В понедельник я проснулась, как обычно, в шесть утра. Распахнув ставни, я то и дело выглядывала на улицу, с зубной щеткой во рту или с расческой в руке: я рассчитывала углядеть что-нибудь, что даст мне ключ к пониманию тайны подвала. Но все было тихо, ни малейшего движения. Если я хочу застать пекаря входящим в подвал через боковую дверцу, придется встать намного раньше. Я отказалась от завтрака и уже в половине седьмого спустилась вниз — но мадам Моро, должно быть, вставала в совершенно немыслимое время, потому что она уже была там и, как обычно, раскладывала хлеб по корзинам. Ману еще не приехал, но все доставки уже были упакованы. Как ей это удается? В ее-то годы?

— Bonjour, Madame Moreau, — сказала я, и она вздрогнула от неожиданности.

— Bonjour, Édith.

Мне показалось, что она выглядит уставшей, и я предложила приготовить ей кофе, пока мы еще не открылись. Это, казалось, застало мадам Моро врасплох, и, хотя она отказалась, я почувствовала, что это предложение неуловимо изменило что-то между нами. Я спокойно занялась своей обычной утренней работой и открыла дверь Ману, когда он приехал. На улице лило как из ведра, и я искренне сочувствовала парню: ему придется взгромоздиться на скутер и развозить хлеб по адресам. Без особых церемоний Ману накрыл коробки куском брезента и укатил.

— Он хороший парень, верно? — спросила я мадам Моро. — Il est bien.

— Il travaille bien, oui[88], — согласилась она, но больше не добавила ни слова.

— Il habite près d’ici?[89] — не унималась я, ожидая, что она расскажет, живет ли он в этом районе, или, может, его семья отсюда, как получилось, что он устроился на работу в пекарню.

— En haut[90], — она дернула вверх подбородком.

— Он живет вместе с вами? — недоверчиво переспросила я, и это была ошибка.

Вместо ответа она проворчала, чтобы я возвращалась к работе, сопроводив реплику соответствующим жестом. Одновременно с этим в пекарню ввалились первые утренние покупатели, и времени на размышления и разговоры не осталось.

Работа в пекарне пробуждала детские воспоминания. Когда отец перестал работать шефом-кондитером, наша домашняя кухня превратилась в площадку для его творческого самовыражения. Он угощал нас с мамой легкими воздушными профитролями, политыми сливками или покрытыми шоколадной глазурью, или тортами из темного шоколада с ореховой корочкой. Я больше всего любила пироги и поднаторела сама, помогая ему, — даже испекла пряный морковный пирог. Он всегда повторял, что выбор ингредиентов многое может сказать о пекаре. Стоит ли говорить, что мне хотелось познакомиться с нашим нынешним пекарем, чьи восхитительные хлеба и греховно-сладкая выпечка пробудили мой аппетит? Но его личность оставалась окутана тайной и была надежно скрыта стенами подвала мадам Моро.

На то, чтобы поближе познакомиться с его продукцией, я решила потратить обеденные часы. Я сказала мадам Моро, что мне бы хотелось детально разобраться в сортах хлеба, который мы продаем, на что она лишь пожала плечами. Оставшись одна, я включила на телефоне Джанго Рейнхардта, которого так рекомендовал Джонни. С первых гитарных аккордов я буквально влюбилась в цыганский джаз и вскоре поймала себя на том, что, перебирая буханки, покачиваюсь в ритм музыке. Я пропустила знакомство с багетами и традиционными pain de campagne[91] и pain complet[92], взяла более необычную на вид буханку и ощутила, что от аромата свежего хрустящего хлеба у меня потекли слюнки. Надпись гласила «pain au levain»[93]. Я села за столик у окна и, взяв хлебную доску и нож, отрезала первый ломоть. Судя по острому привкусу, это был хлеб на закваске. Я вспомнила, как отец когда-то готовил закваску и оставлял ее бродить на ночь. Мне нравилось наблюдать, как она преображается и оживает.

— Видишь пузырьки, Эди? — спрашивал папа. — Это значит, что в нашей закваске поселились дикие дрожжи, попавшие туда из воздуха и из муки. Они съедают содержащиеся в муке сахара и повышают кислотность смеси, предотвращая размножение других, вредных микробов.

Это походило на самый настоящий кулинарный эксперимент. Когда закваска начинает пениться и бродить, ее можно использовать для приготовления хлеба. Мама настаивала, чтобы папа хранил свои «эксперименты» в кладовке — слишком резкий запах. Отец же выпекал буханки вкусного хлеба (и это во многом компенсировало необходимость мириться с неприятным запахом), но всегда оставлял немного закваски, доливая в нее воды и досыпая муки, чтобы процесс брожения не останавливался. Он рассказывал, что у некоторых пекарей «материнская» закваска живет до ста лет. Мне всегда казалось странным, что нужно выращивать бактерии, чтобы получить нечто съедобное — но сейчас, распробовав легкий воздушный хлеб, я в полной мере оценила эту традицию. Интересно, сколько лет закваске, на которой пекся этот хлеб? Кто замесил ее впервые?

Затем я попробовала круглый pain aux raisins[94]. Я машинально постучала по коржу и услышала удивительно глубокий звук, какой мог получиться только если у хлеба очень толстая корочка. Хлеб хрустел и таял во рту, а сладкие набухшие изюмины придавали ему пикантный вкус. Запив ломоть большим стаканом молока, я с жадным нетерпением перешла к pain aux noix, ореховому хлебу, сделанному из цельнозерновой муки. Во Франции грецкий орех считался королем орехов, поэтому они называли хлеб «ореховым», без уточнений, будто никаких других достойных поедания орехов не существовало. Этот хлеб стал моим фаворитом благодаря правильному балансу кислотности и хрустящим орехам, которые часто попадались цельными (то есть их добавили уже после того, как замесили тесто). Хлеб был влажный и немного темнее других, и я с удовольствием умяла бы всю буханку. Разумеется, как настоящая ирландка, каждый ломоть хлеба я смазывала сливочным маслом. К тому времени, как я добралась до pain bis, ржаного хлеба, мое уважение к пекарю-затворнику вознеслось до небес. Хоть я и не была экспертом, вкус и текстура хлеба подтверждали мое предположение: все это пекли в настоящих дровяных печах. Я отодвинулась от стола и окинула взглядом дальний угол магазина. Двусторонняя дверь вела в небольшую подсобную кухню: там были раковина, стол, на котором готовили тартинки и сэндвичи, и маленький электрический chauffe grille, чтобы сразу поджаривать их.

Не имея никакого четкого плана, я встала и принялась протирать столы и прилавки, расставлять все по местам и приводить в порядок, постепенно продвигаясь в сторону подсобки. На улице, как обычно в дневные часы, было тихо, и я прислушалась к звукам, доносящимся из квартиры мадам Моро этажом выше. Кажется, она смотрела шоу-викторину на своем маленьком телевизоре. Убедившись, что никто не застанет меня врасплох, я прокралась на кухню. Еще раньше я заметила, что рядом с миниатюрным холодильником есть крошечная дверца, но предположила, что это просто встроенный шкаф. Она была бледно-голубого цвета, как яичная скорлупа, и теперь я подозревала, что за двумя панелями матового стекла скрывается происходящее в подвале. Дверь была как раз по росту мадам Моро, а вот мне пришлось бы пригнуться, чтобы пройти. Я осторожно провернула маленькую стеклянную ручку, но, к моему разочарованию, дверь была заперта. Некоторое время я стояла и пялилась на нее, будто бы пытаясь открыть силой мысли. Вдруг меня осенило, и я пулей выскочила в зал. Мужской туалет! Он находится с другой стороны от мини-кухни, и, хотя вряд ли оттуда можно попасть в само подвальное помещение, проверить стоит. Туалетную комнату можно было назвать роскошной: винтажные обои с изображением сценок из жизни богачей, позолоченные краны и зеркала. Здесь чувствовались одновременно домашний уют и шик.

К своей радости, я заметила на полу за раковиной решетку, ведущую в подвал, и с легкостью поддела эту старую железную штуковину ручкой. Впервые мне представилась возможность хоть краем глаза увидеть святая святых пекарни. Обстановка дышала стариной; я подумала, что, должно быть, здесь ничего не меняли еще со времен мсье Моро. Кирпичные стены безо всякой отделки, бетонный пол — и все покрыто тонким белым мучным слоем. Неудивительно, что хлеб получается такой вкусный, подумала я, они, наверное, используют проверенные временем рецепты и действительно выпекают его в дровяной печи. Целиком печь я не видела, только ее краешек, но сильный аромат горелых дров не оставлял никаких сомнений. Я углядела сложенные под стеной мешки с мукой (я опознала их по надписи «Farine») и высокие стойки из дерева, на которых были разложены старинные формы для выпечки и противни, слегка покоробившиеся от сильного жара. Не хватало только пекаря: я предположила, что на сегодня его рабочий день уже закончен — он ведь начинался, наверное, часа в четыре утра. От сидения на кафельном полу у меня разболелись колени, и я уже собиралась подняться, как вдруг меня испугал чей-то голос:

— Eh, ça va, Édith?[95] — спросил Ману, явно озадаченный моей позой.

— О, Ману, я тебя не заметила, — взволнованно проговорила я. — Я… э-э-э… сережку потеряла, вот, — соврала я. — J’ai perdu мою серьгу, — и я рассмеялась как бы над глупостью этой ситуации, а потом ногой задвинула решетку на место.

Он кивнул, но я знала, что спектакль вышел не слишком убедительный. Мне едва хватило времени прибраться после моей дегустационной церемонии, как появилась мадам Моро и первым делом бесцеремонно выключила музыку. Как обычно, она выглядела раздраженной, но, похоже, Джанго Рейнхардт все-таки затронул какие-то струны в ее душе. Времени на расспросы у меня не осталось: скоро придут посетители, а еще нужно привести себя в порядок. Поднимаясь по лестнице, я не могла отделаться от ощущения, что за мрачностью и немногословностью мадам Моро и Ману что-то скрывается. Но что? Незаконное предприятие? Маловероятно. Однако они вели себя так странно, что я не сомневалась: тут есть какая-то тайна. И я была полна решимости докопаться до ее сути!

***

Тем вечером мы с Николь должны были встретиться в кафе возле реки. Шагая по освещенным фонарями улицам и привычно поворачивая в нужных местах, я поняла, что действительно начала привыкать к Компьеню. Казалось, с того дня, когда я, разочарованная перспективой работать в захолустье, садилась в поезд из Парижа, прошла целая вечность. За несколько недель я прошла долгий путь — долгий во всех смыслах. Когда я зашла в кафе, то сразу увидела Николь: она сидела за стойкой и дружелюбно болтала с барменом. Я никогда не встречала человека, который бы ощущал себя столь комфортно — в мире, в теле, которое он занимает, в своей социальной роли — и не могла не завидовать легкости, с которой Николь сходилась с окружающими.

— Итак? — спросила она, заказав для меня бокал вина и хлеб с паштетом в качестве закуски. И то и другое оказалось на редкость вкусным.

— Ну, он, в смысле, Хьюго, проводил меня до дома, — начала я, поражаясь тому, как странно произносить его имя вслух. Та ночь была волшебной, я изо всех сил старалась не предаваться воспоминаниям о ней — хотя бы в течение дня, и невольно задумывалась: а было ли это на самом деле?

— Ну, и? — нетерпеливо подтолкнула меня Николь.

— Ну, мы много разговаривали… О, можешь себе представить, он фотограф!

— Très bien, et?..[96] — ей не терпелось добраться до горячих подробностей.

— Ну ладно, ладно, мы целовались! — я застеснялась, как школьница, и не смогла даже скрыть этого. Нахлынули воспоминания о его мягких губах, и я покраснела. — Боже, он так хорошо целуется!

— Voilà — je l’avais dit![97] Во Франции ты не заскучаешь, non? — промурлыкала она в ответ. — Собираешься с ним еще увидеться?

— Ну, дело в том, что ему нужно было вернуться в Париж по делам. Если честно, я не знаю, когда он вернется. Он не сказал.

— Но он ведь взял у тебя телефон? Уверена, он позвонит, — как ни в чем не бывало заявила Николь, откидывая назад темные волосы и демонстрируя огромные белые серьги-кольца.

Только сейчас до меня дошло, что мы упустили из виду этот этап. Сердце замерло.

— Э… нет, мы не обменивались телефонами. Мне даже не пришло в голову спросить…

— Хм. Но живет-то он здесь, да?

— Не думаю. Он сказал, у него квартира в Париже, — с каждым словом я все сильнее тревожилась. — О господи, ты думаешь, он женат?

— Pourquoi[98], с чего ты взяла? — Николь такая перспектива явно беспокоила меньше, чем меня. Француженка, что с нее взять!

— Ну, когда мы вернулись в пекарню, я пригласила его зайти, а он сказал что-то вроде того, что ему рано вставать. Я тогда подумала, что он пытается быть джентльменом, понимаешь? Нет, я, конечно, не сошла с ума — он точно хотел, но явно остановил себя. А теперь я думаю, может, из-за чувства вины?

— Non, je ne pense pas[99]. От него не исходил вайб женатого парня.

— Что еще за вайб?

— Знаешь, это трудно описать, но для женатого он был слишком… напряженный. Женатые парни более расслабленные, может, потому что они знают, что дома их кто-то ждет. Не-а, твой был слишком напряженный.

— Это просто смешно! Напряженные люди тоже женятся, знаешь ли. А расслабленные — женятся и становятся напряженными. Что за кривая логика? Ты так пытаешься пощадить мои чувства?

— Возможно, — призналась она. — Но, послушай, в море еще много рыбы.

Она обвела взглядом кафе, где, кроме нас, сидели одни парочки. Я с иронией подняла бровь.

— Ну, может, не конкретно в этом море, но Эдит, стоит ли складывать все яблоки в одну корзину?

— Яйца, — машинально поправила я.

— Ce n’est pas important[100], — она раздраженно выдохнула. — Он тебе действительно понравился, да?

Я беспомощно кивнула.

— Может, он все-таки старался быть джентльменом? В конце концов, парень наполовину англичанин.

Я одним глотком допила остатки вина.

— Он так хорошо целовался, — повторила я, глядя в окно.

У Николь звякнул телефон. Она открыла сообщение, и беспечность на ее лице сменилась озабоченностью.

— Все в порядке? — спросила я.

— Zut alors[101]. Мы просрочили плату за квартиру, — она помрачнела.

— Ох, — я поморщилась. Не хотелось говорить банальности и лезть в личные дела Николь.

— Никогда не выходи за музыкантов, Эдит!

— Мне жаль. Если я могу чем-то помочь… — проговорила я, понимая, что от меня тут толку мало.

— Дай знать, если кому-нибудь нужен дипломированный историк, — Николь закатила глаза.

Да уж, я думала, у них идеальная жизнь — но, в самом деле, у каждого свои проблемы и никогда нельзя сказать наверняка.

— Ладно, расскажи еще про Хьюго. Он в самом деле так хорошо целуется? — сменила тему Николь. Я принялась во всех деталях пересказывать мой полный романтики вечер, пока мы обе снова не обрели способность улыбаться. Мне это тоже помогло: поведав все в красках Николь, я с новой силой уверилась, что еще увижу Хьюго.

Вернувшись домой, я зашла в свою квартирку и заметила что-то на коврике на полу. Это была почтовая открытка с черно-белым изображением Эйфелевой башни. Я перевернула плотный кусок картона, увидела подпись «Хьюго» внизу, и мое сердце пропустило удар. Сбросив пальто, я села на кровать и вчиталась.

Мисс Лейн,

По-прежнему мечтаю о вас.

Коротко, мило и безудержно романтично. Он не взял у меня телефон, зато запомнил мой адрес. Было в этом что-то удивительно старомодное: не отправить сообщение, а прислать открытку! Каков ловкач, подумала я. Одним простым жестом этот парень зацепил меня окончательно.