Пьер Моро, 1942 год

— Как вас зовут? — спросил Пьер женщину, когда они шли на Рю-де-Пари.

— Мирела. А это моя дочь Женевьев.

Пьер открыл дверь, ведущую на цокольный этаж, и, впустив их, тут же плотно захлопнул. Плечи расслабились, он наконец обрел возможность дышать полной грудью. Что же теперь делать? Меньше всего сейчас он мог думать. Пьер слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто прячет у себя беглых арестантов. Подойдя к раковине, он взял несколько стаканов, налил воды и передал Миреле и ее дочери.

— Спасибо, мсье, за все, что вы для нас сделали, — сказала она, в несколько глотков осушив стакан и вернув его Пьеру. А потом развернулась к двери, кажется, готовая прямо сейчас продолжить путь.

— Что вы будете делать дальше? Куда отправитесь? — спросил Пьер.

— На север, — коротко ответила она. — Может, там удастся раздобыть лодку…

Женевьев начала тереть глаза и тихонько захныкала. Она выглядела так, будто вот-вот рухнет от усталости.

— Ваша дочь на ногах не стоит, — заметил Пьер. — Вот… — он отодвинул от стены скамью и застелил пустым мешком из-под муки. — Пусть отдохнет хоть немного. Я раздобуду какой-нибудь еды.

В ящике в задней части подвала он нашел пару яблок. Мятые и перезрелые, но больше у Пьера ничего не было. Ножом он срезал гниль, затем нарезал на кусочки и положил на тарелку, сопроводив парой печений «Мадлен». Девочка, которая до сих пор цеплялась за мать, окинула Пьера и тарелку настороженным взглядом.

— Прошу, — сказал он, протягивая ей угощение. Женевьев бросила взгляд на мать и, поймав одобряющую улыбку, вмиг схватила печенье и запихала его в рот.

Пьер улыбнулся. Он не слишком много общался с детьми, но эта маленькая девчушка с карими глазами, в которых светился живой ум… Он был очарован ею.

— Вам не добраться до берега, — сказал Пьер, вставая, чтобы заварить кофе (на самом деле не более чем толченые желуди, смешанные с цикорием). — И я думаю, вы это знаете.

Он поставил чайник на плиту.

— У меня нет выбора, — ответила Мирела.

Пьер смотрел, с какой жадностью они обе набросились на скромное угощение. Они были на грани, и их выживание теперь целиком зависело от него. Отправить их сейчас на улицу все равно, что подписать смертный приговор. Эта война так много отняла у него, не хватало еще, чтобы она лишила Пьера человечности! Только ради нее в конечном итоге и стоит жить, пусть даже ему грозит смерть за то, что он собирался сделать.

— Вы можете остаться здесь.

Слова эхом отразились от стен. Это был вопрос жизни и смерти. Да, он боялся, но чувствовал, что поступает так, как велит сердце, что это и есть высшее благо.

Мирела посмотрела на него, и смятение в ее глазах сменилось мрачным пониманием.

— Я не могу ничего предложить вам взамен, — помолчав, сказала она. — Я таким… не занимаюсь.

Чайник пронзительно засвистел, и, обернув руку тряпкой, Пьер снял его с огня, а потом снова повернулся к Миреле, тут же позабыв о кофе.

— Я вас не понимаю, — растерянно сказал он.

— Я люблю своего мужа, неважно, жив он или мертв.

И тут до него дошло. Мирела решила, что он предлагает ей своего рода сожительство, что Пьер, одинокий мужчина, намерен воспользоваться ее уязвимым положением.

— Нет-нет! Вы не так поняли меня! Вам не стоит бояться меня, Мирела, я…

Слова замерли на губах. Как мог он объяснить ей?

— Вы меня не интересуете… в этом смысле.

Мирела не отрывала от него взгляда, изо всех сил старалась слушать не ушами, а сердцем.

— Вы понимаете, о чем я говорю? Я не такой.

Какой-то импульс пробежал между ними. Напряжение, скрутившее ее в тугой узел, наконец ослабло, и Мирела невольно расплакалась.

— Maman? — растерянно спросила девочка, во все глаза глядя на мать.

— Я думаю, Maman тоже захотелось печенья, — мягко промолвил Пьер. — Может, поможешь мне приготовить его?

Так у Пьера Моро появилась семья, о которой он не просил и даже не смел надеяться, что такое возможно. Они придумали легенду, слегка необычную, но способную убедить местных жителей. Пьер говорил всем, что Мирела — его жена. Да, неожиданно, но идет война, и людям свойственно совершать странные поступки, верно? Да, из него получится отличный отец. О, они приехали из маленькой деревушки, ее название вам ничего не скажет… Они зажили втроем как семья. Мирела взяла на себя хозяйство, а Женевьев каждый день проводила подле Пьера и училась печь. Довольно скоро их жизнь почти что пришла в норму, и больше того, в ней появились отголоски радости, даже счастья.