Моя мать долго болела. С тех пор как в юности у нее диагностировали муковисцидоз, она знала, что ее время ограничено. «Шестьдесят пять роз» — вот, как я называла ее болезнь, когда была маленькой. Но диагноз не стал для нее смертным приговором, наоборот: мама была полна решимости жить полной жизнью, не тратить даром ни один из отпущенных ей дней. Она много лежала по больницам из-за инфекций и разных осложнений, и мы изо всех сил старались скрасить для нее это время. Они с отцом были вместе еще со школьной скамьи. Мама часто вспоминала, как поняла, что перед ней ее единственный: она рассказала ему о своей болезни, а он ответил, что раз так, то им нужно поторопиться и прожить жизнь, полную общих воспоминаний, вдвое быстрее.

— Если хочешь понять, мужчина перед тобой или мальчик — скажи ему, что неизлечимо больна, — говорила мама.

Вот почему они родили меня так рано — маме едва исполнилось двадцать. Отец был годом старше и только получил место шеф-кондитера в одном из лучших кафе Дублина. Когда маме стало хуже, он завязал с карьерой в кулинарии и устроился работать таксистом: смены такие же долгие, но более гибкий график. В среднем люди с муковисцидозом доживают до сорока лет, так что каждый год сверх этих четырех десятков был особенно ценным. И мама, и папа дали мне понять, что я не обязана оставаться жить с ними. «Я могу нанять сиделку», — настаивал отец. Но я была их единственным ребенком. Мы всегда были втроем. Втроем против целого мира. И я не могла бросить их в то время, когда во мне сильнее всего нуждались. С папиной помощью я переоборудовала гараж в маленькую квартиру-студию, и у меня даже был свой отдельный вход. Мы неплохо справлялись, и, несмотря на протесты родителей, я знала, что они рады моему присутствию.

Теперь, окидывая взглядом те годы, я с запозданием осознавала, почему они хотели, чтобы я жила своей жизнью. Есть вещи, которые лучше делать, пока ты молод, безрассуден и не боишься неудач. В молодости полагается строить карьеру, знакомиться с будущим мужем, выцарапывать себе место в этом мире. Все это было мне недоступно, но я ничуть не жалела о своем выборе: я провела эти годы с мамой, смеясь, плача, пересматривая старые фильмы и набивая рот шоколадными конфетами. Она редко выбиралась на улицу из-за риска подхватить инфекцию, поэтому мы создали наш собственный маленький мир за закрытыми дверями.

Я так долго избегала большого страшного мира, и вот теперь мне предстояло обратить время вспять. Я была полна решимости наверстать опыт студенческих лет, хотя мне уже минуло тридцать.

***

Я проснулась от звона церковных колоколов и поняла, что впервые с самого своего приезда во Францию проспала беспробудно всю ночь. Потянувшись за телефоном, я обнаружила, что на часах уже половина десятого, и, хотя меня мучило легкое похмелье, я чувствовала себя отдохнувшей. Потом я вспомнила про Хьюго и не смогла сдержать улыбку, перебирая в памяти события прошлого вечера. Уже под душем, начав что-то напевать, я припомнила, как пела для него.

— О боже! — вскрикнула я, зажав рот рукой.

Пришлось сунуть голову под лейку, чтобы немного прийти в себя; вода стекала по спине, произвольно меняя напор. Мне стало смешно, потому что все произошедшее накануне казалось нереальным — особенно то, что рассказ о маме как будто бы даже подкрепил нашу близость, а не оттолкнул его.

— Хьюго, — шепнула я, желая еще раз ощутить на губах его имя.

Мой последний парень Барри был почтальоном. Мама шутила, что я познакомлюсь с мужчиной, только если он сам постучит в дверь нашего дома — и, как ни странно, однажды это случилось. Он казался беззаботным и изо всех сил старался рассмешить меня. Когда Барри пригласил меня на свидание, я не ощутила порхания бабочек в животе — скорее приступ прагматичного смирения. Мне казалось, что шансы встретить другого невелики, так что стоит попробовать. Я старалась игнорировать, что испытываю к нему в лучшем случае легкую симпатию, я действительно хотела влюбиться, выйти за него замуж, возможно, даже родить ребенка. Это было бы… ну, можно сказать, весьма удобно. Но пока я сражалась с чувством вины из-за того, что не могу полюбить его, Барри пользовался мной — и я даже не замечала этого. Почти каждую ночь я проводила у него дома и, сама не зная как, превратилась в домработницу. Я постоянно готовила, убиралась, заботилась о нем и к тому же продолжала ухаживать за мамой. В конце концов это стало невыносимо. Последней каплей была истерика, которую Барри закатил мне из-за того, что я не купила цветы на День матери для его мамы.

«Повзрослей уже, Барри!» — крикнула я, в последний раз хлопнув дверью его квартиры. Я думала, что буду грустить, но испытала лишь облегчение. Моя мама, узнав, что мы расстались, только улыбнулась и похлопала меня по руке:

— Когда это будет тот самый — ты сразу поймешь, — вот и все, что она сказала.

Завернувшись в полотенце, я на цыпочках добралась по холодному паркету до кровати, где мигал принявший сообщение телефон. Николь приглашала меня на воскресный обед в дом ее матери. Она не могла выбрать лучший момент, чтоб протянуть мне руку дружбы: от мыслей о доме я отчаянно захотела почувствовать себя частью чьей-нибудь семьи.

Я услышала мадам Моро внизу: должно быть, она вернулась с воскресной мессы. Мелькнула мысль: не одиноко ли ей? Пригласил ли ее кто-нибудь на воскресный обед? Однако я выбросила все это из головы. В конце концов, мы увидимся снова уже завтра утром.

Надев джинсы, балетки и безразмерный кардиган, я отправилась на поиски дома Николь. Он был недалеко от центра, и, хотя улицы Компьеня вились причудливым лабиринтом, я легко отыскала нужное здание. Казалось, все дома на Рю-Сен-Антуан имеют свой неповторимый характер и стиль. Дом матери Николь щеголял изогнутой крышей, под которой виднелось небольшое окошко мансарды; расширяясь книзу, крыша охватывала окна второго этажа. За железными воротами начиналась посыпанная гравием, обсаженная с двух сторон кустами дорожка, которая вела к ступеням крыльца и парадной двери, выкрашенной в весенне-зеленый цвет, со стеклянными панелями по бокам.

— Bonjour, bonjour! — мадам Дюбуа обняла меня, расцеловала, как лучшую подругу, и настояла, чтобы я называла ее просто Жаклин. Она была воплощенный гламур: леопардовая блузка и юбка в тон.

Пригласив меня в дом, Жаклин забрала мои пальто и сумку и собралась повесить в гардероб под лестницей — но внутри оказался маленький монстр, смертельно ее напугавший.

— Maxi, mais qu’est ce que tu fous là-dedans[78], — она погрозила ему пальцем, но ребенок радостно проигнорировал все замечания.

Маленький сын Николь побежал по паркету прямиком ко мне и резко остановился. Потом вытащил из кармана игрушечный пистолет, тщательно прицелился и «выстрелил» мне в живот. Мне ничего не оставалось, кроме как подыграть: изобразив на лице страшную боль, я согнулась пополам. Максимилиан громко рассмеялся, протянул крохотную ручку, помогая мне встать, и я поняла, что прошла тест.

— Max, essaie de ne pas tirer sur nos amis, s’il te plait[79], — попросила Николь, выходя в прихожую.

Она тепло обняла меня, а потом повела в кухню — огромное помещение, занимавшее всю заднюю часть дома и выходившее окнами в сад. В центре стоял гигантский стол с бесчисленными стульями, а в углу на старинной плите громоздились кастрюли и сковородки. Это было что-то старомодное, винтажное и в то же время — с оттенком шика, не подвластное времени вовсе. Тут я столкнулась с Джонни: он зашел со стороны сада, где только что нарвал свежего розмарина.

— Ты как, Эди? Рад снова видеть тебя, — он поцеловал меня в щеку. Было странно исполнять la bise[80] с англичанином, но, как говорится, в чужой монастырь (или, в моем случае, в Компьень) не суются со своим уставом.

— Как голова, не болит? — поддразнил меня Джонни, но Николь ткнула его локтем, заставляя замолчать.

Мы ели жареного цыпленка с лимоном и розмарином, а на гарнир был картофель с чесноком. Я принесла десерт (малиновый тарт с английским кремом), но отказалась от вина, заявив, что мне завтра вставать в шесть утра и нужна ясная голова. Я знала, что Николь очень хочется спросить меня про Хьюго, но, поскольку она чувствовала, что я не жажду обсуждать это при всех, речь пошла о пекарне. Похоже, мадам Моро и Жаклин были хорошо знакомы.

— Geneviève Moreau? Je la connais depuis des années[81], — так начала Жаклин, и Николь приготовилась переводить на случай, если я чего-то не пойму.

— Мсье Моро, отец Женевьев, умер в конце шестидесятых, и с тех пор она сама управляет пекарней, — перевела Николь, покачивая Макса на коленях, пока он разыгрывал какую-то баталию между солдатиками и остатками малины на столе. — Ей, должно быть, уже лет восемьдесят.

— Черт подери, восемьдесят?! Да она бегает по пекарне как заведенная! — ахнула я. Николь перевела матери мой шокированный возглас.

Имя, признаться, тоже удивляло. Женевьев — звучит слишком нежно для женщины, которая каждое утро одаривает меня хмурым взглядом вместо приветствия.

— По словам мамы, у нее была тяжелая жизнь. Моя бабушка когда-то говорила, что во время войны мсье Моро пару раз ввязывался в стычки с оккупантами.

Все это переворачивало мои представления с ног на голову. Я видела лишь сварливую старую леди, которая не тратила времени на бессмысленные расшаркивания. Теперь же сквозь эти черты проступал и другой образ — юной девушки, которая вместе с отцом прошла войну, выдержала тяжелые годы оккупации и все-таки сумела сохранить семейное наследие.

— А кто же стал пекарем после смерти мсье Моро? — спросила я. — Меня так и не пускают в подвал!

Честно говоря, это недоверие казалось обидным.

— Je ne sais pas[82], — призналась Жаклин.

— Это так странно: я уже две недели работаю и ни разу не видела, чтобы кто-то заходил в подвал или выходил оттуда. Если только у них там не стоит мельница, совершенно неясно, как они доставляют туда хотя бы муку!

Джонни поставил на стол большой кофейник и стеклянную банку с бискотти. Хотя я уже готова была лопнуть, все равно не смогла устоять и съела парочку золотистых печений, пахнущих миндалем.

— Мистика, — хмыкнул Джонни. — Пекарня с привидениями, куда никто не заходит и не выходит, у-у-у-у-у! — он рассмеялся, глядя, как Макс изображает привидение (не столько страшное, сколько симпатичное).

— Нет, я серьезно! — не унималась я. — Я спускаюсь вниз поутру, а выпечка уже там: мадам Моро раскладывает хлеб на прилавке, а Ману пакует доставки. Ни следа пекаря. Наверное, они просто поднимают готовые изделия из кухни, но зачем эта секретность, почему не позволить мне спуститься вниз? Ради бога, я же помощник менеджера!

— Помощник менеджега? — с сильным акцентом повторила Жаклин, и я невольно улыбнулась.

— Это просто название должности. Думаю, выход на пенсию у мадам Моро не за горами: даже если ей страшно отпустить вожжи, артрит все равно не даст ей управлять пекарней в одиночку безо всякой помощи.

— Мама говорит, что ты, должно быть, нравишься мадам Моро. Мария, девушка, которая работала до тебя, продержалась всего два дня.

Я знала, что эта фраза призвана приободрить меня, но снова ощутила беспокойство. Что же не так было с этой Марией?

— Я знаю, что делать! Мы организуем круглосуточное наблюдение за пекарней, и, может быть, нам удастся поймать преступников за руку! Кто знает, вдруг они там деньги отмывают или варят какую-то дрянь? — пошутил Джонни.

— Смейся-смейся! Что, если я докопаюсь до истины и мы узнаем, что у них там… я не знаю, Секретное Общество Теста, — я тоже рассмеялась.

Когда вечер вступил в свои права, я неохотно засобиралась домой.

— Merci pour tout[83], — сказала я Жаклин и тепло расцеловалась с ней.

— Je t’en prie, chérie[84]. — Она отмахнулась, будто речь шла о пустяке.

Макс заснул на маленькой кушетке у камина, и Николь не хотела будить его, пока не придет время возвращаться домой. Они с Джонни жили в квартире рядом с университетом, откуда было рукой подать как до дома Жаклин, так и до салона красоты.

— Джонни, я провожу Эдит, а ты пока помой посуду, d’accord?[85] — она нежно улыбнулась мужу.

— Видишь, с чем мне приходится иметь дело, Эдит? — пожаловался Джонни, одновременно целуя меня на прощание. — Я у них тут как английский раб на французских галерах: готовлю, убираю… рассказал бы про все остальное, да боюсь вогнать тебя в краску!

Николь кинула в него кухонным полотенцем, но Джонни не унимался.

— Увидимся в «Ностальгии» на следующей неделе, да? — спросил он.

— О, я с удовольствием! Вы потрясающие, мне очень понравилось, — искренне сказала я. — А кто этот Джанго, о котором вы все время говорили? Это его композиции вы исполняли?

— Боже, ты шутишь? — недоверчиво спросил Джонни. — Ты в самом деле не знаешь, кто такой Джанго Рейнхардт?

Я пожала плечами («по-французски», как выучилась у местных), и он попросил меня задержаться на пять минут. Вернулся с виниловой пластинкой из своей коллекции.

— Джанго Рейнхардт — король цыганского джаза, — сообщил Джонни, все еще шокированный моим обывательским невежеством. — Вот, возьми, послушай, и мы сделаем вид, что этого разговора никогда не было.

— Не у всех дома стоит виниловый проигрыватель, Джонни, — напомнила Николь.

— Да, логично… Ну, хоть онлайн послушай! Хотя, конечно, цифровой звук это совсем не то…

— Обязательно послушаю, — пообещала я.

Начал моросить мелкий дождик, и я сказала Николь, что ей незачем провожать меня.

— Но я хотела послушать про Хьюго!

— Это подождет. В конце концов, ничего толком и не было… ну или было все сразу, — призналась я.

— Ладно, встретимся завтра после работы, выпьем по стаканчику, и ты мне все расскажешь, хорошо?

— Все до последнего слова, обещаю.