилась, и Михалыч услышал шорох на лестнице. Так собака скребется в дверь лапами.

Бессонная выдалась ночь. Бодрствовали, как сговорившись, все герои нашей истории.

Сидоров гулял у себя на даче в компании Храбрюка и Геши Калистрати. Плюс, естественно, дамы — неизменная экс-чемпионка и еще три, которых Сидоров видел впервые. Поводом для сабантуя послужил приезд владельца мраморных угодий. Сам гость сидел в красном углу, под иконами, и поглаживал спину сидящей рядом девицы. Ему было хорошо.

Сидорову было куда хуже. Отпустил он вожжи и надрался до едва ли не полной потери способности соображать.

Даже то, что сегодня, согласно утвержденному им же самим графику, должен прийти Иван, ничуть его не заботило. Сидорова тошнило и тянуло на подвиги.

— Эй, братья! — шумел он. — Ша-агом м-марш!

Ларцовы обходили стол церемониальным маршем и кричали Храбрюку, мраморному гостю и Сидорову здравицы. Сидоров хлопал в ладоши и смеялся дурацким смехом.

Гость ничего не понимал, но думал, что так и надо. Храбрюк добродушно морщился. Геша рассказывал в пространство о скифских могильниках. Экс-чемпионка строила глазки Ларцовым, да так ловко, что сразу обоим. А три девицы бесстрашно дожидались своей участи.

Ленивое умиротворение плавало в пиршественном чаду. Но Сидоров, неугомонный человек, не хотел умиротворения. Он алкал внимания — ах, как хотелось ему обрушить на себя всеобщее восхищение.

Храбрюк и мраморный гость беседовали о демократии.

— Выпустили джинна на волю, обратно не загонишь, — говорил гость.

— Зачем загонять? — шутил Храбрюк. — Пусть взлетит повыше и влет его!

— Точно, джинна — влет! — обрадовался Сидоров. — Сейчас я, сейчас! Вот ковер откачу!

Он потянул за угол ковер-самолет и обнажил крышку погреба. Нырнул вниз и быстро вынырнул, держа бутылку с джинном, но в комнате не задержался — пулей выскочил на крыльцо, где его вырвало. Не стоило ему делать резких движений. Пито было излишне, намешано всякого, и щуки говорящей он переел.

Иван принес щуку две недели назад, и все это время Сидоров безуспешно требовал, чтобы все было по его хотению и ее велению, но щука лила лицемерные слезы и просилась в прорубь, а когда Сидоров пригрозил, что сольет воду в бассейне, обложила его виртуозными матюгами. Разозлившись, Сидоров приказал Ларцовым нафаршировать строптивую. Тут и гость подвалил — кстати получилось.

Пока Сидоров пребывал на крыльце, а потом остужал голову под холодной водой, за столом вызрела идея отправиться в ночной бар «Veter peremen».

— Как, куда?! — возмутился умытый Сидоров, настроившийся обрушивать восхищение. — А джинна влет? Желаю влет джинна! Из фузеи! У меня фузея есть! Заряженная!

— Завтра, — ласково потрепал его по плечу Храбрюк. — Завтра, Сашенька!

У забора нетерпеливый «вольво» уже бил копытами.

— Сейчас желаю! — дурным от обиды голосом завопил Сидоров и попытался выдернуть зубами пробку из бутылку.

— Хватит тебе, Саша, и так все хорошо. — Храбрюк отнял у него бутылку. — Джин мы гостю подарим, выпьет за наше здоровье.

— Ай спасибо, ай королевский подарок! — сказал гость, принимая восьмигранный сосуд зеленого стекла. — Первый раз такую вижу!

— Это моя бутылка! — зажадничал Сидоров.

— Забирай, пожалуйста, — пожал плечами мраморный гость и поджал губы.

— Не отдавай, не то прокляну. Подарок — есть подарок! — сказал Храбрюк, с отвращением глядя на Сидорова. — Наш товарищ так шутит.

— То, что спрятал, то пропало, то, что отдал, то твое! — прокомментировал ситуацию начитанный Геша.

— Мое, мое! — истерично подтвердил Сидоров. — Эй, двое из ларца!

Но молодцы не отозвались. Они преданными глазами пожирали экс-чемпионку и ничего не слышали. Это подкосило Сидорова. Замолкнув на полувопле, он беспомощно махнул рукой и удалился в сени.

Честная компания погрузилась в «вольво». Одна девица не поместилась, и ее оставили Сидорову. Автомобиль взревел и понесся, чуть касаясь земли. На подъезде к городу Геша вспомнил, что не взяли экс-чемпионку. Сделать это раньше ему помешала увлеченность, с которой он втолковывал мраморному гостю, что в древнекитайских захоронениях захоронены древние китайцы.

— Что с возу упало, то пропало, — сказал про экс-чемпионку Храбрюк и поддал газу.

А экс-чемпионка тем временем строго оглядывала стоящих навытяжку молодцов. Ларцовы не выдержали тягостного ожидания.

— Как скажешь, так и будет! — взмолились они.

— В кейс! — услышали в ответ все трое голос Сидорова, который лежал на сундуке, напоминая подбитого страуса. Подле него сидела девица, башенная Храбрюком. — В кейс!.. — слабея, повторил Сидоров и мерзко захрапел.

И братья с экс-чемпионкой полезли в кейс. И девицу с собой прихватили — не пропадать же добру. Что удивительно — отлично там вчетвером разместились.

Едва кейс захлопнулся, в сенях раздались шаги.

Один из вошедших сказал другому:

— Чую, не зря тебя сердце-вещун в дорогу позвало. Большая беда приключилась, большая...

— Но ведь я воду живую ему посылал, — отвечал другой.

— Чую, отыщется сейчас та вода.

— Неужто Сидоров присвоил?

Услышав свою фамилию, тезка Македонского перевернулся на бок и скатился под ноги вошедшим.

— О, Господи! — перекрестился тот, которому он примостил голову на пыльный сапог. — Легок на помине. Эх, если бы не Марья!..

Да, это был Иван.

— Такой, и чтобы не присвоил? — Его товарищ перепрыгнул через Сидорова и сел, положив хвост поперек кейса. Хвост — потому что это был Серый Волк.

С Серым Волком Иван был связан крепкой дружбой. Когда-то царевич спас Волка, оклеветанного Красной Шапочкой, из-под топоров пьяных дровосеков, и с тех пор Волк, как тень, следовал за Иваном и выручал его из разных передряг.

Нынче — как подскакали они к дуплу — закололо у Ивана сердце, заныло беспокойно. Понял он: беда стряслась! В такой ситуации бросить его одного Серый Волк не мог. Из нуль-транспортировочной бочки вылезли как раз, когда над окрестностями затихал шум мотора удаляющегося «вольво». Иван повернулся туда, где ночной город подсвечивал небо, и — вдруг стукнуло сердце-вещун, указало, с кем случилась беда.

И вот он стоял над спящим Сидоровым и боролся с желанием пнуть его в ухо сапогом.

Если сердце-вещун действовало у Ивана само по себе, то Волк пользовался своим нюхом вполне сознательно. Повел он носом налево — ухмыльнулся, понюхав кейс. Сунул морду вперед, к Сидорову, — задохнулся от винных паров. Повел направо — навострил уши. Побежал на мягких лапах в комнату, остановился у отверстого погреба.

— Здесь живая вода, под лестницей хранится.

Бочонок, предназначавшийся Купоросову, стоял цел-целехонек. Иван приторочил его Волку на спину и сам вознамерился усесться рядом, но Волк его остановил.

— Я один справлюсь не хуже: где надо — собакой прикинусь, где надо — в щель забьюсь. Ты же ради Марьи поберегись. Помни о Кощее!

Иван о Кощее помнил и спорить не стал. Растроганный, обнял он Серого Волка.

У бочки они разделились. Иван отправился к батюшке — дожидаться Волка и заодно проведать Калерию, которая после забывальной травы была словно маленькая девочка и заново обучалась самым разным вещам. А Волк перемахнул через забор и помчался в город.

Короткая летняя ночь переваливала на вторую половину. Нумизмат Драхма в сотый раз перечитывал ответное письмо Сидорова. Не выдержали нервы у талантливого организатора художественного процесса, и он ответил — тоже, разумеется, анонимно. Писал левой рукой печатными буквами, что на «обсуждение суммы компенсации» пойти не может, но соглашался выплатить стоимость стиральной машины при условии возвращения ушанки «известному Вам законному ее владельцу».

Но Драхма начал переписку не из-за денег и даже не из-за «Вятки». Понимая, что ничего в происходящем не понимает, он решил, что ситуация требует нетривиального подхода. Его письмо было выстрелом наугад — иного способа прощупать Сидорова просто не пришло в голову. В случае существования ИГРЫ оно не могло повредить Драхме — в этом случае ему ничто уже повредить не могло. Но если никакой ИГРЫ не было, Драхма вполне мог рассчитывать на приличные дивиденды от своей акции.

Дело в том, что Драхма распознал чудесное свойство ушанки, и в этом не было ничего удивительного. Чего только не вытворял он, чтобы разгадать ИГРУ, — вот и ушанку надел, вживаясь в роль Сидорова. Надел, посмотрелся в зеркало, обомлел и долго протирал глаза, а протерев, решил идти до конца.

Оборудовав наблюдательный пункт на дереве возле сидоровской дачи, он несколько дней провел, как курица на насесте, — и не зря. Так, он определил происхождение братьев Ларцовых — видел, как в отсутствие Сидорова они выбирались из кейса и, воровато озираясь, насыщались со скатерти-самобранки. Выявил бы он, нет сомнения, и прочие чудеса, да в один прекрасный день заметил на соседнем дереве еще одного наблюдателя — не иначе сотрудника организации, то ли ведущей, то ли не ведущей ИГРУ, — и бежал, заметая следы. Видимо, он замел их достаточно квалифицированно, потому что сотрудник, спрыгнув с дерева, помчался в противоположную сторону. Насчет ИГРЫ это рандеву ясности не прибавило, но зато стало понятно, что Сидоров в ИГРЕ, если таковая ведется, не рыбак, а рыба, к тому же висящая на крючке.

В главном Драхма не ошибся: Сидоров висел на крючке. Крючком послужило заявление о пропаже дочери, отнесенное в милицию тайком от мужа супругой Дмитрия Ефимовича. Затворов, изучив его, потерял покой. Вспомнил он путаные донесения Марьи Ипатьевны, а кроме того, и у него имелось сердце-вещун с профессиональным, разумеется, уклоном.

Так что и Затворов не спал в эту ночь. Он курил, пуская дым в форточку; и думал о том, как вывести Сидорова на чистую воду. Когда перед его изумленным взором пустынную улицу пересек здоровенный волк, участковый затряс головой и приказал себе взять себя в руки. Когда он снова глянул на улицу, никакого волка там не было.

— Мерещится черт знает что! — пробормотал он, крайне недовольный собой, и лег в постель, но еще долго ворочался, борясь с бессонницей.

В отличие от него следователь, которому поручили розыскное дело, слал крепко и без сновидений.