В воскресенье я поехала на велосипеде в Компьенский дворец, желая немного отдохнуть и развеяться. От свежего ветерка трава покачивалась, будто на картине Ван Гога, и все кругом казалось очень живым, полным энергии. Как и в прошлый раз, величие замка потрясло меня и заставило задуматься о том, какова была жизнь его обитателей. Я гуляла по длинным аллеям, ведущим к лесу, — идеальное место для созерцания и размышлений.

Как много всего случилось с тех пор, как я приехала во Францию (даже если оставить за скобками мой дебют в качестве певицы). Я чувствовала потребность обдумать все, и в частности главное: имеет ли смысл оставаться здесь, если пекарня закроется? Несмотря на все наши усилия и общественный резонанс, последнее слово по-прежнему оставалось за банком, а банковские служащие не испытывали к этому месту никаких чувств. Их волновало только одно: дебет должен сойтись с кредитом.

Хьюго задел меня за живое в тот день, когда сказал, что я приехала во Францию «найти себя». Банальное выражение, но ведь клише оттого и становятся клише, что правдивы. У меня никогда не хватало смелости проявить себя, следовать за мечтой — до вчерашнего вечера, когда я пела для маленькой толпы в пекарне. Незнакомый прежде огонь бежал теперь по моим венам, и я не хотела, чтобы это чувство уходило. Тем не менее, я ровным счетом ничего не знала о французской музыкальной индустрии — да и об ирландской, если уж на то пошло. Смогу ли я заработать на жизнь вокалом? Или хотя бы превратить это в хобби? Достаточно ли я хороша? У меня не было ответов на эти вопросы, но задать их уже было для меня огромным шагом. Мне казалось, теперь я знаю себя немного лучше. Невольно я задумалась, что бы сказала мама про мой выбор будущей профессии?

Тяжелее всего было то, что я по-прежнему скучала по ней. Хотелось спросить, что она думает, поделиться с ней идеями. Может, ее дух тоже остался где-то на этой земле? Слышит ли она мои мысли? Как-то само собой вышло, что я начала разговаривать с мамой вслух. Я болтала, как будто мы, как обычно, сидели на кухне за чашкой чая, рассказала ей все про пекарню, мадам Моро и мои противоречивые чувства к Хьюго.

На Рю-де-Пари я возвращалась уже с легким сердцем и куда счастливее, чем уезжала. Я заехала в супермаркет купить продуктов и отправила моей подруге Джемме пару фотографий, сделанных накануне. Она откликнулась немедленно: «Я всегда знала, что ты окажешься на сцене!»

Я улыбнулась и взбежала по лестнице к себе наверх. Был уже вечер, и небо из бледно-голубого становилось нежно-янтарным. Я открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, выскользнула из одежды и отправилась в душ. Почувствовав на коже теплую воду, я наконец смогла выдохнуть. Плечи расправились, мышцы расслабились… Я и не подозревала, что до такой степени зажата от постоянного напряжения. И хотя уверенности в завтрашнем дне у меня по-прежнему не было, я знала одно: я справлюсь, что бы ни случилось. Стоило проделать такой длинный путь до Франции, чтобы узнать этот неопровержимый факт о себе самой.

Я подставила голову под струи воды, смывая посторонние мысли.

***

Завернувшись в полотенце и перебирая белье в комоде в поисках чистой футболки, я вдруг услышала чьи-то голоса на улице. Высунувшись из окна, я углядела две фигуры в свете фонарей и едва поверила глазам: Хьюго и Ману! Они разговаривали тихо, так что я старалась понять суть разговора по языку тел. Нет, не похоже, чтоб они спорили… Это хорошо. Если бы Хьюго хоть одним словом обидел или расстроил Ману, я мигом слетела бы вниз по лестнице, в полотенце или без… Лучше бы, конечно, в полотенце.

Тут ветер донес до меня обрывок вопроса Хьюго:

— Сколько вам нужно?

Я увидела, как Ману зарылся пальцами в волосы и что-то ответил, а Хьюго покивал. Потом они пожали друг другу руки.

Что это вообще было? Хьюго пытался подкупить Ману? Ровно к такой тактике могла бы прибегнуть бездушная корпорация, чтобы добиться своего. Но неужели Хьюго всерьез думает, что у него получится настроить Ману против собственной бабушки?