Той ночью я не могла уснуть. Дома, в Дублине, после смерти мамы я частенько мучилась бессонницей. Отчасти потому, что я не хотела засыпать и видеть ее во сне, а потом просыпаться в мире, где ее больше нет. Последние несколько лет я будто замерла в страхе, все время ожидая, когда небеса рухнут мне на голову. Сейчас с высоты прошедших лет и с учетом километров, отделявших меня от прошлого, я начинала осознавать, что потеряла. Ухаживая за мамой, я отсекала лишнее, отказывала себе во многом. И хотя я ни капли не жалела и не задумываясь сделала бы это снова, если б она чудесным образом ожила, меня начал мучить вопрос: обрету ли я заново эту утраченную часть личности? И если да — то каким человеком стану?
Я посмотрела на телефон. 3:11. Включив свет, я взяла с тумбочки книгу Хьюго. «В поисках утраченного времени».
— У меня та же фигня, мистер Пруст, — вздохнула я и открыла книгу на первой странице.
«Долгое время я ложился спать рано».
Я выдавила улыбку. Может, Пруст не так недоступен моему восприятию, как мне казалось. Я читала, путешествуя по волнам его размышлений, нежных и бессвязных, но сон по-прежнему не шел. Когда я снова посмотрела на телефон, часы показывали почти четыре утра.
Надо было считать овец, подумала я. Но возникшая следом идея была куда лучше.
Я слезла со скрипучего матраса, намереваясь приготовить горячий шоколад с тем самым ванильным ликером, который нашла в шкафчике. Плотнее кутаясь в халат от холода, я спустилась вниз, налила в сотейник молока и поставила на огонь. За окном почти рассвело, а я толком не поспала, так что днем придется туго — но все это не имело значения. Я откопала в углу шкафа бутылочку с ликером и сосредоточилась на рецепте. Перелив темный густой шоколад в большую чашку, я села за стол и обхватила ее руками. Прошло некоторое время, прежде чем я поняла, что звуки, доносящиеся откуда-то снаружи, были эхом голосов. Я отчаянно напряглась, стараясь хоть что-то расслышать, даже по-собачьи наклонила голову и убедилась, что да, все так: разговаривали двое. Вот только разговор шел не на улице, а в подвале.
Ну конечно! Я покачала головой, поражаясь собственной глупости. Пекарей было двое! Я задумалась, ставя отмокать сотейник в раковину. Должно быть, они только начали разжигать дровяные печи, чтобы приготовить выпечку на день. Теперь все ясно: один отвечает за хлеб, а другой за разную сладкую выпечку. В конце концов, для одного тут слишком много работы… Но потом я услышала ее. Ошибки быть не могло: это точно скрипучий голос мадам Моро. Что, черт возьми, она там делает?!
Я бросилась в мужской туалет и приподняла решетку возле раковины, через которую накануне рассматривала подвал. Сначала трудно было разглядеть хоть что-то из-за тусклого освещения. Я чувствовала жар, идущий от печей, и кисловатый запах дрожжей, превращающих обычную смесь из муки и воды в нечто волшебное. Потом раздалось шарканье ног, и в поле моего зрения возник Ману в белом фартуке на талии и с закатанными рукавами.
«Значит, он в самом деле ходит в подмастерьях», — с удивлением подумала я. Чтобы стать хорошим пекарем, нужно много времени и полная самоотдача — и если парень в пятнадцать лет готов на такие жертвы, это о многом говорит. Я даже ощутила некоторую гордость за Ману. Ничто не заставило бы меня в его годы (да и в мои годы тоже, если уж на то пошло) подняться с кровати в четыре утра. Мадам Моро я не видела, зато хорошо слышала, как она отдает распоряжения.
— Maintenant, tu fais exactement comme lui[102], — сказала мадам Моро, видимо под «ним» имея в виду пекаря.
Усыпанными мукой руками Ману начал месить большой ком теста, и я попыталась проследить за его взглядом, чтобы увидеть загадочного главного пекаря. Сперва это не увенчалось успехом: судя по направлению взгляда Ману, пекарь сидел где-то на печи. А потом я заметила какое-то мерцание в воздухе… и еще раз. Будто бы фигура человека, только очертания казались расплывчатыми. Я потерла глаза, стремясь получше разглядеть его, и вдруг ощутила странную тяжесть во всем теле, которую не чувствовала еще минуту назад. А потом я потеряла сознание.
Проснулась я в своей постели и совершенно не могла сказать, как оказалась здесь. Голова раскалывалась, и все тело тоже болело, как будто от множества синяков и ссадин. Ночные воспоминания ускользали, казались сном, плодом разыгравшегося воображения. Я потянулась за телефоном и тут же резко подорвалась с кровати: восемь утра! Футболка, джинсы, балетки — и бегом-бегом вниз по лестнице, спешно собирая густые волосы в хвост. У подножия лестницы я чуть не столкнулась с мсье Рейнаром — пожилым джентльменом, который по утрам заходил к нам выпить кофе с тартинками.
— О, excusez-moi! — покраснела я, но он немедленно взял вину на себя, заявив, что не должен был стоять на проходе. Честное слово, таких парней больше не делают! (Хотя я, конечно, продолжала втайне надеяться.)
Я была готова к тому, что придется долго извиняться перед мадам Моро за опоздание, но она перебила меня, сказав, что Ману ей уже все объяснил и что она надеется, что моя головная боль прошла.
— Да, эм… спасибо, — растерянно выдавила я, прежде чем надеть фартук и приступить к работе.
Однако становилось ясно, что однажды нам с Ману придется поговорить начистоту.
В обед, выйдя за кофе, я решила позвонить отцу. Я взяла свой любимый croissant aux amandes[103] с начинкой «франжипан» и уселась на маленькой площади за углом. Лучи полуденного солнца приятно согревали лицо.
— С днем рождения! — нарочито радостно сказала я, как бы стараясь компенсировать то, что не могу поздравить его лично.
— А, Эди, крошка, как дела? Открытку от тебя получил — ни слова не понял! — отец рассмеялся.
— Мне жаль, что я так далеко…
Я старалась игнорировать мысль о том, что я в каком-то смысле бросила его.
— Ты пропустила клевое барбекю. А еще ребята пришли посмотреть регби по ящику.
— Классно! Погода, наверное, радует?
— Шутишь, что ли? Дождь как из ведра, все выходные напролет! Пришлось устроить барбекю в сарае!
— Не уверена, что это безопасно, — поморщилась я.
— Ладно, будет! Как там у тебя дела с лягушатниками?
— Пап, это не очень-то политкорректно, — упрекнула я.
— Ну, ты завела новых друзей, а?
Я рассказала ему о Николь и ее семье, и теперь папа, кажется, поверил, что за его не-такой-уж-и-маленькой девочкой кто-то приглядывает. Я не упомянула Хьюго и события той ночи (хотя очень хотелось).
Весь остаток дня я провела, сосредоточившись на работе, стараясь держаться подальше от мадам Моро. Я с нетерпением ждала вечера, когда вернется Ману, но хозяйка настояла, чтобы я шла отдыхать, потому что, по ее мнению, я выглядела бледновато. Неясно, с чего она вдруг решила так заботиться обо мне, но я в самом деле устала, а еще у меня накопилась тонна стирки. Я откладывала lavage с самого приезда, а теперь выяснилось, что в пекарне стиральной машины нет, так что придется проторчать несколько часов в прачечной самообслуживания.
Куча нестираного белья весила как мертвое тело. Я нашла одну открытую прачечную недалеко от кампуса университета, зашла и взвалила свою спортивную сумку на прилавок. Стиральные машины грохотали, а студенты в странном состоянии, близком к коматозному, наблюдали, как их одежда вращается в барабане. Так как тут все нужно было делать самому, я разделила белье на светлое и темное и опустила деньги в две машинки сразу. Минут на пять я залипла на крутящийся барабан, а потом взяла телефон и увидела, что Николь прислала мне фото, снятое в тот самый вечер в «Ностальгии»: мы с Хьюго, прильнувшие друг к другу в танце. Я выглядела счастливой и беззаботной, а он улыбался и смотрел на меня так, что даже сейчас от воспоминаний по телу побежали мурашки. Почему, черт возьми, я не попросила его номер телефона? Я попыталась отвлечься чтением местной газеты, которую кто-то оставил на сиденье рядом, но потом сдалась и просто смотрела в окно, пока мои стиральные машинки не остановились окончательно, издав глухой звук.
В тот вечер я отправилась в кровать пораньше, прихватив с собой Пруста и купленную в аптеке грелку. Она немного спасала от холода, но, главным образом, подчеркивала мой образ старомодной неудачницы. Правда, теперь я была старомодной неудачницей, которая зачитывается Прустом. Его многословный стиль опять загипнотизировал меня: хотелось замедлиться, не торопиться перелистывать страницу, чтобы узнать, что же там дальше, — в общем, нечто обратное тревожному скроллингу новостной ленты. Я даже в каком-то смысле перенеслась в то время, когда мир еще не несся с такой бешеной скоростью. Один абзац особенно зацепил меня:
Что-то привлекает меня в кельтских верованиях, в идее о том, что души умерших переселяются в нечто более приземленное — в животное, растение, неодушевленный предмет. Что они потеряны для нас до того момента (и для многих этот момент никогда не наступает), пока мы не пройдем случайно мимо этого дерева или не купим неодушевленный объект, который служит им тюрьмой. Если же это происходит, то они вздрагивают, оживают, зовут нас по имени — и стоит нам узнать их голоса, как чары рассеиваются. Мы освобождаем их, одерживаем победу над смертью, и они возвращаются в этот мир, чтобы вновь стать частью нашей жизни.
Я вспомнила о том, что видела в подвале пекарни. Может, это все правда? Может, где-то здесь томится в плену заблудшая душа? Замечтавшись, я не заметила, как уснула, опустив книгу на подушку, но около четырех что-то резко разбудило меня. Мне снилось что-то странное: пламя костра, разведенного в лагере, а еще старые деревянные повозки, вроде тех, на которых в старину разъезжали по Европе странствующие циркачи. Еще были лошади и люди, говорившие на языке, которого я не понимала. Я пыталась отыскать дорогу назад, но не смогла — и проснулась в слезах. Включив свет, я встала с кровати, чтобы налить себе воды. Мне было очень грустно, и объяснить это чувство я не могла, даже не знала, моя ли эта грусть или она пришла откуда-то извне.
Стояла тишина, но стоило мне вернуться в постель и погасить свет, как мой телефон ожил сам собой и включил Minor Swing Джанго Рейнхардта. Будь я кошкой, я бы подлетела к потолку, вцепившись в него когтями. От испуга я замерла, но телефон замолчал так же внезапно, как и включился. Я судорожно вслушивалась в тишину, потом, преодолев внутреннее сопротивление, осмелилась высунуть руку из-под одеяла и зажечь свет. Все казалось совершенно обычным. Понемногу дыхание выровнялось, и я предприняла следующий смелый шаг: встала с кровати и, как ребенок, заглянула под нее. Если там пусто, то ничего страшного со мной не случится. Под кроватью, конечно, никто не сидел, но внутренняя дрожь никуда не исчезла. Что-то было не так в этой пекарне.
Первое инстинктивное желание — бежать прочь. Хватило бы пяти минут, чтобы покидать все мои пожитки в чемодан и убраться отсюда восвояси, сесть на первый утренний поезд до Парижа и купить билет на рейс прямо в аэропорту. Но я сдержала этот порыв. Вторая мысль, которая посетила меня, — немедленно отправиться к мадам Моро, стучать в дверь ее квартиры, требовать ответов. Однако и этого я не сделала. По необъяснимой причине мне казалось, что тайна, которую скрывает пекарня, станет ключом к разгадке чего-то другого, что кроется во мне самой.
Промелькнула еще какая-то мысль, неоформленная, вроде маленькой зацепки-подсказки. Я схватила туфли, натянула пальто и на цыпочках спустилась вниз по винтовой лестнице, стараясь производить как можно меньше шума. Ключи от входной двери лежали в ящике под кассой. Я провернула ключ, услышала, как щелкнул, открываясь, замок, отодвинула верхний и нижний засовы — и тут забеспокоилась, не слишком ли громко это было. Прислушалась — нет, похоже, я не привлекла ничьего внимания. С телефоном в руке я вышла на улицу. Машины не шумели, единственный свет исходил от уличных фонарей, и мне в очередной раз показалось, что я провалилась в прошлое. Здания вокруг, должно быть, выглядели так же и сто лет назад. Я обошла пекарню с торца и спустилась вниз по улице, к синей двери, ведущей в подвал. Тень от здания наполовину скрывала ее. Включив фонарик на телефоне, я вгляделась в латунную табличку, на которую в прошлый раз не слишком обратила внимание. Золотыми буквами на ней было выведено имя: «П. Моро». Пьер.
Автор книги рецептов, которую я нашла на чердаке.