Для каждого хозяина бизнеса дело всегда на первом месте, и мадам Моро не была исключением. Она, как обычно, торчала за прилавком, болтая с покупателями, в то время как я была словно в тумане, работая совершенно механически. Незадолго до обеда заглянул Джефф, рассчитывая «нагло перехватить эклер», как он сам выразился. Никому в жизни я еще не была так рада.

— Как поживает мой любимый покупатель? — спросила я, вытирая его столик. Мадам Моро, наверное, в этот самый момент гадала, не разбалтываю ли я их жуткий секрет постороннему, однако виду не подавала, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— Как там Руби? — После утренних экстраординарных открытий мне отчаянно хотелось поговорить о чем-нибудь самом обычном.

— Отправилась в салон красоты на маникюр.

— Простите… что?

— Это шутка!

— Ах да, конечно. — Я энергично потерла глаза. — Извините, я встаю ни свет ни заря.

— А это ваш красавец? — Джефф указал на велосипед, прислоненный к стене пекарни.

— Ага.

Я улыбнулась, вспоминая, как счастлива была, когда его только привезли.

— Небольшая поездка наверняка пойдет вам на пользу. Освежает голову, понимаете?

— А знаете что? Неплохая идея! — Я распустила тесемки фартука. — Пожалуй, отправлюсь-ка я на обед пораньше, и посмотрим, сможет ли поездка на велосипеде разогнать мое дурное настроение.

Отпрашиваться я не стала: просто сказала мадам Моро, что ухожу, и вышла на залитую солнцем улицу. Отстегнув велосипед, я поехала к мосту Пон-Сольферино, а потом свернула в сторону железнодорожного вокзала. Сама не зная, что это может быть, я искала нечто, способное вернуть мою жизнь в нормальное русло. В конце концов я свернула на тропинку, вьющуюся вдоль Уазы, и только шорох шин составлял мне компанию.

Утреннее близкое знакомство с мсье Моро заставило меня размышлять о смерти и загробной жизни. Подумать только: я ведь уехала во Францию, чтобы улизнуть от этих мыслей, а в итоге имею дело с реальным (или, вернее сказать, не совсем реальным) призраком. Что стало с его душой? Томится ли она, подвешенная между мирами? Я не знала, что думаю про рай и ад, но хотела верить, что моя мама счастлива — где бы она сейчас ни была. Было неприятно сознавать, что все это время мадам Моро и Ману лгали мне, но в то же время я размышляла, что она чувствовала, вынужденная день за днем сталкиваться с отцом вот в такой форме? Случись мне повстречать подобное «эхо» мамы… да, с одной стороны, было бы здорово увидеть ее — но не иметь возможности прикоснуться к ней, поговорить? Это была бы пытка! Я сомневалась, что мне хватило бы сил ежедневно переживать такое потрясение. Правда, я сама так толком и не начала еще осмысливать тот факт, что мамы больше нет… Резко нажав на тормоза, я спрыгнула с велосипеда и села на ближайшую скамейку. Стоило достать из кармана телефон, как я машинально набрала номер отца.

— Эй, как ты, Эди? — радостно поздоровался он. В глазах все плыло от набежавших слез, хотя я отчаянно вцепилась в скамейку, стараясь сдержать их, и упрямо глядела на реку.

— Я так скучаю по ней, пап… — вырвалось у меня, и слезы все-таки хлынули. Папа долго ничего не говорил, но я слышала, что он тоже плачет.

— Ты не хочешь вернуться домой, доченька? — спросил он наконец охрипшим от слез голосом.

— Да, очень, — я хлюпнула носом, как маленькая девочка, которой хочется, чтобы пришел папа и одним своим появлением прогнал все беды. — Только это ничего не изменит… И к тому же я нужна здесь.

Я сказала это — и вдруг осознала, насколько правдивы эти слова. Я вспомнила, что сказал этим утром Ману: «Она может нам помочь». Должно быть, как бы невозмутимо ни выглядели эти двое, они изо всех сил боролись за выживание.

— Им повезло, что ты у них есть, Эди, — с отеческой гордостью в голосе проговорил папа.

— Знаешь что? Ты совершенно прав!

Его слова заставили меня по-другому посмотреть на собственное место в мире. Может, я и не стану певицей, чьи треки возглавят чарты, или богиней домашнего очага, которая растит пару-тройку детей и собаку в придачу. Но я могу влиять на жизни людей вокруг, пусть и незначительно, но оставаясь самой собой — и этого более чем достаточно.

На обратном пути я остановилась на светофоре и заметила на углу ювелирный магазин. Внутренний голос подсказал мне свернуть с дороги и заехать туда. Я слезла с велосипеда и, приподняв его за руль, забросила переднее колесо на тротуар, а потом пристегнула замком к перилам. На витрине сверкали прелестные серебряные украшения. Мое внимание привлек браслет, на котором болтались маленькие фигурки Эйфелевой башни и велосипеда. Может, все туристы падки на клише и покупают банальные безделушки — какая разница? Я улыбнулась и поняла, что эта вещица будет радовать меня, а потому купила ее без раздумий.

***

Вечером мадам Моро пригласила меня к себе на ужин. На улице шел дождь, резко стало холодно, поэтому ее уютная квартира показалась мне желанным убежищем. Она приготовила изумительное рагу из кролика с разными корнеплодами.

— Manu ne mange pas avec nous?[133] — спросила я.

— Il sort avec ses amis[134], — ответила мадам Моро. — Твой французский стал намного лучше.

— Merci, я всегда хотела бегло говорить по-французски, потому, собственно, и приехала сюда, — пояснила я, наслаждаясь открытым разговором с женщиной, которая с первого дня знакомства не подпускала меня к себе близко.

Пока я разливала вино, она разложила кролика, томившегося в фарфоровой утятнице, по красивым тарелкам, увитым голубыми цветами. Некоторое время мы ели в приятной тишине, слушая тиканье часов и потрескивание поленьев в камине. Затем я принялась вымазывать оставшийся в тарелке соус хлебом, и мы заговорили о чем-то обыденном: погода, интересные покупатели, которые заходили сегодня в пекарню… Мадам Моро подала на десерт вкуснейший tarte Tatin с карамелизированными яблоками и корицей, и, хотя я была и так сыта, не удержалась и съела все до последней крошки. Когда посуда была убрана, мы пересели в кресла у камина, и я поняла, что пришло время поговорить о наболевшем.

— На самом деле вам вовсе не нужен англоговорящий помощник менеджера, так? — поинтересовалась я, догадавшись, почему вакансию разместили на сайте работы для иностранцев. — Вы не хотели, чтобы кто-то из местных жителей узнал про вашего отца. Или чтобы кто-то, работающий здесь, мог рассказать им.

— Я не хотела никого пугать… но да, так намного легче сохранить тайну. Это и раньше было непросто. Продукты мы вносим через секретный тоннель, вход в который расположен в подвале, и, таким образом, избегаем посторонних глаз.

Еще одна разгадка! Я все никак не могла понять, как они заносят продукты в подвал.

— Пока была жива моя дочь, помощь нам не требовалась. Но теперь я совсем ни на что не гожусь, с этим артритом, а Ману должен ходить в школу… — она пожала плечами.

— Простите, я не знала, что ваша дочь умерла, — искренне сказала я.

У нее заблестели глаза.

— Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка, это немыслимо, — порывшись в карманах, она достала салфетку и вытерла слезы.

— Мне очень жаль, — тихо повторила я, но это прозвучало блекло. Теперь я понимала, каково моим друзьям и родным: они чувствовали абсолютное бессилие в попытках утешить мое горе.

— Это была автокатастрофа, двенадцать лет назад. Она и son mari, ее муж, ехали в южную Испанию, к его родственникам. Маленький Ману спал в кресле на заднем сиденье.

Ей явно было трудно говорить, и я остановила ее, положив руку на плечо и уверяя, что все хорошо, что не нужно ничего объяснять.

— Я потеряла маму… и понимаю, как тяжело говорить об этом, — проговорила я. Она сочувственно и очень мягко посмотрела мне в глаза, положила ладонь поверх моей руки.

— C’est dure la vie, hein?[135]

Тут она была совершенно права. Наступила тишина. Я размышляла, как сильно ошибалась насчет мадам Моро, судя о ней по первому впечатлению. Ее холод я сочла враждебностью, хотя на самом деле она просто делала все возможное, чтобы защитить семью и сохранить покой под крышей своего дома. Она встала, подошла к высокому туалетному столику из красного дерева и достала из ящика фотоальбом. Сев рядом со мной, мадам Моро показала, какой была ее дочка: фотографии запечатлели все этапы взросления, с малых лет и почти до самой смерти.

— Она сейчас была бы на год или два постарше, чем ты, — нежно сказала мадам Моро.

— А Ману помнит их, хотя бы немного? — спросила я, но она покачала головой: нет, он был еще совсем мал.

— Он такой способный парень. Знаете, это делает вам честь.

— Comment? — переспросила мадам Моро, явно не знакомая с этим выражением.

— Вы очень хорошо воспитали его, — пояснила я. И тут до меня дошло. — А скажите, ваша дочь…

— Габриэль, oui?

— Она тоже видела вашего отца?

— Конечно, она ведь училась печь у него, по старинной методе… она должна была возглавить boulangerie. Теперь это уже, конечно, неважно, — она махнула рукой.

— Почему вы так говорите? Ману замечательно справляется, ведь правда? Мой отец был шеф-кондитером там, в Ирландии, так что я кое-что смыслю в выпечке. По-моему, у Ману талант.

— Ах да, я помню, это было в твоем сопроводительном письме. Ману сказал, что это может пригодиться, — мадам Моро улыбнулась, явно гордясь такой предусмотрительностью внука.

— О, я вижу, мне стоит поблагодарить Ману за то, что у меня есть работа? — хмыкнула я.

— Это так. Однако, уверена, ты понимаешь, маленькие пекарни теперь не купаются в прибыли… Люди покупают moche… как же это называется? Этот ужасный нарезной хлеб из супермаркета, дешевый и полный консервантов, благодаря которым он не черствеет по многу дней. Фу!

— Полагаю, стоимость жизни растет, и люди стараются сэкономить, где могут.

— Exactement[136], так что они не покупают свежий хлеб и круассаны каждый день. Нам теперь приходится туго, и я не знаю, что ждет пекарню в будущем.

Мадам Моро смотрела на огонь в камине, и впервые за все время нашего знакомства она показалась мне уставшей. Меньше всего сейчас мне хотелось давить на нее, но вся эта история с призраком в подвале терзала мое любопытство.

— Так что насчет вашего отца? — спросила я так деликатно, как только могла.

— Ах да, полагаю, теперь уж ты заслуживаешь услышать правду, Эдит. Я расскажу, но придется начать с самого начала…