Пьер Моро, 1942 год

Утро Пьера, как обычно, началось с того, что он разжег печь и повязал на талию белый фартук. Из джутового мешка он зачерпнул несколько больших ложек муки, старательно просеял ее в миску (нужное количество ингредиентов он уже давно определял на глаз). Потом пришло время добавлять сахар, которого уже почти не осталось. Поставщик божился, что вот-вот, уже сегодня, сахар приедет, и это было две недели назад. Во взбитую яичную смесь Пьер вмешал муку, затем долил растопленное сливочное масло — оно придаст печеньям «Мадлен» характерный золотистый цвет и насыщенный вкус. Через пару минут он уже ставил противень в печь, и подвал затопило теплым ароматом карамелизующегося сахара.

Пьер был довольно застенчив. Сдержанный в общении, для своих клиентов он был оплотом надежности. На его слово всегда можно было положиться, а пекарня работала как часы. Конечно, ходили сплетни о том, почему такой завидный мужчина остается холостяком, но за великолепие выпечки ему прощали столь незначительный недостаток как отсутствие жены.

«Может, отношения его вовсе не привлекают, а?» — намекал Арно, владелец табачной лавки напротив. В каждой общине всегда есть такой Арно, которого дела окружающих интересуют больше собственной жизни. Как будто знание того, какие скелеты кроются в чужих шкафах, оградит его самого от пристального внимания соседей. Арно не только продавал газеты — он изобретал собственные новости о каждом жителе их маленького городка. Пустые сплетни — но теперь, когда идет война, люди, подобные Арно, стали по-настоящему опасны. Целыми днями он торчал на крыльце своего дома и пристально следил за тем, что происходит на Рю-де-Пари.

Арно громко крикнул: «Bonjour!» — и без улыбки помахал Пьеру, который вышел из дома, чтобы отнести багеты начальнику станции. Глядя на Пьера, никто бы не догадался, чего ему стоит поддерживать пекарню в рабочем состоянии, добывать необходимые ингредиенты. Масло, молоко и яйца были в дефиците, но больше всего не хватало ингредиента, который делал его выпечку особенной. Драгоценные ванильные бобы, которые растили у подножия какао-деревьев в джунглях Южной Африки. В начале войны продавец, которого Пьер когда-то повстречал на рынке, исчез, а вместе с ним канули в неизвестность и бобы. Оставалась одна последняя баночка, и Пьер перегнал содержимое: получилась бутылка ванильного ликера, который он приберег на черный день.

Теперь его самой важной обязанностью было кормить жителей Компьеня, поэтому Пьер ехал по улице на велосипеде, а в корзинке лежали пять золотистых багетов. Мимо проносились грузовики, поднимая клубы пыли. Ткань, закрывающая кузов одного из них, распахнулась, и Пьер увидел немецких солдат, сидевших по обе стороны кузова. В руках у них были винтовки, они шутили и смеялись, и полуденное солнце освещало их лица. Пьера невольно затошнило. Как могут они улыбаться, зная, что несут боль и страдание? Это так неестественно, так бесчеловечно! И все же немцы были людьми, из той же плоти и крови, что и сам Пьер.

— L’espoire fait vivre[104], — прошептал он, упрямо веря, что отринуть надежду — значит сдаться на милость врагу.

Он уже подъезжал к станции, когда прибыл поезд. Резкий скрип металла по металлу, который так волновал воображение в детстве, теперь уже не вызывал никаких эмоций. Забрав багеты, Пьер направился в сторону кабинета начальника станции и в окне тормозящего вагона заметил свое отражение. Он сильно похудел, и с каждым месяцем оккупации продолжал терять в весе. Сняв кепку, Пьер прочесал пальцем темные волосы, думая, что надо бы постричься. Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил их: женщину и маленькую девочку по другую сторону окна. Женщина смотрела прямо на него, и ее глаза горели отчаянием. Она поднялась и заторопилась к выходу из вагона, не сводя глаз с Пьера, будто он был конечной целью ее путешествия.

На платформе толпились люди; было много солдат. Сойдя с поезда, женщина подошла к Пьеру, умоляюще глядя ему в глаза, — но не произнесла ни слова. Война многих лишила красоты, но эта женщина будто светилась изнутри, и даже Пьер мог видеть это. Чумазая заплаканная девочка крепко сжимала руку матери. Снова подняв взгляд на женщину, Пьер заметил разбитую губу, синяк прямо над бровью. Эти переглядки длились всего несколько секунд, но ему казалось, что все происходит как в замедленной съемке.

— Cheri![105] — громко воскликнула женщина.

Один из солдат повернулся в их сторону, и Пьер внезапно понял все.

— Дорогие мои! С приездом! — и обнял женщину и дочь, будто они были самыми близкими ему на свете людьми.

В ту минуту Пьер не подозревал, что эта женщина изменит его жизнь.