Пьер Моро, 1945 год

Было совершенно очевидно, что это Арно из le tabac выдал их. Не только потому что он работал информатором у боше[175], но и потому что по природе своей был вечно озлоблен. Он видел, как счастливы Мирела и Женевьев, каким весельем наполнилась пекарня с их появлением — и захотел уничтожить это. Пьер не отличался жестокостью, но он часто воображал, что заходит в лавку Арно и бьет его до тех пор, пока не переломает все кости в этом едком теле. Но он был вынужден держать в голове, что от него зависит будущее маленькой девочки. Если что-нибудь случится с Пьером, кто позаботится о ней? Чтобы защитить Женевьев, нужно было держаться тише воды ниже травы, так что он велел девочке прятаться днем на чердаке, а всем остальным сказал, что она, должно быть, сбежала в родную деревню. Ранним туманным утром, когда все на Рю-де-Пари еще спали, Женевьев на цыпочках спускалась в подвал и присоединялась к Пьеру.

— Когда вернется Maman, я испеку для нее очень красивый торт, — говорила она, старательно записывая все ингредиенты для очередного рецепта.

Пьер не знал, стоит ли потакать ее фантазиям или все же правильнее подготовить девочку к худшему. Он не слышал, чтобы кто-нибудь из тех, кого увезли в концлагерь, вернулся. Что более жестоко: суровая правда или добрая ложь? Будучи человеком рассудительным, он некоторое время обдумывал эту дилемму. Теперь он был единственным опекуном Женевьев, а значит, решение было целиком на нем. Такая ответственность наверняка ощущалась бы бременем, если бы только не любовь, которую он испытывал к этой маленькой девочке. Он никогда прежде никого так не любил. Пьер отдал бы жизнь за ее счастье и ни за что на свете не бросил бы ее. И да, она нуждалась в нем, само собой, но и он нуждался в ее присутствии ничуть не меньше.

Однажды, вскоре после того, как кончилась война и Женевьев уже не нужно было прятаться, Пьер приготовил их любимый завтрак: блинчики с ежевичным вареньем, сделанным из ягод, которые они собирали с кустов у дороги.

— Тебе нравится жить со мной в пекарне? — спросил он.

Она кивнула. На губах Женевьев остались фиолетовые разводы от варенья.

— Хорошо.

Пьер отпил еще кофе и закусил губу. Как сказать ей, что мама, вероятно, никогда не вернется? Что им придется продолжать жить, и они никогда не узнают, что с ней случилось?

— Мы с тобой теперь семья, ты и я. Знаешь, много лет я думал, что у меня никогда не будет семьи, что это невозможно. Но теперь, если позволишь, я буду счастлив называть тебя своей дочкой.

Женевьев отложила блинчик на тарелку и посмотрела на Пьера. В ее глазах он увидел слезы счастья — и больше объяснять ничего не требовалось. В одно мгновение он понял, что она ждала этих слов, а он так давно и отчаянно хотел сказать ей именно это. Она вскочила со стула и бросилась в его объятия, плача от облегчения, радости и безмерной печали.

— Maman, — повторяла она. — Maman!

— Я знаю, знаю, — он медленно покачивал ее на руках, успокаивая.

Она знала. Ну конечно, она давно все знала, ведь она была самой умной девочкой, которую Пьер когда-либо видел. Эта война заставила всех детей повзрослеть так быстро.

— Я могу остаться с тобой… навсегда?

В эту минуту Пьеру Моро казалось, что сердце у него разорвется от любви.

— Конечно, ma petite[176]. На веки вечные.

***

Но некоторые обещания сдержать невозможно, как бы нам ни хотелось. Когда в возрасте шестидесяти восьми лет сердце Пьера Моро все-таки начало сдавать, Женевьев взяла на себя управление пекарней и ухаживала за ним на смертном одре.

— Я всегда буду с тобой, — прошептал он, умирая. И каждой частичкой звездной пыли, каждым атомом, из которого он был сделан, Пьер Моро оставался верен своему слову.