Мадам Моро подбросила в камин еще пару поленьев, а потом принесла два бокала и бутылку бренди. Ее рассказ и вообще мысли о том, как тяжело было в те времена, — все это потрясло меня.

— Так он спас вас от концлагеря? — спросила я.

Каким ужасным событиям она была свидетелем и какую травму это наверняка оставило в ее душе!

— В тот момент да. Maman объяснила, что пока отец в отъезде, мсье Моро, Пьер, будет mon oncle[144], но что при других я должна называть его Papa. Она сказала, что этим я не предаю Papa, потому что он хотел, чтобы я была в безопасности, чтобы о нас кто-то позаботился до его возвращения. Не знаю, верила ли она в это на самом деле или просто старалась успокоить меня. Я была ребенком и не чувствовала подвоха… Мы жили в этом доме на протяжении многих месяцев. Пьер был очень добр. Я навсегда запомнила, какие у него тогда были забавные усы, вьющиеся на кончиках, и пышная копна темных волос. Работая, он был счастлив. Больше всего на свете Пьер любил замешивать тесто, раскатывать его и доставать из печи горячий хрустящий хлеб.

«Хлеб — это живое существо, — говорил он мне. — Если вложишь в выпечку душу, то подаришь радость всем, кто съест хотя бы кусочек». Его enthousiasme был заразителен, и я провела много часов, работая вместе с ним в кухне. Он поощрял мой интерес к изучению английского языка и приносил много книг из la bibliothèque. Местные очень уважали мсье Моро, и, когда он взял нас под свое крыло, многие восхищались его générosité[145]. Большинство, по крайней мере. Как водится, не всех устраивало наше присутствие… Как-то раз я сидела в подвале, играла с тестом, вылепляя из него разных зверушек, и вдруг услышала крики наверху. Я взобралась по лестнице, осторожно высунулась из двери и сразу же узнала немецкую форму. К моему ужасу, двое солдат держали мою маму за локти. Она бросила на меня испуганный взгляд, но тут же взяла себя в руки и быстро моргнула. Я поняла, что это значит: исчезни, беги. В подвале была дверь, ведущая в старый подземный тоннель — он тянется до самой реки, куда в старину на лодке привозили муку с мельницы. Правда, им уже много лет не пользовались… Мсье Моро говорил, что, если случится беда, мы сможем через этот тоннель выбраться из пекарни. Я бежала, как загнанный кролик, и ни разу не оглянулась, а добравшись до реки, спряталась в зарослях. Никто за мной не гнался, я точно знала, потому что не сводила глаз со входа в тоннель, надеясь, что появится мама и заберет меня. Однако никто так и не пришел.

Я проторчала там несколько часов и продрогла до костей, а потом, под покровом темноты, вернулась в пекарню, где нашла мсье Моро: он рыдал как ребенок. Услышав мои шаги, он вскочил и радостно прижал меня к груди, принялся целовать меня и снова плакать, теперь уже от облегчения. Но я застыла, обмякнув, в его объятиях.

«Где Maman?» — спросила я, уже зная, что он ответит.

«Я пытался остановить их, — говорил Пьер, — и, обещаю, все будет хорошо, мы вернем ее. Но с этой минуты, Женевьев, тебя никто не должен видеть».

И так я жила до самого конца войны. Днем я пряталась наверху, в той квартире, где теперь живешь ты, а по ночам работала бок о бок с мсье Моро.

— Боже, я даже не знаю, что сказать, — промолвила я после долгого молчания.

— Тут не о чем говорить. Война, геноцид — все это обнажает уродство в сердцах некоторых людей. Но то же можно сказать и о доброте и человечности. Мсье Моро рисковал жизнью, защищая меня. Я была всего лишь незнакомой девочкой, а он стал для меня отцом.

— Джефф… тот англичанин, который приходит сюда за эклерами… он возил меня на экскурсию в Музей Перемирия.

Я вспомнила его слова о том, что мы обязаны помнить ужасные моменты истории, чтобы избежать повторения.

— Да, там был лагерь, куда нас везли, Руалье. В тот день на вокзале моя мама проявила смекалку, и нам очень повезло. Однако позже я выяснила, что солдаты забрали ее именно туда… Лагерь для интернированных. С 1942 по 1944 год сорок тысяч человек депортировали из Руалье в Освенцим.

— Как вы выжили? То есть как вообще можно жить… после такого?

Я вспомнила, как умирала мама. В отличие от Мирелы, ей хотя бы удалось уйти с достоинством.

— Мсье Моро, — просто ответила она. — Он спас меня во всех смыслах. Как ты это сказала… вернул вкус к жизни? Когда война кончилась, я начала работать в boulangerie и научилась всему, что он знал. Мы день за днем проводили вместе: месили, формировали и выпекали в две руки, и такой была наша жизнь.

— Вы думаете, поэтому он… не покинул это место? — спросила я, вспоминая, как читала в интернете, что некоторые души не могут уйти, если сильно привязаны к миру живых.

— Мне нет дела, почему он здесь и как это возможно. Он говорил, что всегда будет заботиться обо мне, и сдержал это обещание, даже после смерти. Но осталось совсем недолго, — добавила мадам Моро.

— О чем вы?

— Раньше он был здесь постоянно, я видела его днем и ночью. Теперь же час-два — и все, а значит, скоро он перестанет появляться совсем, — она отхлебнула бренди и перевела взгляд на языки пламени в камине.

Я догадывалась, что эта остаточная энергия не живет вечно, но было больно думать о том, что мадам Моро и Ману лишатся ободряющего присутствия мсье Моро.

— Но что насчет Ману? Ведь однажды он возглавит дело, не так ли? Он ведь учился у мастера, я видела это своими глазами.

Глаза мадам Моро блеснули от гордости, но потом в них отразилось беспокойство.

— Эдит, нас вынуждают отказаться от бизнеса, — она вздохнула. — Мне придется продать boulangerie.

— Я не верю, нет… После всего, что вы мне только что рассказали? Немыслимо!

Такого поворота я точно не ждала, и теперь не могла прийти в себя от шока.

— Думаешь, я этого хочу?! — воскликнула мадам Моро. Она взяла с каминной полки письмо и протянула его мне; я сразу заметила штамп с логотипом банка. Вчитываться не было нужды. Семейство Моро увязло в долгах, и теперь банк требовал свою долю.

На улице завывал ветер и кружил внезапно обрушившийся на город снег. Мадам Моро с трудом поднялась, чтобы закрыть ставни: ее сильно мучил артрит.

— Каждый божий день своей жизни я трудилась изо всех сил, чтобы сохранить этот дом, — сказала она, опустившись в кресло и глядя на руки, сложенные на коленях. — Но теперь, когда они абсолютно бесполезны…

Я видела, как скрючились и одеревенели ее пальцы. Вот почему она сама не могла обучать Ману, не могла передать ему семейное наследие. Это было невозможно физически.

— Я вышла замуж за человека, у которого были большие мечты и лживое сердце. Когда он умер, ко мне по наследству перешли его долги. Видишь ли, он был игрок… Так что, когда умерла моя Габриэль, я осталась совсем одна, с малышом Ману на руках. Счета все приходили и приходили, надо было покупать ему книги, одежду, еду, нужно было удерживать на плаву boulangerie. И мне пришлось взять hypothèque, потому что в какой-то момент я уже не могла платить по счетам.

— Вам пришлось заложить дом, — повторила я, не поднимая на нее глаз. — Понимаю, да.

— Они приехали в прошлом месяце. Мужчины в костюмах, бледные, с жадностью в глазах. Похоже, нашелся покупатель, который желает превратить это здание в отель.

— Что? Но это просто смешно, здесь ведь уже много лет пекарня?

— С 1920 года семья Моро владела этим местом, и всегда мы пекли хлеб для жителей Компьеня, — промолвила она. Мысль о том, что она потеряла доверенное ей наследие семьи, убивала мадам Моро.

— Но ведь администрация города, конечно же, не допустит этого? — спросила я. — Это здание наверняка внесено в список исторических объектов.

— Mais, c’est ça le problème[146]. Содержание здания обходится дорого, а застройщики обещали муниципальному совету, что сохранят внешний вид, восстановят интерьер, помогут с реконструкцией. Эти организации, охраняющие исторические объекты… они весьма строги во всем, что касается истории, но им нет дела, кто за это платит. Банк считает, что отель будет приносить большую прибыль, нежели пекарня, поэтому они поддерживают сделку. К тому же застройщики клянутся, что это приведет к увеличению туристов, ведь им представится возможность снять номер в старинном здании… Я не представляю, что могу сделать.

Я пялилась в камин, стараясь переварить услышанное. Приезжая, я понятия не имела, что дела у них так плохи. По правде сказать, я не могла взять в толк, зачем вообще они наняли меня?

— Зачем вы разместили вакансию в интернете? Если знали, что дни пекарни сочтены? — Горло перехватило от внезапно нахлынувшей обиды.

— Ману, — она пожала плечами. — Он думает, что всегда знает, как лучше.

В этих словах прозвучали одновременно гордость и раздражение. Я устыдилась, что вообще заговорила об этом: совершенно очевидно, что сейчас не лучший момент для упреков.

— Сразу видно, что выпечка — его страсть, — сказала я.

— Да, он отлично выучился у Papa. Но Ману еще ребенок. Я мечтала дать ему чувство дома, как это сделал для меня мсье Моро после смерти моих родителей. Но теперь мы все потеряем… даже то немногое, что осталось от Papa.

И тут мадам Моро разрыдалась. Должно быть, ей нелегко было держать себя в руках на протяжении всего этого тяжелого разговора. Я опустилась подле нее на колени, обняла за плечи, пока она плакала, спрятав лицо в платок. Я снова вспомнила, как Ману сказал: «Она сможет помочь нам». Что же, по его мнению, было в моих силах? Хуже я уже точно не сделаю… Я должна, просто обязана что-то придумать.