Михалыч отворил дверь и попятился — на площадке сидел матерый волчище. Глаза его сверкали свирепым желтым огнем. Допятившись до стены, Михалыч нашарил под вешалкой швабру, но Волк опередил удар, сказал:

— Погоди, служивый, не трогай швабру. Может быть, я тебе пригожусь.

Оставим за кадром, как старик не верил свои ушам, и убедительный монолог Серого Волка тоже оставим. Факт: через полчаса летел Михалыч верхом на Волке по безлюдным улицам прямиком к горбольнице. Кроме инспектора ГАИ, свистнувшего лениво, когда они проскочили на красный свет, никто им не встретился.

Подъехали не ко главному входу, а с тыльной стороны — к моргу. Волк схоронился за углом, а Михалыч пошел стучать в ворота. Тарабанил долго, но без толку. Тогда Волк сбросил бочонок и прополз под ворота. Он нашел вахтера готовым к отправке в учреждение, где Михалыч тянул нелегкую лямку санитара. Вахтер спал, уронив голову на руки, а руки на пол. Рядом валялись две бутылки из-под плодово-ягодного «Волжского». Стараясь не вдыхать тяжкий воздух вахтерской, Волк, ловко орудуя пастью, снял с гвоздика ключи от ворот, открыл замок и впустил Михалыча.

В покойницкой тускло светила одинокая лампочка. Мертвецов было много — коллектив больницы свято блюл договор с подчиненными Храбрюка. Зина лежала голая на столе из мраморной крошки, накрытая полиэтиленовой пленкой.

— Приступай! — приказал Волк.

Михалыч выбил затычку из бочонка...

Не будем вдаваться в натуралистические подробности воскрешения. Главное, что оно прошло нормально. Кроме Зины, сердобольный Михалыч оживил и остальных покойников — благо живой воды хватило.

На этом, однако, гладкое течение событий закончилось. Пока Зина облачалась в припасенный Михалычем халат, бывшие мертвецы побежали к выходу. Снаружи в покойницкую донеслась отборная ругань. Это скандалил, увидев разбегающихся подопечных, пробудившийся вахтер. Он кричал, что покидать морг следует по правилам, со справкой и под расписку. Галдящие покойники его не смущали, среди них попадались люди вполне приличные, не чета многим живым. Но не по правилам расставаться с ними вахтер не желал.

— Правила есть правила! — гремел он, перекрывая нестройный гул толпы.

Волк обладал сказочной проницательностью, а Михалыч и без проницательности понял, что вахтер обыкновенный вымогатель. Они бы и откупились, чтобы не связываться, но Волк всегда ходил без денег ему и носить их было негде, — а Михалыч, выходя из дому, о них даже не вспомнил.

Экс-покойники, хотя и стояли в чем мать родила, тоже не дураки были: самые проворные уже звонили из вахтерской родственникам, чтобы те хватали кошельки и мчали к больнице, пока всех обратно не упрятали. А которые родственников не имели или у которых родственники не имели телефонов, взывали к законности и обещали найти на вахтера управу.

Переглянувшись, Волк и Михалыч поняли друг друга без слов. Увлекая Зину, они пробились к воротам, у которых, широко раскинув руки, словно намереваясь обнять сразу всех оживших, стоял неколебимый вахтер. Волк, недолго думая, попробовал куснуть его за ногу. Вахтер отлягнулся, да так умело, будто был Сивкой-буркой, а не вахтером, — своротил Волку челюсть набок. Пока Зина оказывала Серому первую помощь, к моргу прибыли передовые отряды родственников, а следом милиция — ей сообщили, что нудисты собрались на митинг. Увидел Волк, что дело решают секунды, превозмог боль, навалился на вахтера всей мощью и оттеснил его от ворот. Народ хлынул в образовавшийся просвет, но только Михалычу с Зиной удалось убежать. Прочих как несанкционированных нудистов милиция пресекла.

То-то было шума и слухов в городе. Воскресших выпустили на следующий день. Каждому сделали флюорографию и выдали справку о прохождении диспансеризации. Здоровье у всех, в том числе и у девяностасемилетней старушки, скончавшейся от естественной старости, выявилось богатырское. Соответственно, полетели головы в горздраве, что и понятно: к тому, что люди из живых делаются мертвыми, все привыкли, а вот наоборот...

К концу недели из столицы прибыла съемочная группа телепередачи «Очевидное-невероятное», которая проинтервьюировала участников событий и, кроме того, сняла сюжет о новом обитателе городского зоопарка — говорящем волке, пойманном во время очистки территории морга от нудистов. Попал в передачу и вахтер морга Подшибайло, одолевший серого разбойника голыми руками. Заскорузлые с черной окантовкой ногтей руки также были предъявлены телезрителям.

Слова, сказанные волком в микрофон, пришлось при монтаже передачи вырезать — нецензурно изъяснялся матерый. Но телезрители все равно поверили в его разговорчивость. Если в Европе, как пишут газеты, слоны отвечают на вопросы журналистов, то разве удивительно, что у нас волки разговорились?..

Дом гудел, сенсационная весть скакала по этажам, Марья Ипатьевна обивала язык о соседские пороги. Нюра, любившая поваляться в постели, собиралась в Поганьково в середине дня, но суматоха в подъезде выбила ее из режима. Она явилась на дачу следом за утренней зарей.

Сидоров спал, создавая в сенях микроклимат подвала, в котором воинствующие абстиненты взорвали бочки с вином. Разбуженный, он поднялся с пола, покачиваясь и держась за больную голову, но сообщение о воскрешении Зины Купоросовой снова повергло его в горизонтальное положение. Сразу сообразил он, откуда дует ветер, и поразился двуличности инопланетян. Выходило: и с ним заигрывают, и Купоросова привечают.

Нюра тем временем взялась за уборку. Подняла кейс — он, незащелкнутый на замки, раскрылся, и изнутри вывалились Ларцовы с дамами. Дам Нюра вымела каленой метлой, Ларцовых загнала обратно и расплакалась, уязвленная, вообразив участие мужа в кошмарной оргии.

Сидоров, чистый, как стеклышко, отверг подозрения на корню. Он затопал на кейс ногами и пригрозил изничтожить братьев без выходного пособия.

— Как скажешь, так и будет! — по-мышиному шурша, отвечали, не высовываясь, виноватые братья.

— То-то же! Как захочу, так и скажу! А как не захочу, так не буду! Вот так! Вытирай слезы, Нюра, поедем Купоросовых поздравлять!

Поскольку управлять квазимашиной Сидоров не умел, срочно реабилитировали Ларцовых. Одного усадили за руль, другого оставили сторожить дачу и — погнали. На выезде из Поганьково «Запорожец» обдал пыльным облаком непутевых дам. Нюра опять скривилась в плаче.

— Сашенька, ты меня лю? — со всхлипом спросила она.

— Лю, лю. Больше жизни лю, — скучным голосом ответил Сидоров.

Как получил он доказательство инопланетного двурушничества, так забунтовало в нем подсознание. Тревога зацарапала душу, и ощутил он вокруг себя нехорошую ауру. Может быть, в натуре ее и не было, но скорее всего — была.

Поскольку у Сидорова подсознание обычно гнездилось в животе, то именно живот выступил выразителем неясных предчувствий. Чуткий индикатор, он отчаянно намекал на грядущие неприятности.

Сидоров мужественно противостоял бунту. На рынке, куда заехали за цветами, он, принципиально не обращая внимания на сигналы живота, торговался упорно, биясь до последней копейки. И у Купоросовых, будучи посажен за стол, держался стойко — распил бутылку с Михалычем, готовым по случаю происшедшего простить ему все и вся.

Дома, однако, живот взыскал щедрую дань. Ночь напролет Сидоров тревожил Ларцова, прикорнувшего на коврике у санузла. О, подлая аура!

С работой у Николаши утряслось: взял его в свою бригаду Жорка Вольтерянц. По утрам они вместе отправлялись бороться с плывунами, и настроение у Николаши было хо-о-рошее! Уморительные рожи показывал он Зине, провожавшей его взглядом из окна. А по вечерам он и Жорка, прихватывая еще и Михалыча, совершали велосипедные прогулки.

Вот только за Серого Волка душа болела. Исчез Серый после заварушки у морга. И бочка, через которую нуль-транспортировался Иван, тоже пропала. На удачу грузчиком в гастрономе работал бывший собутыльник Купоросова; он вспомнил, как в начале весны бочку увезли трое: один гибкий, как глиста, но не худой, и двое мордатых, совершенно одинаковых.

Портреты Сидорова с подручными нарисовались пронзительно четкие. В воскресенье Михалыч пришел к Купоросову на военный совет — и удачно: слова не молвили, как раздался звонок, и Сидоров лично, гибкий и не худой, заулыбался с порога. Был он торжественно благостен и распространял запах одеколона «Арамис».

— Друзья, — сказал он тихо, но проникновенно, — я должен покаяться. Долгое время я не понимал вас и, значит, недооценивал. Но повинную голову меч не сечет, и кто старое помянет, тому глаз вон, даже оба глаза. Считаю, что надо вам со мной консолидироваться, равно как и... это... всем здоровым слоям общества. Коли пал на нас инопланетный жребий, нужно пронести его с честью. Недалек час, когда я возглавлю у нас тамошнее посольство. Тебе, Коля, вполне подойдет стать первым секретарем, а вам, Михалыч, вторым. Предлагаю войти к инопланетянам с предложением утвердить посольство в соответствующем составе. Это долг нашей совести, который взывает к упрочению дружбы с другими народами, в том числе инопланетными. Наш жребий...

— Куда бочку дел? — недипломатично оборвал его Купоросов.

— В надежное место. Как явится Иван-царевич тебя в должность вводить, все расскажу, а пока — тайна.

— А тебя, значит, уже ввел?

— Не совсем чтобы, но предварительные разговоры велись.

— А может быть, все предварительное уже тю-тю, отменено? Не оправдал, может, ты высоких надежд? Может, он меня уже ввел? — с гениальным прозрением попал ему Купоросов в самое больное место.

— А что? Очень даже возможно. Коля — мужик хоть куда, работящий, непьющий, морально устойчивый, — вставил Михалыч.

— То есть как ввел? — заледенел Сидоров.

— Как полагается, так и ввел. Придет тебя вводить, узнаешь, а пока — тайна, — сказал Купоросов.

Несколько мгновений Сидоров напоминал девушку с веслом или малышка с горном — словом, статую. Потом вскричал с блеском в глазах:

— Коля, брат мой по разуму! Михалыч! Гуманоиды вы мои родные! Согласен в первые секретари пойти, во вторые согласен! Ведь это я инопланетян обнаружил, раньше всех с ними контакт установил. Братцы, по-другому нечестно будет! Я же человек все-таки, не волк какой говорящий в телевизоре, со мной по-человечески надо!..

— Что-о?! — хором изумились Купоросов и Михалыч.

— Человек, говорю, я...

— Да не то!.. Что ты о волке сказал?!

— В «Очевидном-невероятном» сегодня показывали. В нашем зоопарке говорящий волк... объявился... — Сидоров замер с открытым ртом. — Так он тоже... Мимо меня, выходит, явился. Обошли, обошли тебя, Сидоров, на повороте! Хрен тебе за стремление упрочать дружбу, вот тебе, вот тебе, вот тебе!

В искреннем огорчении он ударил себя руками по голове, выдрал клок волос и Бог знает чего натворил бы еще, но Купоросов ухватил его сзади за локти, а Михалыч влил ему в рот пузырек валерианки. Отдышавшись, Сидоров спросил осторожно:

— Так вы что, это... не знали про волка? И вас обошли, значит?

— Знали, да потеряли его, — ответил Михалыч. — Волк приходил Зину спасать.

— Знали, значит... — Во всклокоченной голове Сидорова шла напряженная работа. — Значит... Счастлив я, товарищи, что смог оказать вам содействие. И впредь готов за умеренную плату работать на всех постах, которые вы мне доверите. Могу военным атташе, могу торговым.

— Ладно, подумаем, — остановил его Купоросов. — Иди к себе. Мы посоветуемся и решим.

Через полчаса Купоросов и Михалыч вбежали в зоопарк. У клетки с табличкой «CANIS LUPUS» толпились люди.

За две недели, проведенные в заточении, они изрядно надоели Серому Волку. Дети были еще ничего, они бросали ему конфеты и печенье, и к ним Волк проникся симпатией, но взрослые раздражали его неимоверно. Когда поблизости отсутствовали детские уши, он выплескивал на них свой обширный лексикон, от которого не краснел разве что один вахтер Подшибайло, проводящий у клетки все свое свободное от вахт и пьянок время. Он охотно позировал на фоне решетки фотолюбителям и, подвирая, рассказывал, как победил в смертельной схватке свирепого хищника. Волк, не в силах вынести все эти глупости, поворачивался к почтенной публике спиной и начинал выть. Завхищниками истолковал этот вой по-своему и подселил Серому волчицу.

Свобода, понятно, дороже любви. Но как удержишься, если развратная волчица стоит рядом, подняла хвост трубой и внимания требует. Не удержался Волк, оказал ей внимание и угодил в капкан. Враз предъявила, стерва, на него права — чуть что, бежит в угол клетки и скулит на весь зоопарк. Позор! Пытался Волк на нее воздействовать, рычал ей: «Гр-р-рау! Гр-р-рау!», что в переводе с волчьего означает: «Молчи, идиотка, без тебя тошно!» — но волчица воздействию не поддавалась. Не драться же с бабой!

А тут еще кручина подступила: почуял Серый нелады с Иваном. Будь с ним все нормально, давно бы уже пришел царевич на помощь, освободил. И не узнаешь, что с ним, другом сердечным. Переживаешь, а волчица то скулит, то хвост трубой, то скулит, то хвост трубой. Жить не хочется!

В жутком состоянии нашли Серого Волка Михалыч и Купоросов. Волк, увидев Михалыча, от радости не запрыгал, подмигнул только желтым глазом: подходи, мол, поближе. Михалыч протолкнулся к самой решетке, в метре от которой, за сеткой, просунув влажный нос в проволочную ячейку, грустил несчастный пленник.

— Ну как ты? — сострадая, прошептал Михалыч.

— Паршиво. Завхищниками мясо крадет. Подшибайло тут крутится. И волчицу, гады, подсунули.

— Держись, брат. Придумаем что-нибудь.

— Решетка тут и сетка.

— Мы ночью ломиком попробуем.

— Где уж ломиком! Я зубами и словами волшебными пробовал. Не помогает. Замок образца тринадцатого года, разрыв-трава нужна!

— А может, мы в набат? Шум поднимем, что держат разумное животное взаперти, в антисанитарных условиях?

— Ни в коем случае! Навредите — изучать начнут и замучают. Так до Ивана совсем не доберусь, а чую: непорядок с Иваном.

— Мы бы и сами ему помогли, но Сидоров бочку спрятал.

— На дачу отвез. Пусть Купоросов туда немедля отправляется.

— Да вот он, Купоросов. Знакомься. — Михалыч подтолкнул локтем молчащего Николашу.

— Здравствуйте! — сказал Купоросов. — Спасибо вам за все!

— Здорово. Коля! Много хорошего про тебя слышал, — отвечал Волк. — Отправляйся к бочке. Нырнешь в нее и, как вылезешь с той стороны, пойдешь на север. Три дня и три ночи иди, дойдешь до пенька в опенках. От него отсчитаешь полсотни шагов и повернешь направо, к Лукоморью. Там русалка на ветвях сидит. Смотри, не заглядывайся на нее, а то уже бывали случаи... — Волк покосился на волчицу, которая внимательно прислушивалась к их разговору, будто что-то понимала. Волчица демонстративно отвернулась и опять заскулила. — Тьфу! — сплюнул Волк. — Так вот, от Лукоморья налево иди, по границе Тьмутаракани и упрешься в Кудыкину гору. Верхушка ее разрыв-травой поросла. Если Кудыка будет возникать, чего траву рвешь, скажи, я прислал. Возвращаться станешь, назад не оборачивайся, не то кикиморы сожрут и поминки не справят. Лютые, доложу тебе, бабы.

Позади Николаши и Михалыча раздался мощный рык. То Подшибайло желал запечатлеться с побежденным зверем.

— Справки об Иване наведи... Береги себя! — торопливо шепнул Волк и отскочил, поджав хвост, к дальней стенке.

— Чего боишься, серенький? — ласковым нетрезвым голосом сказал Подшибайло и поманил Волка толстым пальцем. — Ползи ко мне, желтоглазенький!

Волк тоскливо завыл.