Освоение Сахалина и Курильских островов непременно сопровождалось обращением к теме коренных народов региона в научной, публицистической и художественной литературе. Однако в посвященной Сахалину и Курильским островам художественной литературе упоминания о мифологии заметны не всегда и чаще всего эпизодичны.
Так, например, в рассказе Владимира Галактионовича Короленко (1853–1921) «Соколинец» (1885) в сцене нападения кордона на убегающих с Сахалина каторжан упоминается о «шайтане», которого нивхи (в рассказе — гиляки) боятся. При этом «шайтан» наводит на соплеменников старейшины нивхского рода Оркуна меньше страха, чем возглавляющий заградительный отряд Салтанов. Герой-рассказчик по имени Василий, прозванный соколинцем, так говорит о страхе нивхов перед «начальником кордона: «Поднялся я на ноги, гляжу — последние двое на пригорок выбежали. Впереди-то Салтанов, начальник кордона, лихой, далеко про него слышно было; гиляки — и те его пуще шайтана боялись, а уж из нашего-то брата не один от него смерть себе получил. Ну, на этот раз не пришлось… Сам себя потерял…» Несмотря на объем рассказа В. Г. Короленко, отсылка к «шайтану», которого боятся нивхи, единична.
Валентин Саввич Пикуль (1928–1990) посвятил Дальнему Востоку России несколько романов: «Богатство» (1977), «Три возраста Окини-Сан» (1981), «Крейсера» (1985), «Каторга» (1987) и др. Так, в «Богатстве» в главе «Вызванный взмахом сабли» рассказывается об освоении русскими людьми Курильских островов, протянутых с севера на юг. При этом автор исторического романа никак не обозначает традиционные верования «курилов», которые со временем стали жить вместе с русскими, принесшими с собой на острова «кутью» и поминки о «павших». Однако к эпизодическим образам нивхов (в романах писателя — гиляков) В. С. Пикуль все же обращается. Например, в «Каторге» упоминаются нивхские лодки, о которых говорит штабс-капитан Быков.
Лодка гиляка. Фотография П. Лаббе. 1903 г.
Biblioteka Narodowa
А в речи повествователя в научно-популярном стиле даются объемные рассуждения о коренных народах Сахалина: «Сахалин населяли гиляки (нивхи), орочоны и айны. Со слов этих аборигенов было известно, что в далекие времена средь них уже проживали русские. Туземцы даже сохранили листок из Псалтыря, на полях которого были перечислены в поминание православные имена: Иван, Данила, Петр, Сергей, Василий. Спутники Невельского нашли на Сахалине селения, в жителях которых внешний облик, язык и повадки, даже предметы быта чем-то напоминали родное — русское. Аборигены не отрицали, что их предки еще в древности породнились с русскими, пришедшими «вон оттуда», — и показывали руками на запад…
Айны называли японцев словом «сизам». Русским морякам они рассказывали: «Сизам спит, айно работает, айно не хотел работать — сизам его больно бил». Изредка в лесах встречались японские амбары, набитые ценными мехами, награбленными у местных жителей, на дверях висели замки, честность же гиляков и айнов была такова, что замок мог ржаветь годами, и никто его даже не тронул». В художественной литературе ХХ века чаще отмечалось принятие коренными народами региона православия, чем упоминалось о традиционных верованиях, которые помогали коренным народам жить в условиях дикой природы. Принося жертвы богам или духам, обращаясь к ним за помощью, нивхи, айны или уилта словно бы обеспечивали себе успех в том или ином деле: легче выходили на охоту или морской промысел, полагаясь на покровительство невидимых сил или их защиту против всего плохого, нежелательного.
В. С. Пикуль, прославившийся историческими романами, посвятил несколько книг Сахалину и Курильским островам. Рассказывая в «Каторге» (1987) о «русском великом треке», писатель отмечал, что «за исторически краткий срок русские прошли всю Сибирь, освоили Колыму, Курилы и Камчатку, перемахнули океан под парусом и на веслах, стали соседями краснокожих на Аляске, граничили с испанскими владениями в Калифорнии». При этом В. С. Пикуль писал, что Курильские острова были освоены русскими первооткрывателями раньше, чем Сахалин.
В «Богатстве» (1977) В. С. Пикуля звучат следующие строки: «…будто нитка ожерелья <…> Красочная гирлянда из бусин-островов отгородила от океана Охотское море, в котором образовался мощный природный холодильник с суровым климатом. Зато на южных Курилах было все, что нужно человеку: от бамбука и кедра до красной смородины и сытных белых грибов. Непуганый зверь вылезал из моря на лежбища столь плотными массами, что ряды верхние насмерть раздавливали пищащих зверей в рядах нижних… Давным-давно на Курилы пришла русская жизнь — из самых недр России, через чащобы и горы, явились крепкие бородатые мужики и статные светло-русые жены <…> Текло время. Курилы трясло в землетрясениях, вулканы извергали багровую лаву, стенкой вставали волны цунами, но, пережив бедствия, русские кутьей поминали павших, рожали новых курильцев — и вольготная жизнь не замирала. Прямо в Великий, но совсем не Тихий океан гляделись окошки изб, с удалью звенели молоты в кузницах, на огородах блеяли козы, мужики ладили крепкую мебель, курильцы плавали в гости с острова на остров, словно из одной деревни в другую».
Роман «Женитьба Кевонгов» (1975) В. М. Санги — первое и самое полное произведение русской литературы о сахалинских нивхах. Начинается эпическое повествование с посвящения сыну писателя Позвейну[72] — первому нивху, родившемуся в Москве. Основные события книги происходят в последние годы каторги на Сахалине и в самом начале ХХ века. При этом остров описан как земля Миф-тенгре — существо с головой, находящейся на полуострове Шмидта (самая северная оконечность Сахалина).
Главные герои романа соизмеряют жизнь с пришедшими от предков мифологическими знаниями и разными поверьями. Судьба рода Кевонгов — это последняя реконструкция древнего мира, прежде установленные порядки которого начинают нарушаться пороками человечества: враждой и обманом, несущими страдания и преждевременную, иногда даже насильственную смерть.
Роман «Женитьба Кевонгов» писался долго, и, прежде чем появилась первая публикация в журнале «Дружба народов», фрагменты этой книги публиковались на страницах сахалинской и общероссийской периодики. При этом мифологическая линия сюжета большого эпического повествования была заложена одновременно с историей нивхского рода, именуемого в черновиках и ранних изданиях «Ке-вонгунами».
В первых публикациях фрагментов романа В. М. Санги можно найти такие строчки: «В тот день родовой шаман (здесь и далее выделено нами. — Е. И.) сказал, что все три рода — род Тер-Ычха, род Ке-вонгун и люди стойбища Нгакс-во — совершили грехи. Люди Нгакс-во — воры. Они затуманили голову Тер-Ычху и забрали его дочь. А люди Ке-вонгун совершили тягчайший грех — пролили чужую кровь. Курн — всевышний дух — никому не простит. И никакие жертвоприношения не помогут». Слова «шаман», «всевышний дух», «жертвоприношения» используются повествователем на всем протяжении романного времени. Ни одно дело, возникающее в жизни нивхов, не обходится без принесения жертвы богам или духам, а также без обращения к знаниям шамана и его авторитету.
Начало сюжетного повествования связано с поиском невесты нивхом Касказиком. Однако день вступления в дом героя молодой жены был омрачен большой ссорой и убийством нивха из другого рода, также искавшего для себя жену. Память об этом тревожит главного героя, поэтому разные болезни и иные неудачи в жизни он всегда связывает с прежним пролитием крови: «Пять зим назад одновременно заболели двое младших сыновей <…> Умерли один за другим. Правду сказал родовой шаман: Курн не простил Ке-вонгунам их большой грех».
За годы брака в семье Касказика все же вырастают дочь и двое сыновей. Старшая из детей со временем уйдет женой в другую семью, а сыновьям, как и когда-то Касказику, придется искать невесту.
Жена Касказика почти все шаги в жизни соотносит с поверьями и приметами, знакомыми ей с детства. Однажды Талгуг слышит некий звук и задумывается над тем, что ее «зовут из Млых-во — Потустороннего мира. “Однако мне туда пора”, — спокойно, как об обыденном, подумала Талгуг, но вслух сказала старый, как само поверье, заговор:
— П’ехлн’ — эхлн’ — бупон чиндохх вийдра! Сперва понянчу дитя моего дитя, вот тогда и пожалую к вам!»
В финальной версии романа сохранилось еще одно упоминание о Млыво (в первоначальной версии — Млых-во) как о потустороннем селении, куда ушли одна роженица и ее ребенок. Также в романе есть небольшое уточнение, что у нивхов принято устанавливать лодки для «жизни» в потустороннем мире у могил утонувших.
На всем протяжении романа В. М. Санги упоминаются родовые предания и даются топонимические объяснения: «Родовое предание гласит: вороны облюбовали это дерево в тот день, когда в верховьях Тыми у подножия крутобокой сопки появилось стойбище Ке-во — Верхнее селение. <…> Но прошло много времени, они позабыли свое прежнее имя и стали называться Ке-вонгуг — жители Верхнего селения».
Однажды, когда сын Касказика Ыкилак не может уснуть, то думает, что именно милки мешают ему: «…милки всю ночь строят козни, они не дают спать? Милки всегда что-нибудь да придумают. Им бы только пакостить человеку. То неожиданно заорут в лесу, и тогда на человека находит такой страх, что он не знает, куда себя девать». Но незадолго до наступления рассвета герой убежден, что скоро уснет: «“Скоро утро. Милки боятся света. Они, однако, уже исчезли. Полежу еще немного”, — решил Ыкилак и, не раздеваясь, полез под доху».
Сон и его содержание в восприятии Касказика — это указание на события в ближайшем будущем: «Наутро Касказик пошел к шаману, рассказал о сне. Шаман ответил: “Того, кто видел сон о рыжем звере, ждет радость. Рыжий цвет, — сказал шаман, — цвет удачи”». Толкование снов, насылаемых Курнгом, — это часть представления нивхов о том, как в дальнейшем будет развиваться какое-то важное дело. Явление Касказику давно усопшего человека из рода шаманов — еще одна эпизодическая вставка, ассоциативно связанная с состоянием, подобном сну.
Ожидая благоприятных дней, Касказик готовит стружки как жертву главному из богов: «За одну неполную луну до рождения ребенка Касказик нарубил черемухи и настругал длинные ленты нау — священные стружки. Собрав их в султанчики, обвязал у основания лыком, обмазал кончики стружек брусничным соком и повесил по углам то-рафа. Священные стружки должны передать Курну — всевышнему духу — просьбу Касказика. <…> Пусть родится продолжатель рода Ке-вонгун».
А после появления сына Касказик дает ребенку имя-оберег: «И чтобы обмануть кинров — злых духов, младенца назвали Ыкилак — Плохой. Он плохой и ничем не может привлечь внимание кинров». «Козни» милков и кинров время от времени нарушают течение жизни семьи Кевонгов и других племен.
Первоначальное название романа, известного как «Женитьба Кевонгов», звучало иначе. «Пила-Тайхур» (при этом вторая часть слова писалась со строчной буквы) — именно под таким заголовком публиковались отдельные главы романа сначала в сахалинской печати, а потом и в журнале «Огонек».
«Люди Ке-вонгун едут за невестой» — так назывался отрывок из романа «Пила-Тайхур» В. М. Санги, впервые опубликованный с иллюстрациями Игоря Леонидовича Ушакова (1926–1989) в июльском номере журнала «Огонек» за 1970 год. Примечательно, что этот выпуск общественно-политического и литературно-художественного журнала был полностью посвящен Сахалинской области. Экзотическое и ни с чем не ассоциирующееся название романа было лаконично объяснено читателям в предисловии как место, где живет один из нивхских родов.
В ранних изданиях фрагментов романа отмечалось, что Пила-тайхур — это «большая яма на дне нерестовой речки», в которой летом и осенью «скапливаются стаи горбуши и кеты»: «Прежде чем устремиться из океана в заветные нерестилища в верховьях реки, рыба отдыхает, набирается сил в Пила-тайхуре. И так из года в год — веками. Издавна, с незапамятных времен поселился у Пила-тайхура нивхский род Ке-вонгун…»
Сушка рыбы кеты. Фотография неизвестного автора. 1937 г.
© Сахалинский областной краеведческий музей
Кета — самая распространенная на Дальнем Востоке промысловая рыба семейства лососевых. Входящая в рацион питания древних нивхов кета часто упоминается в фольклорных произведениях. По воззрениям сахалинских нивхов, остров — это огромная кета, которую представители разных нивхских родов угощали чем-то и просили у нее удачи на промысле. На Сахалине в устной речи сложилась традиция произносить название этой рыбы как «кита» с ударением на последний слог, а не на первый, как по литературной акцентологической норме. В рассказе В. Г. Короленко «Соколинец» название кеты в простонародной речи бродяги-поселенца Василия звучит как «кыта»: «Житель, гиляк, в долинах живет, у рек да у моря, потому что питается рыбой, которая рыба в реки ихние с моря заходит, кыта называемая. И столь этой рыбы много, так это даже удивлению подобно. Кто не видал, поверить трудно: сами мы эту рыбу руками добывали».
В финальном варианте романа В. М. Санги упоминания о пила-тайхуре как месте, около которого живут Кевонги, сохраняются: «Много богатых урочищ по реке и ее притокам. Но богаче урочища Кевонгов не сыскать. В Пила-Тайхуре несметно набивается кеты, а это главная нивхская рыба. Только в Пила-Тайхуре и зимой и летом водятся крупный осетр, налим, красноперка, таймень… А в лесах по распадкам и сопкам живут медведь, соболь, олень. На памяти людей еще не было случая, чтобы Кевонги умирали от голода». Но это же слово используется не только как нарицательное, но и как имя собственное. Пила-Тайхур — это еще и дух, который покровительствует Кевонгам.
Именно о духе говорит один из гостей в жилище Кевонгов: «Гости, сопровождаемые старейшим Кевонгом и его младшим сыном, прошли в родовой то-раф. Лидяйн держался независимо и важно. За чаем сказал:
— Мы к вам только заглянуть. Пусть Пила-Тайхур будет к нам добр».
Рыбная ловля гиляков и уильта. Фотография П. Лаббе. 1903 г.
Biblioteka Narodowa
В общее повествование романа «Женитьба Кевонгов» В. М. Санги вплетены упоминания о разных мифах и поверьях: например, упоминается о «необыкновенных походах безымянного героя через восемь небес на девятое и через семь морей на восьмое». Также в книге пишется о сотворении Тайхнадом «всего живого» и реки Тыми. Часто звучит имя всевышнего духа Курнга (в первоначальной версии — Курн), отмечается, что в мире существуют добрые и злые духи. Всевышний дух и иные духи задабриваются священными стружками нау. Упоминается на страницах романа и Тол-ызнг, хозяин моря, выбросивший однажды на берег для пропитания людей и собак тело кита. Посредником в общении с богами именуется соболь, он же называется еще и хозяином черемухи.
Но понятное нивхам общение с богами через камлание совершает шаман, он же вступает в незнакомое обычным людям общение с тэхнгом — «духом-советником».
Эпизодически в романе говорится о пал-нивгунах — полулюдях или полудухах, которые могут вмешиваться в привычное движение жизни в нивхских семьях.
Частым ритуалом у героев становится использование наговоров, в частности при ловле щук: при добыче рыбы нивх иносказательно говорит о других, посторонних вещах, чтобы получить добычу. А для установления хорошей погоды совершается «убийство» ветра, то есть отправление стрелы против ветра. Для благоприятного течения жизни в родовом амбаре готовится «пища богов», а делание жертв осуществляется, например, через клубни сараны или юколу. Приготовление «пищи богов» подразумевает мос из «тайменьей кожи». Это же блюдо предназначается для «таежных, речных, морских» богов, а в отдельных случаях и как «гостинец, людей рода ымхи».
Для успеха в таежной охоте или рыбной ловле совершается обряд миф-ард — кормление земли, кормление духа или хозяина местности.
К числу важных примет относится поведение женщин: когда они знают о большой удаче на охоте, то «делают вид, что слышат о ней впервые». Рассказывается в романе, как охраняется роженица от «вездесущих злых духов» и каких правил должна придерживаться женщина после родов (проведение ритуала очищения в течение трех дней, окуривание роженицы и др.).
Мифологические вставки в общем содержании романа даются с отсылкой на сказителей тылгуров и других преданий.
Однако финал романа «Женитьба Кевонгов» — это свидетельство того, что род Касказика обречен на умирание. Ни сон, который считался героем вещим и благоприятным, ни обращение к шаману, ни принесение разных жертв не обеспечивают маленькой семье будущего. Сыновья Касказика обречены жить в одиночестве, а молодая женщина не перешагнет порог дома.
«А сон? А совет Талгина? Ведь еще миг назад он считал себя сильным, потому что знал: никто, даже самый что ни на есть негодяй не нарушит святая святых — обряд проводов души медведя. Так было при отце Касказика и при отце Эмрайна, так было при деде Касказика и деде Эмрайна. Так было с того дня, когда на земле появился первый нивх!
А они что делают? Ведь Авонги — древний нивхский род. Что с ними происходит? Злые духи вселились в них. Злые духи отняли у них человеческую душу. Иначе никак нельзя объяснить их поступки. Старейший рода Эмрайн и шаман Кутан — они хотят отнять жену у Кевонгов».
Задуманная с самого начала романа мифологическая составляющая словно обрывается в самом конце книги. Всеми покинутый «Касказик, растрепанный и жалкий, сидел на истолченном множеством ног снегу, вскидывая руки, и спрашивал:
— Что же случилось, люди! Что случилось в этом мире? Что случилось, лю-ю-ю-ди?»
Боги и духи покинули семью Кевонгов, длинная история рода которого перешагнула в начало ХХ века — время новых людей, пока еще незнакомых Касказику, его жене и их сыновьям.
Повесть «Пегий пес, бегущий краем моря» (1977) была написана Чингизом Торекуловичем Айтматовым (1928–2008) на русском языке и посвящена В. М. Санги, когда-то рассказавшему писателю из Киргизии историю своего первого выхода в море: потеряв из-за тумана ориентиры, по которым можно было вернуться домой, взрослые рыбаки и мальчик смогли поплыть на лодке за пролетающей птицей и через два дня вернулись домой.
Под пером Ч. Т. Айтматова история о нивхском ребенке и его родных, оказавшихся в открытом море и не имевших шанс на спасение, стала, по словам автора, «мифологической поэмой», образцом религиозных убеждений, которым подчинялись главные герои.
Реальная история в художественном воспроизведении Ч. Т. Айтматова претерпела сильные изменения. Повесть построена на двух сюжетных линиях — мифологической и фактической (событийной): первая посвящена утке Лувр, сотворившей землю, и Великой женщине Рыбе — прародительнице нивхов, вторая основана на выходе в море малолетнего Кириска с дедом Органом, дядей Мылгуном и отцом Эмрайином.
Добираясь в поисках морского зверя (нерпы) от одного маленького острова к другому, охотники попали в густой и плотный туман, который длился несколько дней. Драматическое положение усугублялось отсутствием питьевой воды в лодке. Жажда, неизвестность и ощущение безысходности вынудили близких Кириску людей пойти на добровольную смерть во имя спасения мальчика, которому суждено стать бесстрашным охотником и продолжить род. Последние глотки питьевой воды должны достаться ребенку, который в финале истории вернется к родному берегу, названному нивхами Пегим псом, бегущим краем моря.
Повесть Ч. Т. Айтматова, как кажется на первый взгляд, не соотносится с Сахалином. Название острова ни разу не возникает на всем протяжении текста, который начинается следующим образом: «В непроглядной, насыщенной летучей влагой и холодом приморской ночи, на всем протяжении Охотского побережья, по всему фронту суши и моря шла извечная, неукротимая борьба двух стихий — суша препятствовала движению моря, море не уставало наступать на сушу.
Гудело и маялось море во тьме, набегая и расшибаясь на утесах. Надсадно ухала, отражая удары моря, каменно-твердая земля.
И вот так они в противоборстве от сотворения — с тех пор, как день зачался днем, а ночь зачалась ночью, и впредь быть тому, все дни и все ночи, пока пребудут земля и вода в нескончаемом времени».
«Охотское побережье» — это единственный связанный с фактическим присутствием в географии Дальнего Востока топоним повести, все иные географические названия которой созданы воображением писателя. Пегим псом называется скалистая сопка, похожая на бегущую вдоль моря собаку. Эта сопка служит нивхским рыбакам верным ориентиром для возвращения домой. Олицетворенный Пегий пес несокрушим и всесилен, он символ жизни, часть родного очага, к которому постоянно устремляются возвращающиеся с охоты мужчины.
Мифологическая линия повести «Пегий пес, бегущий краем моря» разворачивается раньше, чем читатели получают представление о фактических событиях из жизни охотников. Повесть задумана писателем одновременно как философская и как лирическая. Композиционно содержание повести выстраивается через два хронотопа: моря, на котором благодаря утке Лувр появился остров, и земли, уже поселения клана Рыбы-женщины у сопки Пегого пса, откуда отправляются на охоту трое взрослых нивхов с мальчиком. «С криком летала утка Лувр — боялась, не удержит, боялась, уронит яйцо в пучину бездонную. И куда бы ни отправлялась утка Лувр, куда бы ни долетала она — везде и повсюду плескались под крыльями волны, кругом лежала великая Вода — вода без берегов, без начала, без конца. Извелась утка Лувр, убедилась: в целом свете не было места, где бы устроить гнездо. И тогда утка Лувр села на воду, надергала перьев из своей груди и свила гнездо. Вот с того-то гнезда плавучего и начала земля образовываться. Мало-помалу разрасталась земля, мало-помалу заселялась земля тварями разными. А человек всех превзошел среди них — приноровился по снегу ходить на лыжах, по воде плавать на лодке. Стал он зверя добывать, стал он рыбу ловить, тем кормился и род умножал свой» — так описывается повествователем создание земли.
Модель речной лодки айнов.
Staatliche Museen zu Berlin
Возвращение с охоты должно стать в клане Рыбы-женщины большим событием, на котором соплеменники будут радоваться добыче зверя и станут чествовать Кириска, приобретшего первые навыки охоты в море. Соплеменники Кириска считают Рыбу-женщину прародительницей, ей посвящаются звуки «бревен-барабанов под ударами кленовых палок», пляски и заклинания шамана о благополучии поселения и прибавлении потомства от Кириска, когда он возмужает: «…вот такие песни будут петься на празднике среди плясок и гомона. И на празднике том для Кириска состоится еще одно важное действо. Судьбу его охотничью неистово пляшущий шаман поручит одной из звезд в небе. Ведь у каждого охотника есть своя звезда-охранительница».
В содержание повести Ч. Т. Айтматова «Пегий пес, бегущий краем моря» включены стилизованные под фольклорные песни эпизоды.
Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?
Твое жаркое чрево — зачинает жизнь,
Твое жаркое чрево — нас породило у моря,
Твое жаркое чрево — лучшее место на свете.
Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?
Твои белые груди как нерпичьи головы.
Твои белые груди вскормили нас у моря.
Где ты плаваешь, Великая Рыба-женщина?
Самый сильный мужчина к тебе поплывет,
Чтобы чрево твое расцветало,
Чтобы род твой на земле умножался…
Всего в повести четыре таких эпизода, сюжетно связанных между собой.
Одновременно с ними представлена и незамысловатая детская песенка о «синей мышке», которая поддерживает Кириска в испытании: мальчику хочется пить, и мышка называется «поилицей». В финале повести уже звучит песня самого мальчика. В ней герой, лодка которого подплывает к берегу Пегого пса, бегущего краем моря, перечисляет оставшихся в море родных — деда, дядю и отца.
Повесть Ч. Т. Айтматова изобилует приметами и поверьями. Когда Кириск уходил в сторону моря, то «соплеменники постарались даже не заметить» этого. Такова была примета, чтобы охота была удачной. И провожающая мальчика мать ничего не говорит «о предстоящем плавании», а, напротив, словно провожает героя в лес: «“Ну, иди в лес!” — нарочито внятно сказала она сыну, при этом не глядя на море, а глядя в сторону леса: “Смотри, чтобы дрова были сухие, и сам не заблудись в лесу!” Это она говорила для того, чтобы запутать следы, оберечь сына от кинров — от злых духов. И об отце мать не проронила ни слова. Точно бы Эмрайин был не отец, точно не с отцом Кириск отправлялся в море, а со случайными людьми. Опять же умалчивала потому, чтобы не проведали кинры, что Эмрайин и Кириск — отец с сыном».
Кинры описаны в повести как «злые духи», особенно ненавидящие «отцов и сыновей, когда они вместе на охоте». Погубивший одного из охотников кинр добивается, чтобы другой «с горя поклялся <…> не ходить в море, не вступать в лес». В существование кинров Кириск теперь не верит, но, чтобы не расстраивать мать, делает так, как она велит ему. Кириск знает, что кинры страшны только в малолетстве, когда ребенок может заболеть или подвергнуться иному вредительству со стороны злых духов.
Находясь в море, мальчик представляет, как опасается его мать, чтобы кинры не прочитали ее мысли, как мать отчитывает сестру Псулк и подругу мальчика Музлук, если девочки что-то скажут о том, где сейчас Кириск и взрослые охотники. Боязнь говорить о море — это страх перед коварными кинрами.
В бесконечных монологах пребывает дед мальчика, едва лодка касается воды. А чтобы охота была успешной, Орган мысленно разговаривает с лодкой: называет каяк «братом», говорит об уважении, о том, как много морской добычи может поместиться в лодку. И если старик погибнет, то просит лодку долго служить соплеменникам во время выхода в море и особенно помогать самому юному — Кириску. Среди волн Орган чувствует себя «сродни и морю, и небу». Думы старика — это и размышления о скором уходе из жизни, в которой важным были сны о прародительнице клана: «Разве невозможно, чтобы сны уходили вместе с человеком в иной мир, чтобы они снились вечно, во веки веков? Не находя ответа, он мучительно размышлял, пытаясь убедить себя, что так оно и будет, что сны останутся при нем».
Мысли Органа о Великой Рыбе-женщине подтверждаются рассказом, бытующим в роду: из трех братьев, живших на побережье Пегого пса, бегущего краем моря, двое женились, а средний, хромоногий, был неудачлив в охоте, «никто в округе не отдал ему дочери своей в жены, братья покинули его, и остался он один у самого синего моря». Несмотря на увечье, средний брат однажды был близок с Рыбой-женщиной, принесшей через некоторое время мужчине младенца, с которого и начался земной род «людей Рыбы-женщины».
Сон о Рыбе-женщине тревожил Органа, чем старше он становился. Но о ночных ожиданиях прародительницы старик никому не говорил, а «встречу и неожиданную разлуку с Рыбой-женщиной во сне» воспринимал «как подлинное событие».
Первая в жизни Кириска охота на нерп прошла благополучно. Орган был рад и, перед тем как нарезал мясо нерпы тонкими кусочками, произнес: «Пусть Курунг услышит, как мы довольны! Для начала и это неплохо!» После поедания нерпичьей печени «перед самым отплытием охотники не забыли покормить землю. Мелко нарезанное сердце нерпы разбросали с приговором для хозяина острова, чтобы тот не отказывал им в удаче в следующий раз. С тем они снова вышли в море».
Нивхская дубинка-колотушка для охоты на тюленей и нерп. XX в.
Musée du quai Branly / Wikimedia Commons
Когда лодка с тремя охотниками и Кириском попадает в густой туман, когда становится понятно, что помощи ждать неоткуда, то Мылгун, встав во весь рост на носу лодки, стал выкрикивать злобные слова в адрес «Шамана ветров», который должен был послать бурю и волны, которые бы вывели каяк к берегу. «Оскорбляя и одновременно выпрашивая ветра у хозяина ветров», Мылгун «до хрипоты, до изнеможения кричал и выходил из себя».
Пребывание охотников в открытом море в большей степени овеяно личными поисками, чем попытками обращения к мифическим образам воды или ветра. Старик Орган говорит, что пришло время его ухода из жизни, время соединения с Рыбой-женщиной. Кириск вспоминает материнскую сказку о «синей мышке», в снах обращается к утке Лувр, которая может привести к желанному берегу. А еще видит во сне свою подругу Музлук.
Над морской и безветренной гладью по-прежнему царят тишина и густой туман, и потому, видя, как иссякает небольшой запас воды, лодку покидают вначале Мылгун, а потом и отец мальчика. Рядом с героями нет ни злобных милков и кинров, ни добрых духов. Каждый из взрослых охотников решает, что оставшиеся капли воды ценны прежде всего для Кириска. Перед тем как покинуть лодку, Эмрайин вспоминает дни счастья, когда его жена носила под сердцем еще не рожденного Кириска, когда отец мальчика чудом избежал гибели под срубленным «деревом-гигантом». В часы, предшествующие смерти, Мылгун и Эмрайин остаются наедине со своими переживаниями. В отличие от старика Органа, верящего в воссоединение с Рыбой-женщиной, молодые мужчины жертвуют жизнью прежде всего ради маленького Кириска, который непременно должен продолжить род людей, живущих у сопки Пегого пса, бегущего краем моря. Для оставшегося в абсолютном одиночестве в лодке Кириска мир раскрывается в своем естестве: в нем нет невидимых духов, но есть «Великий туман», «молчаливо светящиеся» звезды, луна, облака, живая «рябь моря» и «большая, сильная птица, широко машущая крыльями», та самая, за которой будет плыть в лодке, налегая на весла, маленький Кириск. А еще ослабевшему от жажды и голода ребенка будут помогать «ветер Органа», «звезда Эмрайина» и «волны акимылгуны».
Завершается повесть спасением мальчика, возвращающегося после многих испытаний к родному берегу: «Шумел над морем ветер Орган, катились по морю волны акимылгуны и сияла на краю светлеющего небосклона лучистая звезда Эмрайина». С момента второго рождения жизнь взрослеющего Кириска будет наполнена новыми мифическими смыслами, связанными с близкими людьми, навсегда оставшимися в морской стихии и ставшими добрыми «духами» самого Кириска и его потомков.
Перу исследователя и писателя Владимира Клавдиевича Арсеньева (1872–1930) принадлежат много научных, публицистических и художественных книг, посвященных Дальнему Востоку и проживающим на нем коренным народам региона.
В пятой главе «В горах Сихотэ-Алиня» (1937) рассказывается о появлении на Сахалине «орочей». При этом в описании местопоселения этой народности используется вымышленный топоним — река Куй-ни: «В давние времена несколько орочей отправилось за нерпами, но лед, на котором они охотились, оторвало от берега и унесло в море. Родные считали их погибшими, но судьба распорядилась их жизнью иначе. Лед прибило к острову Сахалин. Орочи высадились на берег и поселились на реке Куй-ни. По другим версиям, люди эти были на лодке, но во время тумана заблудились в море и попали на остров Сахалин, где остались навсегда. Тогда же с того же острова Сахалин бурей принесло в лодке семь человек каких-то людей с женщинами. Эти невольные переселенцы высадились в бухте Биза[73], которая находится рядом и немного севернее Маячного мыса[74] и ныне называется Фальшивой. Тут они жили долго. Потом часть их поселилась на острове Сеочо. Так получился род Сеоченка и Бизанка, которые впоследствии выделили из себя еще два рода: Асэнка и Няннянку. Так, по мнению орочей, Бо-Эндули (высшее божеское существо) менял людей. Орочей он послал на Сахалин, а оттуда прислал других людей. По словам орочей, все Пяка были бородатые. Среди тумнинских орочей я тоже видел некоторых людей с большими бородами. Несомненно, здесь была примесь айнской крови». О «высшем божественном существе» Бо-Эндули В. К. Арсеньев писал и раньше, в частности в работе «Лесные люди — удэхейцы» (1926).
Образ Бо-Эндули представлен и в прозе Семена Михайловича Бытового. В частности, в адресованной детям старшего возраста повести «Река твоих отцов» (1965) имя этого орочонского бога упоминается более десяти раз в одном из эпизодов книги.
Одно из первых обращений к Бо-Эндули дается в контексте «древней легенды», которую герой-рассказчик «узнал от Кончи»: эта история посвящена трем скалам «около мыса Жонкьер, названных за их близость друг к другу “Тремя братьями”».
Три брата. Современная фотография.
Mbonga / Shutterstock
В «Реке твоих отцов» Бо-Эндули имеет разные наименования: называется «хозяином лесов и воды», «сильнейшим из духов»: «Бывало, когда он на наших людей рассердится, он столько разных бед посылал им, что говорить страшно. Первым делом он так сильно разливал нерестовые речки, что в них вся рыба пропадала. Народ на всю зиму без юколы оставался. Он, бывало, искру из очага выхватывал и так раздувал ее ветром, что палы всю тайгу начисто выжигали. Весь пушной зверь в огне погибал. Он, бывало, так море раскачает, что волны до самых высоких гор доставали. Орочские угды в щепки разбивались. Веришь, нет — от гнева Бо-Эндули народу деться некуда было…»
Бо-Эндули может вступать в прямой контакт с шаманом и излагать свои желания. Например, любит «подарки»: «дорогие шкурки соболей, лисиц, колонков[75]», «жирных калуг», «самых быстрых собак для упряжки».
При этом, когда герой-рассказчик задает вопрос Кончи, а не гневается ли Бо-Эндули, если орочи не спрашивают у него разрешения об отъезде из родных мест, его собеседник, старый рыбак, громко смеется, очевидно, уже не веря в существование «хозяина лесов и воды».
Колонок. Рисунок И. Шребера. 1774 г.
Image from the Biodiversity Heritage Library. Contributed by Harvard University, Museum of Comparative Zoology, Ernst Mayr Library
Сегодня существует несколько противоположных по содержанию легенд о происхождении «Трех братьев» — скал на берегу Татарского пролива. Некоторые из этих историй зафиксированы в художественных произведениях. Повесть «Река твоих отцов» С. М. Бытового — один из немногих образцов: «В то время в устье реки рыбак Бинга жил из рода Бачинка. Жил с женой и тремя сыновьями. Не шибко богато жил, однако кое-чего имел у себя. Когда народ к шаману шел с подарками для Бо-Эндули, Бинга Бачинка решил несколько шкурок соболей припрятать. Мол, худшее отдам шаману, а которые получше — у себя оставлю. Хитрый был Бинга, однако Бо-Эндули много хитрей оказался. Решил наказать Бингу. Не успел старый месяц дорогу молодому месяцу уступить, как в юрту к Бинге беда пришла. В один день и час Бинга с женой умерли. Сыновей, однако, Бо-Эндули почему-то не тронул.
Кое-как прожили зиму три брата, три сына Бинги Бачинки, в отцовской юрте, а когда весна наступила, стали думать, куда от худого места уйти.
“На Хунгари уйдем, где люди из рода Бачинка живут, — сказал старший брат. — Там Бо-Эндули уже не хозяин”.
“Лучше дальше за море уйдем, — сказал средний брат, — там, слышал, другая земля есть. Там Бо-Эндули тоже не хозяин”.
<…>
Только прошли братья за мыс Жонкьер, такие навстречу волны поднялись, что лодку, все равно щепку, стало кидать. Скоро и парус с нее сорвало ветром. Долго несло братьев туда-сюда по волнам. Поняли: это Бо-Эндули злится. К берегу братья уже не пристали.
На том месте, рассказывают старики, где утонули молодые орочи, поднялись из воды три камня — кекура: один большой, второй поменьше, третий — еще меньше».
Несмотря на то что повесть С. М. Бытового посвящена «юным пионерам Усть-Орочской семилетней школы» (это обозначено перед началом первой главы), часть событий происходит за пределами Хабаровского края, на берегу Татарского пролива, воды которого омывают с запада остров Сахалин.
Орочи и удэгейцы — частые герои прозы С. М. Бытового. При этом есть у писателя и упоминания о сахалинских нивхах. В названии сборника повестей и рассказов С. М. Бытового «Светлые воды Тыми» (1969) использован островной топоним — река Тымь[76], а начало одноименного произведения связано с образом «старого нивха Овки».
Именно этот герой рассказывает историю «лочи» (так нивхи называли русских) Елисея Матирного: «Было это, знаешь, давно. В то время нивхи боялись выносить золу из юрты, потому что, знаешь, развеять золу считалось все равно что жизнь потерять. А самый сильный человек в Чир-во в то время считался шаман Пимка. Он даже с хозяином тайги Тайразань-Ызем дело имел. — При этих словах к нивху вернулось прежнее веселое настроение. Он улыбнулся, обнажив ровные зубы, крепко державшие тяжелую трубку. — Конечно, теперь стыдно так говорить, однако в то время, знаешь, было такое дело. Так ты слушай, как Матирный стал сильнее Пимки, как новая жизнь у нас в Чир-во[77] началась».
Рассказ старого нивха был посвящен встрече Елисея Матирного с нивхом Кыркой и дальнейшей поездке русского в нивхское селение. Именно там Елисей Матирный узнает о той власти, которую шаман Пимка имеет над своими соплеменниками: все стойбище несет шаману щедрые дары при возвращении с охоты или рыбной ловли и верит, что шаман может «вызвать хозяина тайги».
Во время собрания нивхов Елисей Матирный стремится убедить жителей стойбища создать колхоз: «Когда нивхи в один крепкий колхоз объединятся, они и скажут Пимке: “Уходи, шаман, на все четыре стороны, уходи к своему хозяину тайги Тайразань-Ызю, если такой хозяин есть”. Однако, я думаю, — нет такого хозяина. Настоящий хозяин тайги — вы, нивхи, простой народ!»
Речь Елисея Матирного имела силу, и «четыре семьи со всем своим небогатым хозяйством — собачьими упряжками, рыболовными снастями, оморочками — положили начало первому нивхскому колхозу “Чир-унвд”, что на языке маленького народа означает “Новая жизнь”».
В повести С. М. Бытового показано противостояние Елисея Матирного и шамана, которому тяжело будет жить, если все нивхские семьи станут работать на благо колхоза: «Пимка по ночам собирает людей, долго шаманит, вызывает хозяина тайги, требуя, чтобы тот наказал непокорных нивхов, которые отступили от древних обычаев. Дедушка Очи рассказывал, что Тайразань-Ызь дважды незримо появлялся в Чир-во и пообещал прийти в третий раз».
Вся повесть пронизана отсылками к нивхским поверьям, через которые героям трудно переступить. Нивхская девушка Тамара говорит Елисею Матирному, что не может «нарушить древний нивхский обычай»: «…кто вскопает землю, кто запрячет в нее что-нибудь, тот должен умереть. А ты, помню, говорил, что землю нужно не только вспахать, но еще и посыпать золой. Нивхи никогда золу из юрт не выносят».
Однако финал повести «Светлые воды Тыми» означает победу новых убеждений над прежними: когда заболевает маленький Тамайка, то лечит его не шаман (как было принято прежде), а «русский доктор», живущий в городе.
Не только в сборнике «Светлые воды Тыми», но и в других произведениях С. М. Бытового упоминается о верованиях коренных народов Дальнего Востока. Наряду с Бо-Эндули в книге представлены и другие мифические персонажи — Амба и разные духи, героями рассказываются легенды и древние истории, передаваемые из уст в уста.