За неделю кампания по спасению пекарни, запущенная Николь в соцсетях, обрела небывалый размах. Пекари-ремесленники со всей Франции публично заявляли, что поддерживают мадам Моро, и, похоже, ее история стала причиной дискуссии национального уровня. Даже знаменитости включались в борьбу, многие писали, что Франция должна сохранить свою самобытную культуру перед лицом глобализации.

Больше всех была ошеломлена я, потому что ситуация явно вышла из-под контроля. Я хотела лишь помочь мадам Моро сохранить дом и бизнес, а теперь протестующие требовали дойти до Парижа, послать петицию в Министерство сельского хозяйства и продовольствия, добиться расширения государственной поддержки для малого бизнеса.

Вечером в пятницу Джонни и его бэнд, как мы и договаривались, приехали в пекарню, чтобы устроить трибьют Джанго Рейнхардту. Места было немного, но мы все же смогли вместить приличную толпу народа. Я взяла баночки из-под джема, засунула в них свечи и расставила повсюду, чтобы создать атмосферу. Стоило прозвучать первым аккордам, как лицо мадам Моро посветлело.

— Он хорош, этот Джонни, hein?

— Увлеченный парень, — согласилась я. Его преклонение перед цыганской музыкой было весьма заразительно.

— В нем есть дуэнде, — одобрительно сказала она.

После каждой песни люди хлопали и требовали продолжения, и я задумалась, было ли так же в тот вечер, во время войны? Музыка, поистине гипнотическая, заставляла людей двигаться или хотя бы покачиваться в такт. Ах, будь у нас зал побольше… О, мы бы закатили настоящий концерт! Конечно, лицензии на продажу спиртного у пекарни не было, поэтому все пришли со своим вином, но мы подавали хлеб, сыры и мясное ассорти.

— Так замечательно, правда? — обратилась я к Николь, протискиваясь за прилавок. Она кивнула в сторону дверей.

— Да, но все может измениться в мгновение ока.

Высокая фигура, худощавая, с пронзительно-голубыми глазами — я бы ни с кем его не спутала.

— О, черт! — сорвалось с моих губ. И дело было вовсе не в том, что мы по разные стороны баррикад, или что он явился сюда с очередными дурными новостями. Но я причесывалась, наверное, сто лет назад, да еще и собрала волосы в дурацкий хвост на затылке! Ах, почему я не надела мое новое красное платье? Вместо этого я вырядилась в обычные черные блузку с юбкой, а поверх повязала розовый фартук в горошек. Как все это далеко от его элегантных деловых костюмов! Ни разу за всю историю человечества никто не сигналил на переходе девице в черной блузке и розовом фартуке!

— Эди, да ты покраснела! — шепнула Николь.

— Просто тут очень жарко, — пробормотала я, пытаясь съежиться за прилавком. Джонни и ребята завершили очередную зажигательную песню — I’ll See You in My Dreams — и все захлопали. Я услышала, как кто-то что-то кричит, но только когда аплодисменты стихли, слова наконец достигли ушей каждого.

— А может, мисс Лейн споет нам песню? — донеслось от дверей, а затем он насмешливо повторил по-французски, чтобы все поняли. Люди глядели друг на друга, пытаясь найти загадочную мисс Лейн, спрашивали, знает ли кто-нибудь, о ком речь.

— Он имеет в виду тебя, Эди, — зачем-то сказала Николь.

Джонни, охваченный энтузиазмом, крикнул со сцены:

— Давай, Эди, спой с нами!

Я покраснела, как свекла, и впилась ногтями в столешницу.

— Нет… нет-нет, я не… я не пою…

— Au contraire[169], — язвительно сказал все тот же голос. — Ты ведь говорила, что ты певица. Уверен, столь очаровательная леди не стала бы лгать!

Хьюго улыбнулся лукаво, будто злодей, разыгрывающий пантомиму на потеху публике. Его слова произвели желаемый эффект: люди уверились, что это всего лишь спектакль, что я только изображаю нежелание выйти на сцену, а потом, наверное, исполню какой-нибудь трогательный номер в духе Эдит Пиаф. Все захлопали, требуя, чтобы я спела, даже мадам Моро, Ману и Николь.

Отступать было некуда, и Хьюго прекрасно знал это.

Я мило улыбнулась толпе, сняла фартук, и все снова захлопали и засвистели, теперь уже с одобрением. На ватных ногах я направилась в сторону сцены.

— У тебя все получится, — подбодрил меня Джонни.

— Ты еще не слышал, как я пою, — отозвалась я, едва шевеля губами. Но он уже взялся за гитару.

— Так что исполняем, мисс Лейн?

Сперва мне на ум пришло Cry Me a River, но я не хотела, чтобы Хьюго воображал, будто я проливаю из-за него слезы.

— I’m a Fool to Want You, — сказала я, не успев прикусить язык.

— О, мне нравится версия Билли Холлидей, — одобрил Джонни и повернулся к музыкантам, чтобы обсудить план действий. Я стояла и смотрела на замершую в ожидании толпу.

Это был один из тех моментов, когда мысленно вопрошаешь: как, черт подери, я здесь оказалась? Всей кожей я ощущала взгляд Хьюго, видела, как он улыбается, стоя на другом конце комнаты. Прямо в эту минуту он разоблачал мой блеф, выставлял меня дурой перед всеми. Хотя нет, поправка: я сама выставила себя дурой, он лишь слегка подтолкнул меня. Мне было так невообразимо страшно, и, как всегда, я мысленно обратилась к маме, прося о помощи.

— Раз-два-три-четыре, — проговорил Джонни, и я сделала глубокий вдох.

«Ты — Билли Холлидей», — приказала я себе. Медленная, расслабленная, страстная… Я открыла рот, чтобы запеть, но из горла вырвался только сиплый шепот. Я пропустила реплику. Музыка продолжала играть, а я с ужасом смотрела на Джонни.

— Я не могу, — прошептала я.

— Tiens[170], — проговорила мадам Моро, появившись из ниоткуда со стаканом воды в руке. — Вот сделай глоток, прокашляйся… и позволь миру услышать тебя.

Чего я от нее не ждала, так это ободряющей речи, но, похоже, сработало. Я сделала в точности как было сказано: глотнула воды, откашлялась, подождала, пока куплет начнется заново. Глубоко вдохнув, я вспомнила слова Джонни. Не надо играть, просто позволь публике увидеть себя таким, какой ты есть. Закрыв глаза, я отпустила себя, и слова полились рекой.

Я растворилась в песне, в ее словах, и к последнему куплету уже наслаждалась тем, что пою. Несмотря на терзавшую меня неуверенность, я почувствовала, что очаровала публику. Может, виной всему была песня или же история, которую я пыталась рассказать, но я верила в эту минуту каждому слову, срывавшемуся с моих губ, — и знала, что они верят тоже. Я впервые пела под живой аккомпанемент, и это тоже было прекрасно. Прежде мне случалось слышать только свой голос а капелла, теперь же ему мягко вторили малый барабан, бас и ритм-гитара.

Пропев последние слова, я наконец осмелилась посмотреть на Хьюго. Он все так же стоял, прислонившись к дверям, и хитро улыбался. Когда я замолчала, люди разразились бурными аплодисментами, засвистели, стали требовать еще. Впервые в жизни я чувствовала себя на своем месте. Это казалось естественным… правильным. Я была в потоке, как в тот раз, когда мы записывали ролики для TikTok. Стоило мне расслабиться и перестать играть чужую роль, как произошло нечто волшебное. Эта женщина все это время была внутри и просто ждала, пока я перестану мешать ей проявиться.

Я увидела, как дверь распахнулась, и высокая фигура Хьюго выскользнула наружу. Возможно, он оказал мне услугу. Может, он вовсе не пытался унизить меня, а напротив, хотел дать мне шанс осуществить мою самую тайную мечту… Уклоняясь от объятий новоявленных поклонников, я пробралась через толпу и выбежала следом за Хьюго.

— Зачем ты это сделал? — заорала я на всю улицу.

Он повернулся, совершенно беззаботно, как всегда у него получалось, как будто он вовсе и не торопился уйти поскорее.

— Хотелось еще раз услышать, как ты поешь.

— О, нет, ты ведь хотел доказать, что ты прав, верно? Что я тоже врала тебе, что никакая я не певица, как и ты — не фотограф! — я все еще задыхалась от волнения и мандража.

— Зачем бы мне это понадобилось? — поинтересовался Хьюго, отступая еще на шаг, и я последовала за ним.

— Чтобы доказать, что мы оба ведем себя как трусы вместо того, чтобы следовать за мечтой.

Но он только улыбался, и из-за этого мне было трудно сердиться на него.

— Разница лишь в том, что я не очень хороший фотограф, а вот ты… — он замолчал.

— Полагаю, это должно было прозвучать как комплимент.

Ладно, теперь уже мы оба улыбались. Приятное разнообразие, если учесть, как мы в последнее время разговаривали друг с другом.

— Почему ты вдруг стал так добр ко мне?

— Я никогда не хотел причинять тебе боль, Эдит. Это место… — он кивнул в сторону пекарни. — Оно встало между нами.

— Что ж, я по-прежнему не вижу выхода, — проговорила я, и мы оба молчали, не зная, что еще сказать.

— Ваши протесты, похоже, дошли до Парижа, — наконец проговорил Хьюго. — Я видел статью в Le Monde. Ты и правда не намерена сдаваться?

Он смотрел на меня так, будто невольно восхищался моим упорством.

— Хьюго, если бы ты знал, как много это место значит для мадам Моро, ты бы тоже не сдавался. Ах, если бы только я могла тебе все рассказать…

Крик Ману от дверей вовремя прервал меня.

— Эдит! Ils veulent un encore![172]

Хьюго кивнул и слегка поклонился:

— Публика ждет вас, мадемуазель, — и удалился вниз по улице, а мне потребовалась вся моя выдержка и сила воли, чтобы не окликнуть его.

Радостные возгласы едва не сбили меня с ног, когда я вернулась в пекарню. Не может быть, что все просили меня спеть исключительно из жалости, сказала я себе. Они действительно этого хотят.

— Как ты могла скрывать, что в тебе есть эта искра? — возмутился Джонни, когда я присоединилась к группе.

— Сомневалась, что сумею раздуть ее! — крикнула я, перекрывая шум.

— Хочешь еще раунд?

Я кивнула, боясь открыть рот и закричать, что хочу петь всю ночь напролет. Подобно птенцу, который поздно расправил крылья, я хотела только одного: блистать. Следующая песня пришлась кстати: Les Étoiles[173] Мелоди Гардо.

***

Наконец пришло время закругляться. Мы поблагодарили публику и отправили всех по домам, а сами взялись за уборку. Дело было за полночь, и я чувствовала себя Золушкой, вернувшейся домой с бала. Пока я поднимала стулья на столы и мыла полы, мадам Моро подсчитывала кассу.

— Как думаешь, почему мистер Чедвик заехал к нам сегодня вечером? — спросила она через какое-то время.

— Понятия не имею, — пробормотала я, делая вид, что пятно на лестнице требует моего неотрывного внимания.

— Кажется, ему уже было известно, что у тебя прекрасный голос, — как ни в чем не бывало продолжала мадам Моро. Я не придумала ответа, который прозвучал бы так же нейтрально, поэтому промолчала, понадеявшись, что она сменит тему.

— Думаю, ты ему нравишься.

— Что? Не смешите меня! — вспыхнула я.

— И, полагаю, он тебе тоже небезразличен, — заметила мадам Моро. Недовольства в ее голосе не прозвучало.

— Ну, это… это все неважно, ладно? Между нами все рано не может ничего быть, — я яростно натирала полы, но она не отставала.

— Почему нет? Вы оба молоды, одиноки…

— Эм, прошу прощения? — я выпрямилась, опираясь на швабру. — Он наш заклятый враг, помните? Он хочет, чтоб эта пекарня закрылась! Как я могу любить такого человека?

— Любить, значит?

— Ой, хватит, вы меня поняли! — раздраженно отмахнулась я.

— Эдит, сколько раз тебе повторять: закрытие пекарни — дело рук банка. Мистер Чедвик всего лишь бизнесмен, который рассчитывает приобрести помещение по выгодной цене.

— Или стервятник, который кружит над добычей, — пробормотала я себе под нос.

— Ты в самом деле так думаешь? Или это просто фраза, за которой ты прячешься, избегая чувств, которые, очевидно, взаимны?

Играй мы в шахматы, это был бы безусловный мат.

Я рассказала ей о Хьюго, о том, как мы познакомились, о волшебной ночи, которую разделили… и о том, как поругались из-за пекарни. И об обидных словах про истинные мотивы моей поездки во Францию, которые он бросил мне в лицо.

— Само собой, ma belle, тебе важно, что он думает о тебе, — согласилась мадам Моро. — Но ты подумай и вот о чем: ему наверняка небезразлично, что ты думаешь о нем…

Я вспомнила, как обвинила его в том, что он подстраивается под ожидания отца. Возможно, я тоже задела его за живое, ведь совершенно очевидно: мысль о том, что он подвел близких, терзала Хьюго.

— Если тебе интересно, я думаю, что сегодня он явился сюда, чтобы что-то исправить, n’est ce pas[174].