Уильта (или уйльта) — малочисленная народность Приамурья и острова Сахалин. Однако этническая история этой народности и его языковой принадлежности остается неразрешенной и полемичной.
Слово «уильта» (с гласной «и», а не с согласной «й») имеет относительно недавнее написание, которое объясняется тем, что в языке этой этнической общности недопустимо сочетание трех согласных подряд («й», мягкой «л» и твердой «т»).
Этнограф Людмила Ивановна Миссонова (р. 1963) об уильта писала следующее: «История идентификации этого малочисленного народа другими окружающими его этническими общностями, исследователями различных национальностей и государств, а также представителями государственной власти России разных эпох оказалась крайне непростой. Более того, на протяжении десятков лет запутанность идентификации оказывала постоянное влияние на судьбу самого народа, порождая мифы о его численности и расселении. Уйльта, уилта, орочоны, ороки, орочи — как только не называли народ, живущий на Сахалине и традиционно занимавшийся оленеводством, сезонной охотой и рыболовством».
И действительно, эта исключительно малочисленная народность Сахалина имела в разные времена несколько названий, например орочоны, ороки, орочи, уйльта и уже сегодня — уильта. Этноним «уильта» означает «оленный», им обозначают тех, кто разводит ула (домашних оленей).
Уильта. Фотография П. Лаббе. 1903 г.
Biblioteka Narodowa
Применительно к языку этой народности используют прилагательное «уильтинский», а также словосочетание «язык уильта» (именно такое название использовано в комплекте книг единого учебного пособия «Книга для чтения на языке уильта», 2024).
Наиболее подробные художественные и художественно-публицистические описания материковых и островных ороков представлены в прозе Семена Михайловича Бытового (1909–1985). Так, в книге «Река твоих отцов» (1965) описывается жизнь орочей в советское время. В повести приводится один любопытный случай. Два мальчика из озорства «залили водой костер, который развел у себя во дворе шаман Никифор Хутунка. Что-то у шамана получилось с председателем сельсовета. Озлившись, Никифор решил вызвать самых злых духов на голову председателя и развел большой костер, чтобы начать камлание.
Вездесущие Колька и Васька все это наблюдали из соседнего двора. Только Никифор зашел в дом, чтобы напялить на себя халат с побрякушками и захватить бубен, ребята перемахнули через забор, опрокинули на костер бочку с водой. Но не успели они скрыться, как из дому вышел Никифор и, схватив палку, пустился за ними вдогонку».
С. М. Бытовой описывает живущего в первые годы советской власти на Дальнем Востоке шамана из числа орочей. Желая проучить главу сельского совета, шаман Никифор решает обратиться к злым духам, но мальчики нарушают подготовку к обряду камлания.
У живущих на Дальнем Востоке коренных народов есть разные названия уильта. Так, эвенки по отношению к представителям этой народности используют слово «ульчан», а негидальцы — «уильчар». В языках иных народов Дальнего Востока есть и другие наименования.
В дореволюционной научной литературе в широком обиходе благодаря Л. И. Шренку звучало слово «ороки», которое, однако, у самих уильта не бытовало, но применялось при общении с другими народами, в речи которых существовало это слово.
В книге «Путешествие Лаперуза в Южном и Северном Тихом океане в продолжение 1785, 786, 787 и 788 годов» (1798) упомянуто о встреченных на Сахалине французским мореплавателем на побережье Татарского пролива людях, именуемых «ороча». Вероятнее всего, это первое обращение к уильта в литературе, созданной мореплавателями и другими путешественниками. Жан Франсуа де Лаперуз описал уровень духовной культуры островного народа «ороча» и уделил внимание его похоронным обрядам.
Примечательно, что в трехтомной работе Л. И. Шренка «Об инородцах Амурского края» (1883) орочи описаны кратко, с упоминанием их погребальных обрядов. Лаконичность научного повествования объясняется тем, что ученый с представителями этой народности не встречался, но опирался на рассказы других людей.
Этнограф, специалист по верованиям и обрядам коренных народов Дальнего Востока Сергей Васильевич Березницкий (р. 1959), автор книги «Мифология и верования орочей» (1999), отмечал, что у орочей мифологические представления имеют собирательный характер.
Уильта. Гравюра по рисунку Д. де Ванси. 1792 г.
Image from the Biodiversity Heritage Library. Contributed by Missouri Botanical Garden, Peter H. Raven Library / Wikimedia Commons
В мифологии островных уильта существует несколько историй о появлении этой народности на острове. Одна из исчерпывающих версий, записанных на Сахалине, была представлена С. В. Березницким. В современном прочтении эта версия звучит так: «Еще до монголов орочоны жили на материке в районе Ванино. Оленей у них не было. Они ловили рыбу на льду. Вот один раз льдину оторвало и прибило к Сахалину в районе мыса Тык. Тык — это орочонское название. Происходит от слова “тыккэ” — “начало”. То есть место, откуда орочоны стали расселяться по Сахалину. Оленей орочонам дал бог. Они стали ловить маленьких оленят и приручать их. Вот так и появились орочоны на Сахалине и так появились у них олени…» При этом исследователями отмечается, что сюжет о рыбаках, занесенных морским течением на Сахалин, имеет широкое хождение среди уильта.
Согласно записанным в 1960-х годах текстам предки этнической общности, похожей на уильта, ранее жили на Амгуни и в верховьях реки Удыль и имели оленей. Мангбо (Мангбу) — Амур — как родина предков часто упоминается в фольклорных текстах ороков Дальнего Востока.
Вселенная, по мысли орочей, делится на три части: небесную, земную и подземную. Луна и солнце воспринимаются как девушки с ослепительно яркими лицами и небесными телами. При этом, как и у других народов Дальнего Востока, у островных уильта распространен миф о существовании нескольких солнц, освещающих небо: «Раньше у орочей было три солнца. Люди и звери умирали. Тогда метеориты убили из самострела одно солнце. Но все равно было жарко. Тогда метеориты убили второе солнце и оставили всего одно солнце. Когда было три солнца, было так жарко, что даже камни кипели, и теперь они пупырчатые. Лесов не было. Вода была или нет — неизвестно. Этого мы не знаем».
В мифологических представлениях орочей главная роль отведена не солнцу, а луне. Считалось, что именно на луну из загробного мира попадали души умерших людей. При этом луна представляла собой некую твердь, подобную земле и разделенную на две половины: тигровую и медвежью. Половины луны управлялись духами-хозяевами. На тигровой половине пребывали и души еще не рожденных животных.
Мифологические воззрения орочей распространялись не только на луну и солнце, но и на все небесные светила: на отдельные звезды и созвездия. Так, например, расположение звезд в Большой Медведице воспринималось подобным шкуре медведя.
В корпусе сказочных историй уильта выделяется следующая «песня» — «Как молодой человек пошел в страну неба». Несмотря на предельный лаконизм этой «песни», в ней отражается представление уильта о мире земном и небесном, а также об охотнике и противостоящих ему «двух воинах» из «оленных людей». Одновременно с этим в «песне» отмечается, что победивший «двух воинов» «вернулся в родное стойбище»: «Собрался молодой человек на небо поохотиться. Там тоже оленные люди жили. Хотел посмотреть, как они живут.
Приехал туда. Встретили его два воина и не пускают.
Стал он с ними сражаться. Сражался долго с одним братом и убил его. Потом боролся с другим братом и его тоже убил. Побыл на небе и вернулся в родное стойбище».
Как и другие народы Дальнего Востока, уильта верили в существование загробного мира, состоящего из двух ярусов: верхнего и нижнего.
Начало одного из мифов, иллюстрирующих представления о месте, где пребывают мертвые люди, звучит так: «Прежде, когда людей (орочей) на земле было немного, никто из них не помирал, люди были большого роста и никогда не хворали. Только впоследствии появилась смерть. Первый смертный случай был таков. Молодой ороч, сын одного шамана, полез на утес доставать яйца одной морской утки, утес был большой и почти гладкий. Набрал яиц и хотел уже слезать, но тут оступился, упал на камни и разбился. Шаман-отец начал роптать, что его лишь сын умер, а другие никто не умирают. Долго шаман шаманил, наконец пошел куда-то в горы, вырыл там где-то глубокую яму и сказал: пусть эта яма будет дорогой в Бунни Боа, то есть в рай, куда все люди должны идти рано ли поздно ли…»
Согласно этому мифологическому тексту загробный (другими словами — подземный) мир есть отражение земного, то есть в нем существуют «земля, тайга, солнце и вода» и даже смена одного сезона другим. Мертвые люди делятся на «хороших» и «нехороших», иначе говоря ленивых и трусливых. Первые «живут там долго-долго, затем умирают и, как дым, поднимаются опять на землю», над их головами светит солнце, а вторые окружены темнотой и холодом, испытывают страх и с большим трудом достают себе необходимое — то, в чем они нуждались на земле.
Амулет шамана уильта. Конец XIX — начало XX в.
© Сахалинский областной краеведческий музей
Вход в подземный мир находится в стороне заката солнца и недалеко от жилищ. При этом абсолютно точное его нахождение всегда оставалось неизвестным. Проводы покойных происходили ночью, под луной и с обязательным участием шамана.
Уильта верили, что душа (а в более ранних представлениях — души; не одна, а несколько, иногда до трех) существует не только у людей, но и у животных. Душа может покидать человека во сне, в обмороке и в тяжелой болезни. Блужданием души уильта объясняли разные сновидения у людей.
Филологи Валентин Александрович Аврорин (1907–1977) и Елена Павловна Лебедева (1912–2000) указывали: уильта верили, что после смерти одна душа человека направляется в загробный мир, а другая вселяется в новорожденного. Третья душа человека может воплощаться в любом небольшом предмете. Если кто-то находит такую душу, то он получает власть над жизнью ее обладателя.
Если пребывание одной из душ у людей рассматривалось применительно к сердцу, то относительно животных уильта были убеждены, что их души находятся в носу. Ссылаясь на информантов, С. В. Березницкий писал, что «орочи и удэгейцы при разделке пушных зверей (колонка, соболя и др.) отрезали у них носы, сохраняли в укромном месте или носили с собой как талисман. Иногда в качестве талисмана могла использоваться и шерсть животных (кроме тигра)».
Недопустимым считалось у уильта убивать спящее животное. Предполагалось, что при употреблении мяса убитого спящим животного человек принимал в себя злого духа, мог заболеть или даже умереть. Для того чтобы избежать воздействия злого духа, следовало обратиться срочно к шаману, который мог находиться поблизости. С. В. Березницкий отмечал, что «в некоторых случаях можно найти вполне рациональное обоснование для запрета убивать спящего зверя. Например, медведи для зимней спячки нередко забираются в дупла деревьев. Перед тем как убить такого зверя, охотники долго будят его длинной жердью и громкими криками, чтобы он начал вылезать из дупла, — иначе вытащить тушу наружу потом было бы непросто».
Представления о душе у уильта распространялись еще и на растения (особенно на деревья, из которых изготавливались лодки), а также на реалии неживой природы: сопки, реки, ущелья и др.
Типология духов в мифологии ороча включает духов верховных, охотничьих, духов-хозяев, духов родовых и вредоносных. Одновременно с этим существуют и другие духи, отвечающие за жизнедеятельность людей или соприкасающиеся с ней.
Хозяин неба Эндури считался самым сильным и добрым духом, видеть которого может только шаман. В воображении уильта Эндури был похож на старика с длинной бородой, однако отличительные черты внешности духа не конкретизировались. Эндури воплощал духа, который следил за порядком у орочей: как они охотились на зверей или каким уловом рыбы довольствовались. Брать больше того, в чем нуждается человек, было недопустимым. А в трудные периоды жизни Эндури можно задабривать дарами и просить о помощи.
О поддержке при выходе на добычу зверей орочи просили охотничьих духов, контакт с которыми осуществлялся через сэвэки — идолов, фигурок из разных материалов: дерева, металла и др. Л. Я. Штернберг отмечал, что, будучи в тайге, орочи вырезали на стволе дерева изображение человеческого лица, подносили ему дары, просили об удаче на охоте.
Дух — хозяин ветра, грома и молнии представлялся как изрыгающий пламя огромный змей с лапами и крыльями. Во время грозы этот дух по приказанию Эндури обрушивается на злых духов и мечет в них молнии, точнее — громовые топоры. Топорами называли находимые в корнях деревьев, вырванных из земли во время грозы каменные орудия предков. Островные уильта были убеждены, что при грозе дух — хозяин ветра с неба бросает каменные зубила в провинившихся перед Эндури или рассердивших его людей.
В записи исследователя Сибири и Дальнего Востока Иннокентия Александровича Лопатина (1839–1909) известна песня, в которой герой обращается к злому морскому духу:
Злой морской дух.
Я на море теперь пошел.
Теперь меня, Морской черт, не обижай.
[Пусть] мне на море хорошо будет.
Волны, ветра нету [не будет],
умирать не буду.
Я на море поеду в лодке охотиться.
Морской черт, меня не трогай, не обижай!
Я тебе молюсь.
Пожалей меня.
С. А. Березницкий полагает, что эта мольба выходящего на промысел охотника адресована хозяину моря, несмотря на то что в тексте песни звучит определение духа как «злого». В представлениях орочей дух — хозяин моря имеет жену и помощников.
Дух — хозяин огня виделся орочами как старик или даже как чета пожилых героев, наделенных помощниками, например зимородком или ночной бабочкой. По отношению к этому мифологическому герою тоже существовала система запретов или нежелательных действий, которые были обусловлены наблюдениями древних людей за тем, что с ними происходит вблизи огня. Например, воспаленные от долгого пребывания около огня глаза считались наказанием за какие-то поступки: нельзя было плевать в огонь, играть головешками или шевелить угли. Живущие на Сахалине уильта свидетельствовали, что в далеком прошлом перед охотой непременно нужно было угостить духа — хозяина огня.
«Плевать в огонь — амба!» — так говорили орочи. Однако слово «амба» может не только переводиться как грех или табу, но и обозначать вредоносного духа с таким же именем. Орочи верили, что Амба — самый вредоносный дух, принимает обличие зверя, птицы или даже человека, может появиться в любом из мест, где бывают люди и где их может подстерегать опасность: на реках или в тайге. Однако исключительно Амбой и вредящими человеку духами поверья ороков не исчерпывались.
Существовал на Сахалине и культ духа — хозяина медведей, которого на острове Сахалин и на побережье Татарского пролива почитали больше, чем духа — хозяина тигра. Кроме того, широко были распространены мнения о духах — хозяевах других животных: лося, кеты, ужей и др.
Игрушка или фигурка-оберег в виде медведя. Работа неизвестного автора, XIX в.
Musée du quai Branly / Wikimedia Commons
Контакты с духами могли осуществлять прежде всего шаманы, но и обычные люди могли приобщаться к миру духов во время обрядов кормления. При этом духам никогда в качестве жертвы нельзя было преподносить то, что есть в их власти, что им уже принадлежит. Допустим, морским духам-хозяевам не давали жир морских животных, он предназначался только духам — хозяевам земли, огня или зверей. Так, например, уильта никогда не начинали охоты без предварительного угощения духа — хозяина огня.
В одном из орокских текстов, посвященных духу — хозяину земли, сообщалось, что мать и отец сделали «чоктори» (угощение), а именно: кусочки мяса, хлеба, спички и табак. После этого героям каждый раз сопутствовала удача во время промысла.
У уильта бытовали представления о некоем антропоморфном существе, которого именовали Кадзяму. Уильта были убеждены, что Кадзяму похож на человека — обитателя леса или таежного охотника. В. А. Аврорин и Е. П. Лебедева отмечали, что островные уильта сходятся в том, что Кадзяму воспринимается лесным жителем или таежным охотником. Кадзяму могут увидеть в тайге не только шаманы, но и обычные люди. Однако встречи с Кадзяму не считались благоприятными. Для того чтобы испугать Кадзяму, следовало порезать или расцарапать часть тела до крови, которой боится таежное существо, по внешности отчасти похожее на человека.
С. В. Березницкий указывал, что «ороки южного Сахалина» употребляли в речи имя Колдями, а «ороки северного Сахалина — Онгена». Также этнограф уточнял, что уильта из островного поселка Вал, «расположенного на реке с таким же названием, полагают, что пещеры орокского Кадзяму — Онгены находятся в верховьях их реки».
Земная твердь (точнее — остров Сахалин) считалась уильта большой рыбой. При этом у орочей было распространено убеждение (просуществовавшее и до конца ХХ века), что ковыряние земли без надобности ножом или иным острым предметом может доставить боль духу — хозяину земли. Выливая на землю что-то горячее, следовало предупреждать об этом того же духа, который должен был после предупреждения убирать «ноги».
Согласно мифологии уильта земля и все, что ее населяет, были созданы помощником Эндури по имени Хадау, который творил земной мир со своей старухой (женой). Жена Хадау, по представлениям орочей, создала землю, на которой проживают коренные народы, и Сахалин. Однако сотворение людей произошло после того, как Хадау и его спутница были превращены в скалы.
Наказание мифических героев, ставших большими камнями, прослеживается и в других близких к мифологии текстах, например в истории, записанной Т. П. Роон на Сахалине в 1991 году, — «Каменная женщина».
В предании островных уильта о «каменной женщине» представлены свойственные сахалинской этнической народности образы: например, использованы топонимы северного Сахалина (труднодоступная река Даги, ручей Нилау, названный отцом каменной женщины «голым»), упомянут род северных уильта Синахуду, определены растения (лиственница) и животные (олени). Героиня этого предания, ставшая голым камнем, первоначально в представлении родственников «за небесного жителя вышла замуж», а позже принесла потомство. Предание сопровождается упоминанием о месте для жертвоприношения и «угощении» и «воспоминании» той, которая стала «каменной». Отец «каменной женщины», желая узнать причину изменения дочери, обращается к шаману.
В финале предания звучат слова сожаления о том, что уже никто не может возвращаться к месту пребывания «каменной женщины», не может угощать и кормить ее: «Земля эта вся песчаная. А сейчас кто будет угощать? Старых уилта[65] нет, дети не знают, никто не знает. <…> Никого нет из рода Синахуду. <…> Все умерли. В тайге один из них потерялся. Куда делся, куда пошел этот человек — вот вопрос».
Примечательна «Сказка про семь охотников и Амбу»: во-первых, ирреальные события в ней связаны с конкретным местом — с Сахалином, во-вторых, в этой истории сообщается о том, как двое из охотников уберегли себя от коварств злого духа и стали шаманами. Указатели на то, что события сказки совершаются на острове, передаются не только через топоним «Сахалин», но и через другие слова: «лодка», «море», охота «на нерпу» и «берег»: «Однажды семь охотников поехали на лодке в море охотиться на нерпу. Внезапно спустился туман. Охотники заблудились. Долго плыли, не зная куда. Наконец туман рассеялся, и они увидели берег. Подумали, что это Сахалин, и решили пристать. На берегу они увидели красивую девушку, которая шла с пустыми чумашками[66] за водой. Один из охотников выскочил на берег и пошел за девушкой».
Эта сказка содержит необходимые для повествования элементы: в ней есть не только экспозиция, но и завязка, кульминация, развязка и эпилог, в котором обозначаются отпущенные годы жизни двум пожилым «охотникам».
Кроме того, последующее событие этой истории становится следствием предыдущего. Молодые охотники, влекомые красотой девушки, пропали, потому что «девушка была не человек, а злой дух — Амба». А «двое пожилых охотников», так и не дождавшись возвращения своих товарищей, «решили плыть дальше». Увидев на другом берегу юрту и сушащуюся около нее рыбу, «охотники подплыли к берегу» и, встретив радушных хозяев, решили остаться в юрте на ночь.
Гостеприимство «старика со старухой» состояло не только в том, что охотников накормили «свежей рыбой и мясом», предоставили им две новые лодки, но и в том, что был подсказан верный способ избежать вредительства Амбы: на следующую ночь надлежало спать не в юрте, а в изготовленных стариком лодках, не откликаться на «голоса людей или скрип весел», а оказавшись наутро чудесным образом дома, нужно было убить белого и черного оленей и положить их в лодки.
В финале сказки «оба охотника стали шаманами» и «приказали детям и женам выбросить из дома лук, так как шаманы не любят запах лука».
Идейное содержание этой истории состоит в том, что пожилые охотники не прельстились красотой девушки и частично выполнили то, о чем просил старик. И потому герои были награждены возвращением к женам и детям. Но так как один из шаманов не убил «черного оленя», то прожил он после встречи с Амбой «только три года».
Образцов фольклора уильта на Сахалине немного, однако в ходе этнографических экспедиций ученым удалось собрать и сохранить несколько текстов.
В 1937 году от информатора из рода Ториса была записана построенная как рассказ в рассказе сказка «Красные волки». В центре текста «два брата из рода Гетта», которые в ноябре отправились «ставить силки на зверя». Однако при обследовании места мужчины выяснили, что по следам «громадного» и «сильного» медведя «очень много красных волков шло». После этого старший брат рассказал младшему «о злой силе красных волков», в чем убедились когда-то «двое из рода Ториса». Эти же «двое», вступившие ночью в схватку с «красными волками», «богатырями стали». Завершается сказка определением, что с тех пор, как были побеждены волки и как их «вожак» убежал, представители родов стали обладать особенностями: Гетта разводят огонь, и волки «тотчас замолкают», а Ториса при лае волков «без слов молча теряют сознание», ибо «главного вождя из рода Ториса красные волки съели».
В сказке о «красных волках» не только отмечается принадлежность двух братьев (один из которых — рассказчик) к роду Гетта и еще «двоих» к роду Ториса, но и упоминается о «гиляцких собаках», которые лаяли в ночное время и разбудили «двоих» — героев сказочной истории.
Уильта в фольклоре окружают свой народ нереальными существами, имеющими черты живого: «оленные люди», «красные волки», «небесные женщины» и др. Обращает на себя внимание активное использование числительных. Сказки отличаются конкретикой: в них указано время, количество и др.
Еще один из интересных текстов — это «Предание о человеке из рода Ториса». Предание было записано специалистом по тунгусо-маньчжурским языкам Клавдией Александровной Новиковой (1913–1984) в селе Вал Сахалинской области во время экспедиции 1949 года. По словам историка и этнографа Татьяны Петровны Роон, в этой фольклорной истории использован довольно распространенный сюжет о борьбе медведя и тюленя (моржа — в переводе К. А. Новиковой). Он имеется в легендах сахалинских нивхов и айнов. Из практики известно, что лахтак на береговом лежбище неосторожен и медведь является единственным хищником, нападающим на него на берегу. Борьба медведя и тюленя часто заканчивается не в пользу первого. Другой сюжет — о борьбе человека и тюленя — встречается намного реже. Образ животного появляется и в иных вариантах. Так, в другой уйльтинской легенде нерпа выступает в качестве морской владычицы — хозяйки, которая в обмен на охотничью удачу требует у старика выращенного им медведя.
Тюлени. Рисунок А. Фасселла. XIX в.
Yale Center for British Art
Среди часто упоминаемых животных в эпических произведениях уильта обнаруживаются медведь и лахтак. Однако представлены и другие обитатели тайги, которые не встречаются на Сахалине, например кабан, тигр или волк.
Лахтак, или морской заяц, — животное, представитель ластоногого семейства тюленевых. Синонимичное название «морской заяц» было дано за пугливость животного и за способность передвигаться своеобразными прыжками. Лахтак и морж обитают в одних и тех же водах, поэтому в фольклорных произведениях как герои могут быть взаимозаменяемы.
Вероятно, отсылки к животным, не обитающим на острове, — это следствие контактов с живущими на материковой части коренными народами Дальнего Востока.
В материалах К. А. Новиковой представлен сюжет о смене промысловых интересов «человека из рода Ториса» в результате происшествия с медведем и моржом: «Жил сильный человек из рода Ториса. Однажды он отправился на охоту. Когда ехал, услышал какой-то шум. Поехал туда, откуда доносился шум, и увидел, что на берегу дерутся медведь и морж. Мужчина спрятался и стал наблюдать. Медведь становился все слабее и слабее. Тогда мужчина выстрелил в моржа и убил его. Медведь же, еле таща свое тело, пошел вверх по склону. Приехал тот мужчина домой и лег спать. Приснился ему сон: какой-то голос говорил, что теперь ему нельзя жить около моря и охотиться на нерпу. После этого Ториса перекочевали в горы. Прошло три года. Мужчина опять поехал охотиться на ту гору. Когда он подъехал к вершине, навстречу ему бросился морж. Мужчина испугался и прыгнул вниз с горы. За ним прыгнул морж, но зацепился за разветвленное дерево, росшее на склоне, и застрял там. Мучаясь, морж стал просить человека: «Спаси меня, освободи, я побежден. Давай жить мирно». С тех пор Ториса стал ездить по морю и убивать нерп».
В 1937 году была записана сказка «Нерпа — владычица моря» как одно из фольклорных произведений рода Гетта. Начинается этот текст с рассказа о старике, который в течение пяти лет «одного медведя воспитывал». После встречи старика с нерпой, из пестрой шкуры которой герой хотел сделать «охотничью юбочку», в повествовании меняется хронотоп: в первой части сказки живущий в «устье одной реки» старик «своего медведя как своего ребенка воспитывал» (реальное время и привычный мир), во второй — герой оказывается в доме, в котором «нигде двери нет» (ирреальное время и морской мир), в третьей — вместе с нерпой возвращается в свой дом, чтобы выполнить обещание (отдать нерпе медведя). При рассказе нерпе о себе старик точно называет свой возраст («сорок пять годков»), место нахождения дома (устье реки Тымь, шалаш), семейное положение («я одиноким живу»), род занятий («рыбу, нерпу промышляю, весной и летом, осенью и зимой охочусь на зверей»). И нерпа в данном старику обещании тоже четко обозначает время успешной охоты главного героя: «Три года рыб, нерпу буду позволять промышлять, три года буду позволять хорошо жить, три года, лучших нерп выбирая, к тебе буду заставлять приходить».
Примечателен и финал текста, в нем как бы подтверждается отличие мифа (в который верят уильта) и сказки (которая основана на вымысле): «(Только) это не (есть) правда, это — сказка».
Интересна и сказка «Дёлони» (по имени мальчика — одного из главных героев). Эта история была записана в 1949 году у представителя рода Гетта. Своеобразием этой сказки в сравнении с текстами других коренных народов Сахалина и Курильских островов становятся следующие отличительные черты.
1. У героев обозначена половая принадлежность, и героям даны личные имена.
2. Внимание концентрируется не только на богатстве семьи, но и на подтверждении материального благополучия: «оленей два стада, вещи, развешанные на улице, — с одного конца до другого не увидеть».
3. Определяется точка возраста детей: «Со дня рождения исполнилось по двенадцать лет». Указываются количество дней с момента происшествия (исчезновение Дёлони и его возвращение на «четвертый день вечером») и обещание героя вернуться по «истечении трех месяцев». Замечается, сколько раз герой, поднявшийся в небо, кружился над юртой; сколько ночей провела «птичка», прежде чем увела из дома дочь Мэнункэн; сколько времени проходит с момента, когда сын покинул семью.
4. Указаны формы деятельности: «И жена и муж ничего не мастерят. Только старик за дровами ходит, а жена пищу готовит, платье чинит. Дёлони каждый день ходит добывать дикого оленя, сестра воду носит, узоры вышивает, все мастерит».
5. Привычного логичного финала в сказке нет. Дёлони исчезает, а Дарами (рожденный после улетевшего на «птице» Дёлони ребенок) «растет с месяцами и днями, большим становится».