Хьюго Чедвик
Хьюго услышал, как за его спиной захлопнулась дверь из кованого железа и стекла. Ему нравилось это чувство, которое он испытывал, выходя из своей квартиры на третьем этаже многоквартирного дома, расположенного всего в нескольких шагах от Люксембургского сада. Отец подарил им с братом по квартире на двадцать первый день рождения. По последней оценке она стоила полтора миллиона евро, однако Хьюго никогда не чувствовал ее своей: он не заработал на нее и не заслужил никаким иным образом. Понемногу до него дошло, что квартира была своего рода авансом за обязательства перед «Чедвик Холдингс» и отцом. Его будущее уже было продано с потрохами. Были времена, когда он бы взбунтовался, но после смерти Стефана груз ответственности перевешивал любые другие чувства. Он должен был исправить то, что произошло.
Когда Хьюго шел по бульвару Сен-Жермен в сторону Сены, ему на глаза попалась старинная витрина на улочке, уходящей вбок, как раз перед набережной Орсе. Ныне salon de thé[86], когда-то это был цветочный магазин необычной планировки, с большими витринами, стоящий на углу двух улиц. Хьюго уже опаздывал, но ничего не мог с собой поделать: сняв рюкзак с плеча, он достал свой верный Nikon D780. Внутри места было немного, но снаружи стояли яркие столики со стульями — чтобы посетителям было где насладиться ароматным чаем. Старая деревянная вывеска над входом все еще хранила едва заметные очертания оригинального названия À l’eau de rose[87]; между буквами вились темно-красные розы. В утреннем свете вся эта картина казалась сном. Если бы не густой гул дорожного движения, Хьюго мог бы подумать, что перенесся в прошлое. Он посмотрел на маленький экран фотоаппарата и пролистал сделанные снимки. По лицу расползлась улыбка, внутри расцвело знакомое чувство удовлетворения собственной работой. Он не смог бы объяснить это другим, но было нечто особенное в том, чтобы запечатлевать мир таким, какой он есть — или, скорее таким, каким Хьюго хотел бы, чтоб его увидели другие — и это приносило радость, не сравнимую ни с чем другим. Свою страсть он держал при себе. Никто, кроме матери, не мог оценить творческие устремления Хьюго. Отец насмехался над ним, да и брат, пока был жив, тоже не мог понять этого.
Хьюго тяжело вздохнул, спрятал камеру обратно в рюкзак и заторопился в офис.
— Как вы знаете, моя жена унаследовала это здание много лет назад, а теперь мы приобрели прилегающие территории…
Реймонд Чедвик замолчал, увидев сына, вошедшего в зал заседаний. Взгляд, которым он одарил Хьюго, не был замечен партнерами по бизнесу, но Хьюго точно определил неприязнь. Отец никогда не говорил этого, но смысл был понятен: умер не тот сын.
— Мы сделали предложение владельцу здания на углу, — продолжал отец, — и, я уверен, к концу месяца вся улица целиком будет в нашем владении. Мой сын возглавит переговоры, — говоря это, он смог скрыть сомнения, которые испытывал относительно способностей Хьюго.
— На самом деле я уже связался с командой по дизайну, и они непреклонны в своем желании сохранить оригинальный фасад здания, — сказал Хьюго, доставая ряд набросков и раздавая их присутствующим.
Отец бросил на него еще один полный скрытого смысла взгляд, но он всегда тщательно следил за собой на публике — на то и был расчет Хьюго.
— Должен сказать, я склонен согласиться, — продолжал Хьюго, — ведь мы хотим привлечь на свою сторону местную администрацию. Этот район ждут большие потрясения…
— А также реновация, рост числа рабочих мест, увеличение деловой активности, — возразил отец.
— Безусловно, — Хьюго сглотнул. Он должен был выиграть этот спор. — Однако сохранение исторического фасада помогло бы нам перетянуть на свою сторону владельцев малого бизнеса…
— Джентльмены, — перебил его Реймонд, источая фальшивое обаяние, — я уверен, мы все ценим энтузиазм моего сына в вопросах эстетики, но я предлагаю перейти к более важным вещам. Как только наше предложение о покупке будет в целом принято, необходимо связаться с командой…
Вот так Хьюго оттолкнули в сторону, как ребенка, который лезет в разговоры взрослых. Вышло крайне унизительно, но он не мог промолчать: ради сохранения, хотя бы частичного, оригинальной архитектуры он вынужден прилюдно спорить с отцом. Будь на то воля Реймонда Чедвика, он заменил бы все здания Парижа на одноликие коробки из стекла и бетона. Его заботила только прибыль, но чем больше он зарабатывал, тем несчастнее становился. Хьюго никак не мог понять, что движет отцом. Победа любой ценой — таков был его девиз, вот только что он выигрывал в конечном итоге?
Вечером по пути домой Хьюго снова прошел мимо старинного цветочного магазина. Свет уже переменился, и изысканному фасаду теперь не хватало утренней живости. Вот что Хьюго любил в фотографии: случайность условий, невозможность сделать один и тот же снимок дважды. По привычке — он и сам не знал, откуда она взялась, — Хьюго коснулся внутреннего кармана пиджака, где обычно лежала книга. Потом вспомнил: ах да, Эдит. Он покачал головой, улыбнувшись. Она, должно быть, решила, что он сноб. По правде же Хьюго носил с собой Пруста как защитный талисман, помогающий ему окончательно не превратиться в отца. Сегодня эта грань ощущалась особенно зыбкой.
Пока Стефан был жив, центром внимания был он. Старший сын, от природы полный обаяния, — его достижения превозносились, а опрометчивые поступки поощрялись. Хьюго смотрел на него снизу вверх, как на полубога. Однако только после его смерти стало заметно, что брат занимал роль буфера между отцом и самим Хьюго. Пока Стефан добивался успехов, пока ему прочили место наследника Чедвиков, отец был счастлив, а значит, Хьюго мог жить своей жизнью. Он был младшим ребенком, на него не давили, не возлагали бремя отцовских ожиданий. Он вообще не был уверен, что от него ждут хоть каких-то достижений. Стефан же был «золотым мальчиком», но даже его в определенный момент доконало родительское давление. Теперь же эта плита обрушилась на Хьюго.