Главный парадокс Швейцарии заключается в том, как ее высокое положение практически во всех инновационных рейтингах сочетается с отсутствием заметных проявлений этой самой изобретательности в реальной жизни. Она безусловно лидирует на двумерных графиках, в верхнем правом квадранте, будучи статистической аномалией, возвышающейся над безликой массой других точек данных – этим неразличимым облаком, пятном, что тянется за ней, как рой комаров или шлейф дыма. И все же в трехмерном мире фактов, очевидных истин и материальных объектов, которые можно потрогать, этот абсолютный «разрушитель колоколообразной кривой» почему-то нигде не обнаруживается.
Швейцария уже 14 лет подряд занимает первое место в Глобальном инновационном индексе ВОИС – не случайно, не благодаря разовому успеху, а благодаря непрерывной цепочке побед, столько, сколько вообще ведется этот рейтинг. Это делает ее абсолютным лидером, бесспорным чемпионом, своего рода Роджером Федерером в новой географии инноваций. Причем речь не только о ВОИС: Швейцария регулярно возглавляет и другие авторитетные рейтинги, которые оценивают страны по количественным показателям – Европейский инновационный рейтинг Еврокомиссии, Глобальный индекс конкурентоспособности талантов INSEAD, Мировой рейтинг талантов Международного института управленческого развития, а также инновационный индекс Bloomberg. Все это – безусловное признание ее лидерства.
Но этот вес, похоже, можно только измерить, а не увидеть или почувствовать. Примеры того, как Швейцария действительно опережает весь мир в инновациях, сразу и не вспомнить. Попросите айтишника в Нью-Йорке, Шанхае или Токио назвать швейцарскую технологическую компанию, технологию, популярную игру, приложение или гаджет – и ему будет сложно назвать хотя бы один пример. Часы, сыр, шоколад? Конечно. А вот современные технологии? Вряд ли. Когда я спросил венчурного капиталиста из Лондона, который сам швейцарец, почему он предпочел работать не в признанной инновационной столице мира, а в относительно отсталой Великобритании, которая по данным ВОИС занимает лишь пятое место, – аутсайдер, не попавший даже в тройку, тлеющие угли и дымящийся шлейф некогда ярко пылавшей страны, – мой вопрос вызвал у него только недоумение.
Проблема не только в том, что о Швейцарии мало кто знает в мире технологий – иногда кажется, что о ней вообще мало кто знает, и она остается инкогнито, как и ее знаменитые нумерованные банковские счета, которые давно уже не в моде, но до сих пор ассоциируются с этой страной. Когда я спросил у швейцарского чиновника из Сан-Франциско, хорошо знакомого и с Калифорнией, и со Швейцарией, что американцы чаще всего путают, когда речь заходит о ее родине, она с едва сдерживаемым раздражением ответила: «Они думают, что мы – Швеция!» Американцы, конечно, славятся своим привычным безразличием к географии: Иран/Ирак, Швейцария/Швеция, Люксембург/Лихтенштейн, Убеки-беки-беки-стан-стан. Зачем разбираться в этих тонких различиях, если для них единственная важная граница – это та, что отделяет США от всего остального мира? Недавно шведский туристический совет заказал исследование, чтобы понять масштаб проблемы, и выяснил, что более половины американцев не могут отличить Швейцарию от Швеции. Это скрытое невежество, возможно, не вызывало бы такого раздражения, если бы время от времени не становилось поводом для публичных курьезов.
Spotify была основана в Стокгольме – городе, который находится более чем в тысяче миль к северо-востоку от окраин Швейцарии. В 2018 году компания провела первичное публичное размещение акций на Нью-Йоркской фондовой бирже с оценкой свыше 25 млрд долларов, установив рекорд года и попав в топ-10 крупнейших выходов технологических компаний на биржу всех времен. В честь этого успеха биржа вывесила у своего здания не шведский, а швейцарский флаг. Упс. В качестве «вишенки на торте» NYSE не столько смутилась, сколько с юмором прокомментировала ситуацию в Twitter: «Надеемся, все оценили нашу минутную оду нашей нейтральной роли в процессе формирования цены этим утром»[234].
Все это заставляет задуматься: почему именно Швейцария? В США есть технологические компании, стоимость которых в несколько раз превышает ВВП Швейцарии, их технологии проникли в каждый уголок планеты, а Voyager 1 – самый удаленный рукотворный объект – уже вышел в межзвездное пространство. Китай производит больше чистой энергии, чем весь остальной мир, и с мегапроектами вроде солнечного парка в пустыне Тенгер («Великая солнечная стена»), протянувшегося на тысячу километров, способен превращать пустыни в огромные источники энергии. А что сделала Швейцария, чтобы это уравновесить? Орсон Уэллс, сыгравший афериста в фильме «Третий человек», произносит фразу, приписываемую Грэму Грину: «В течение тридцати лет в Италии были Борджиа, гражданская война и террор. В результате у них появились Микеланджело, Леонардо да Винчи и Возрождение. В Швейцарии было пять веков мира и братства, и что они получили в результате? Часы с кукушкой!»
Сурово. Но, возможно, не без оснований? У Швейцарии действительно есть репутация страны, где все слишком… стерильно. Слишком богато, слишком чисто, слишком стабильно и слишком педантично в регулировании даже таких мелочей, как правила смыва унитаза после десяти вечера, чтобы здесь могла возникнуть та самая творческая неугомонность, способная породить нечто великое. Все это складывается не в бурлящий ведьмин котел изобретательства, а, скорее, в его полную противоположность.
Парадокс Швейцарии не только в ее месте в инновационных рейтингах – само ее существование как отдельной страны кажется удивительным и требует объяснения. Как это вообще возможно? Три основные этнические группы – немцы, французы и итальянцы – имеют гораздо больше общего со своими соседями, чем друг с другом. Но вместо того чтобы объединиться с Германией, Францией или Италией, что выглядело бы вполне логично, они создают отдельное государство с сильным чувством национальной самобытности. Это одна из самых маленьких стран мира – всего 8 млн жителей, как в Нью-Йорке, – а говорят они на четырех совершенно разных языках. И, несмотря на небольшие размеры (вся страна примерно как район залива Сан-Франциско), ее 26 кантонов обладают широкой автономией: у каждого – своя конституция, правительство, парламент, суды и полиция. Представьте себе Кремниевую долину, разделенную на два десятка мини-государств: в Пало-Альто говорят на одном языке, в Сан-Франциско – на другом, у Маунтин-Вью свой парламент, отличный от купертинского. В большинстве стран политическая жизнь сводится к двум-трем партиям, а в Швейцарии их одиннадцать. Но, пожалуй, самая необычная особенность – у страны нет привычного главы государства: высшая власть принадлежит совету из семи человек – Федеральному совету, который принимает решения на основе консенсуса. Все это напоминает «Властелина колец». И все же, несмотря на эту раздробленность, система функционирует превосходно. По доходу на душу населения Швейцария входит в пятерку богатейших стран мира. У нее больше Нобелевских премий в науке (23) и больше компаний из Fortune 500 (11) на душу населения, чем у любой другой страны. И хотя в карикатурном описании Орсона Уэллса, с которым многие согласны, Швейцария – это оплот крайнего единообразия, где даже мелкие нарушения вроде выбрасывания синей бутылки в контейнер для зеленого стекла считаются почти немыслимым посягательством на порядок, в реальности сама идея Швейцарии идет против течения. Это принципиально иной подход к устройству общества, настолько уникальный, что выделяется на фоне всего мира. Швейцария осмелилась выбрать модель управления, которая провалилась бы в большинстве стран, и заставила ее работать, создав систему, которая превращает главную слабость – политическую раздробленность – в мощное преимущество.
Какое это имеет отношение к инновациям? Самое прямое. Пока весь остальной мир копирует друг у друга работающие решения – у вас двухпартийная система, у меня тоже, у вас партийная борьба, у меня тоже, – Швейцария идет своим путем, делает все по-своему, и в этом ее оригинальность. В самых базовых вопросах устройства институтов, которые управляют хорошо функционирующим обществом, она отличается, она инновационна. И этот дух неподчинения определяет ее подход к созданию новых технологий и систем. У Швейцарии может не быть привычных признаков того, что мы обычно называем инновациями – миллиардных инвестиций и компаний-гигантов, – но, возможно, это слишком узкое понимание. Это не уход от ответа, а важный вопрос, который мы поднимали в начале: могут ли инновации выглядеть по-разному в разных местах? И должны ли они развиваться за пределы нашего нынешнего понимания? Именно здесь швейцарский пример становится таким интересным объектом изучения – это маленькая лаборатория альтернативных решений. Нельзя сказать, что Швейцария не создала масштабных свидетельств человеческого гения – создала, просто они выглядят не как Apple и Google. Речь не только об инновациях в компаниях и продуктах, хотя их у нее тоже много, и это, возможно, даже к лучшему. Техническое мастерство Швейцарии лучше всего воплощено не в часах с кукушкой (которые, кстати, вовсе не швейцарские, а немецкие), а в крупномасштабных системах: современной транспортной инфраструктуре, научных институтах вроде ЦЕРН и организации университетов. Три сферы – транспорт, наука и образование, – где Швейцария конкурирует с лучшими в мире, используя при этом свои собственные методы. Когда дело доходит до того, чтобы ломать стереотипы, швейцарцы делают это по-своему.
В Швейцарии самая разветвленная в мире система железных дорог – около 200 миль путей на каждую 1000 миль территории. Она не просто масштабная, но и на уровне последних достижений. Все швейцарские поезда, 100 %, полностью электрические – и так с 1967 года. Более того, 90 % этой электроэнергии поступает из возобновляемых источников, и ожидается, что вся сеть перейдет на чистую энергию в течение этого десятилетия. В этом отношении швейцарцы практически живут в будущем. Даже сегодня только около 1 % поездов в США, треть в Великобритании и чуть более половины в Европе работают на электричестве. Производители электромобилей не устают напоминать, что продают не просто продукт, а обещание освободить мир от ископаемых видов топлива. Но экологические преимущества отказа от транспортных систем, ориентированных на автомобили, еще более существенны. Это делает электропоезда одной из самых эффективных климатических технологий, доступных сегодня. Тот факт, что Швейцария опередила почти все страны мира во внедрении электропоездов в крупных масштабах, свидетельствует не только о ее способности разрабатывать прорывные технологии, но и об открытости технологическим переменам. А это немаловажно. То, что что-то лучше и работает, не означает автоматически его широкого распространения. Технологический скептицизм, культурное сопротивление переменам и глубоко укорененные корпоративные интересы, заинтересованные в сохранении старого порядка, препятствовали широкому внедрению многих технологий.
Швейцарцы строят свою железнодорожную систему уже более 175 лет, потому что для них это не просто транспорт, а костяк инфраструктуры, который держит всю страну. Быть впереди других – не роскошь, а жизненная необходимость. У Швейцарии один из самых сложных рельефов в мире: горы Юра на севере, Альпы на юге и центральное плато посередине, где живет большинство населения. Железные дороги объединяют отдаленные города и деревни этой небольшой, но географически непростой страны в цельную национальную структуру. Необходимость прокладывать транспортные пути в одних из самых трудных геологических условий на планете заставила страну развивать мощные инженерные компетенции. Лучший пример – Готардский базисный тоннель, связывающий Цюрих с Миланом: для него пришлось пробить 57-километровый ход на глубине 2 километров под Альпами. Это самый большой и глубокий транспортный туннель в мире, на который потратили более 12 млрд долларов и 17 лет работы. Готардский туннель считается одним из крупнейших и сложнейших инфраструктурных проектов современности – достижением масштаба Панамского канала или китайской плотины «Три ущелья». Поэтому, если в других странах поезда особого энтузиазма не вызывают, то в Швейцарии они – часть национальной идентичности, символ истинно швейцарских ценностей: инженерного совершенства, экологической сознательности и равного доступа для всех. Это не просто способ добраться из пункта А в пункт Б, а средство объединить территориально разделенное общество и определить его культуру.
Есть и другие преимущества. Швейцария делает ставку на поезда, потому что они не только сокращают трафик и загрязнение, но и помогают сдерживать городскую экспансию и рост арендной платы. Они уменьшают давление на города, увлекая жителей из переполненных центров в пригороды и сельскую местность. Население Женевы, второго по величине города страны, днем в пять раз больше, чем ночью: утром сюда направляются пассажиры из отдаленных регионов и даже соседних стран, таких как Франция, а вечером разъезжаются. Такое распределение жителей вдали от городов, ставшее возможным благодаря плотной железнодорожной сети, привело к тому, что в Швейцарии нет крупных городов. В самом большом городе, Цюрихе – крупном мировом финансовом центре, – живет менее полумиллиона человек, меньше, чем в Омахе, штат Небраска. Важность железнодорожного транспорта в жизни Швейцарии сделала швейцарцев самыми активными пользователями поездов в мире: в среднем человек совершает 53 поездки в год, проезжая более 2000 километров. Треть всего населения живет в пределах 5 километров от одной железнодорожной линии – основной линии системы, которая соединяет два конца страны: от франкоговорящей Женевы до немецкоговорящего Санкт-Галлена.
Швейцарская железнодорожная система – это не Google, но убедительная демонстрация того, как передовые технологии в разных местах могут принимать разные формы. Они не обязательно должны быть частными и коммерческими – они могут быть государственными и общественно ориентированными. Историк Тони Джадт писал, что «путешествовать по Швейцарии – значит понимать, как эффективность и традиции могут безупречно сливаться для социальной выгоды»[235]. Это отражается в уникальной корпоративной структуре Швейцарских федеральных железных дорог. Это компания, акции которой торгуются на бирже, но все они принадлежат государству. Что отчасти объясняет, как удается обеспечивать коммерческую эффективность по социальным ценам. 92,5 % швейцарских поездов прибывают вовремя – самый высокий показатель пунктуальности в Европе и основа, на которой эта маленькая альпийская страна строит свою репутацию инженерной точности и надежности.
Скептиков можно понять – они не разделяют швейцарского восторга по поводу поездов. Но есть ли здесь что-то более впечатляющее? Определенно да. На стометровой глубине под Женевой проложен туннель Большого адронного коллайдера – огромная кольцевая структура, которая пересекает франко-швейцарскую границу шесть раз на протяжении своих 27 километров. БАК – самая большая машина, созданная человечеством, и по сложности сравнима с Международной космической станцией или телескопом Хаббл. В этой трубе субатомные частицы разгоняются почти до скорости света с помощью сверхпроводящих магнитов, охлажденных до температуры ниже, чем в открытом космосе, и сталкиваются с невероятной точностью – как если бы две иглы, запущенные с расстояния 10 километров, встретились точно посередине. Эти столкновения воспроизводят условия, существовавшие через наносекунду после Большого взрыва, и помогают ученым лучше понимать фундаментальные законы физики.
Большой адронный коллайдер – безусловно, впечатляющая машина. Но организация, которая его создала, – не менее выдающееся достижение. ЦЕРН, Европейская организация ядерных исследований, – одно из самых авторитетных научных учреждений в мире и образец того, как должно выглядеть международное научное сотрудничество. В эпоху, когда мир в сфере исследований и разработок становится все более разобщенным из-за страхов, что какая-то страна может вырваться вперед в ключевых технологиях, ЦЕРН совершает почти невозможное: объединяет государства, включая заклятых врагов, чтобы консолидировать ресурсы и экспертизу ради фундаментальной науки. Когда я спросил Йошуа Бенжио, самого цитируемого в мире специалиста по компьютерным наукам, похож ли их амбициозный проект создания общеканадских институтов ИИ на ЦЕРН, он с грустью ответил: «Хотелось бы!»[236]
Роль ЦЕРН и подобных институтов не сводится только к науке. Они часто становятся колыбелью новых технологий. В США военные играли ключевую роль в создании базовых технологий, которые потом попадают в мирную жизнь: интернет, GPS, микроволновки, радары – самые известные примеры. В Европе военные меньше способствовали технологическим прорывам. Во-первых, у них просто меньше денег. Бюджет DARPA превышает 4 млрд долларов, а у европейского аналога – Объединенной европейской инициативы прорывных технологий (JEDI) – максимум 100 млн евро. Но дело не только в финансах. У Европы давно неоднозначная позиция по военным тратам. Здесь предпочитают масштабные научные проекты вместо оборонных исследований – в надежде, что институты вроде ЦЕРН смогут порождать новые технологии не хуже крупных военных ведомств – подход, который отражает пацифистский настрой региона.
Это не ограничивается только ЦЕРН. Европа финансирует и другие крупные научные инициативы – в надежде, что побочные технологии помогут континенту укрепить конкурентные позиции. Международный экспериментальный термоядерный реактор (ITER), крупнейший в мире проект по изучению термоядерной реакции, сейчас строится на юге Франции – его стоимость превышает 20 млрд евро. Миллиардные проекты Blue Brain и Human Brain, нацеленные на изучение мозга и, как ЦЕРН, базирующиеся в Швейцарии, преследуют похожие цели.
Это не просто абстрактные сценарии. Исследования ЦЕРН нашли применение в таких разных областях, как магнитные технологии, криогеника, терапия рака и медицинская визуализация. Но главное – это Всемирная паутина. Именно работая в ЦЕРН в 1989 году, британский ученый Тим Бернерс-Ли изобрел веб, первоначально задуманный как способ для ученых ЦЕРН и других организаций легче обмениваться информацией. Именно в Женеве на компьютере NeXT Бернерса-Ли заработал первый в мире веб-сайт info.cern.ch. Революция, начавшаяся в Женеве, теперь стала глобальной – более половины всего человечества подключено к Сети. Тот факт, что первый в мире веб-сайт имел домен не. com, не. net и даже не. gov, а. ch, что означает Confederatio Helvetica – латинское название Швейцарии, – красноречиво говорит об огромной, но скромной роли этой небольшой альпийской страны в создании революционных технологий.
Как и в случае с железными дорогами, здесь тоже проявляется гражданская сознательность. В 1992 году, когда в мире существовало менее 50 веб-серверов, Бернерс-Ли столкнулся с выбором: запатентовать изобретение для ЦЕРН, что было бы стандартным решением, или уйти и создать коммерческую компанию. Обсуждались даже вопросы ценообразования такого сервиса. Но в конечном счете он решил сделать его открытым и свободно доступным, а ЦЕРН отказался от права на интеллектуальную собственность[237]. Это в значительной степени объясняет, почему веб получил стремительное развитие, в то время как конкурирующий сервис Gopher, который изначально был гораздо более популярным и более совершенным технически, чем Всемирная паутина, но взимал лицензионную плату, пришел в упадок. Тим Бернерс-Ли позже заметил: «Если бы технология была закрытой и находилась под моим полным контролем, она, вероятно, не получила бы развития. Нельзя предлагать что-то как всеобщее пространство и одновременно сохранять контроль над ним»[238]. Когда его чествовали на Олимпийских играх 2012 года в Лондоне, он появился на сцене и написал в Twitter: «Это для всех».
Ускорители частиц кажутся загадочной, сложной для понимания технологией, но на самом деле их довольно много – согласно одним данным, более 30 тыс., и Большой адронный коллайдер – самый крупный из них. Однако и в этой довольно специализированной области разворачивается международная конкуренция. ЦЕРН планирует еще более масштабный проект – Будущий кольцевой коллайдер (FCC), тоже в Женеве, который с окружностью 91 километр будет втрое больше БАК и в 10 раз мощнее. Чтобы не остаться в стороне, Китай планирует еще более крупный 100-километровый кольцевой электрон-позитронный коллайдер (CEPC), который, если его построят, станет самым большим в мире.
Конечно, ЦЕРН – это совместный международный проект с участием более двух десятков стран. Но у Швейцарии есть и собственные ускорители частиц в Институте Пауля Шеррера в кантоне Аргау, и это чисто швейцарская инициатива. Кристиан Рюегг, возглавляющий институт, использует эти устройства для изучения квантовых свойств материалов путем их облучения высокоэнергетическими частицами. Институт также ведет онкологическую клинику, где протонными пучками воздействуют на опухоли в глубине тканей, разрушая их и сохраняя здоровые ткани, – это более щадящий метод по сравнению с агрессивными видами терапии. В институте работают и другие масштабные установки для научных экспериментов, которые помогли создать технологии будущего: приборы для космических агентств США, Европы и России, определяющие радиацию в космосе, и методы радиоуглеродного анализа для датировки археологических открытий.
Этот институт с годовым бюджетом полмиллиарда долларов – лишь один пример того, какое значение Швейцария придает научным исследованиям. Эта небольшая страна лидирует по числу научных публикаций на человека, по количеству патентных заявок в расчете на душу населения и, не считая небольших статистических аномалий вроде Сент-Люсии, по числу Нобелевских премий на душу населения. Швейцария также входит в пятерку стран, которые больше всего тратят на исследования и разработки относительно ВВП.
Но эта страсть к научным исследованиям не всегда сочеталась с умением получать коммерческую выгоду. Отчасти это культурная особенность. Швейцарское научное сообщество, традиционно сдержанное, всегда придерживалось более высоких стандартов, чем в других местах, когда речь заходит о проблемах столкновения интересов, предпочитая держать здоровую дистанцию от прибыльных предприятий. «Это не было встроено в образ мышления людей», – говорит мне Рюегг[239]. Но это постепенно меняется. Рядом с кампусом Института Пауля Шеррера создается новый инновационный парк – один из шести в Швейцарии, где предприниматели смогут начать работу, чтобы превратить исследования института в практические решения. Он берет пример со Стэнфордского исследовательского парка, построенного в 1951 году, который стал первоначальным катализатором превращения университета из исследовательского института в предпринимательскую школу. Рюегг ожидает, что инновационный парк будет производить не потребительские приложения и гаджеты, а станет центром стартапов передовых технологий в материаловедении и инженерии. «Следующий Uber здесь точно не появится», – говорит он.
Научные достижения Швейцарии основаны на университетской системе, которая считается одной из лучших в мире. Рюегг получил степени бакалавра и магистра по физике в Швейцарской высшей технической школе Цюриха (ETH) – учебном заведении, которое играет ключевую роль в научном и инженерном сообществе не только Швейцарии, но и всей Европы. Она широко признана лучшим техническим университетом за пределами США и Великобритании, постоянно входит в рейтинги десяти лучших университетов мира и пяти лучших в Европе. Среди бывших студентов – Альберт Эйнштейн, получивший здесь степень бакалавра и занявший унизительное предпоследнее место в группе, и Джон фон Нейман, который создал математическую базу квантовой механики, – человек, о котором часто говорили, что, если большинство математиков доказывают то, что могут, фон Нейман доказывает то, что хочет.
ETH может соперничать с лучшими университетами англоязычного мира, хотя в некоторых важных аспектах работает кардинально иначе. Самое очевидное различие – намного более доступная стоимость. Стоимость обучения в бакалавриате ETH составляет около 1500 долларов, фиксированная сумма для всех программ обучения. Это превратило его в центр притяжения способных людей не только из Швейцарии, но и со всего мира, и многие иностранные студенты не уезжают, а создают здесь собственные компании. «Я был очень рад возможности учиться здесь и платить в разы меньше, чем в Массачусетском технологическом университете или Стэнфорде, которые я тогда не мог себе позволить, – рассказал мне Максимилиан Босфельд из Гамбурга. Он приехал в Швейцарию учиться в ETH в бакалавриате, но остался и основал аэрокосмическую компанию Wingtra – производителя дронов из Цюриха. – Это лучший университет в Европе, особенно по робототехнике»[240].
Открытость и демократичность – важные для швейцарцев ценности – проявляются в ETH не только в этом. В США и Великобритании доля принятых студентов – ключевой критерий измерения престижности. Чем большему количеству студентов университет может отказать в поступлении, тем выше его статус. Поступление в ETH на бакалавриат фактически открытое. Университет законодательно обязан принимать всех со швейцарским аттестатом, поэтому процент зачисления местных студентов составляет практически 100 %. Как же тогда поддерживается академический статус и престиж? В США отбор происходит до поступления в университет, в Швейцарии – после. В лучшие американские университеты трудно поступить, но легко выпуститься; швейцарские вузы вроде ETH устроены наоборот. В Гарвардском колледже выпускается 98 % студентов. В ETH более половины поступивших не добираются до окончания, а в некоторых дисциплинах, таких как математика, доля отсеявшихся еще выше.
И поэтому, хотя ETH доступен для всех, высокий уровень отсева, по сути, делает его очень избирательным учебным заведением. «Если ты плохой студент, ты не пытаешься поступить», – говорит Натали Касас, руководитель высокого ранга в Швейцарских федеральных лабораториях материаловедения и технологий, защитившая в ETH докторскую в области технологий улавливания углерода[241]. Она рассказывает мне, что из 150 студентов, начавших ее программу по химической инженерии, только треть добралась до окончания.
Что можно считать прогрессом: небольшое число университетов, постепенно ужесточающих отбор, или систему, способную обеспечить образование гарвардского качества в массовом порядке для всех желающих? Часто считается, что в высшем образовании есть конфликт между равенством и качеством – что расширение доступа неизбежно ведет к снижению качества. Но швейцарский опыт показывает: можно предоставить каждому возможность попробовать доказать, что он обладает нужными способностями для конкуренции с лучшими, причем практически бесплатно и без ущерба для академической репутации.
ETH – признанный институт с более чем полуторавековой историей. В последние годы к нему в рейтингах присоединился институт-побратим из франкоговорящей Швейцарии – Федеральная политехническая школа Лозанны, которая в текущем формате существует с 1969 года. Три десятилетия она находилась в сравнительной безвестности, пока ее положение дел не преобразилось под руководством Патрика Эбишера – нейроученого, который заработал основную часть научного авторитета в США, работая на факультете Брауновского университета. Эбишер возглавлял школу 16 лет, с 2000 по 2016 год, – нетипично долгое президентство для европейского университетского лидера. За это время он поднял положение школы от активного, но заурядного учреждения до вхождения в топ-20 инженерных вузов мира. Известный особенно умением собирать пожертвования, Эбишер привлекал более 200 млн евро в год к концу своего срока – огромная сумма по стандартам континентальной Европы. Благодаря этому Федеральная политехническая школа Лозанны теперь может похвастаться одними из лучших научно-исследовательских объектов в мире, включая термоядерный реактор в кампусе – один из немногих в Европе.
Когда большинство континентальных университетов все еще считали себя сугубо академическими заведениями, Эбишер сознательно решил построить школу по модели университетов с предпринимательским уклоном вроде Стэнфорда. «У него были Нобелевские премии, но также были Google и Genentech», – говорит он мне[242]. Венчурные инвестиции в стартапы школы, которых практически не было, когда он только пришел, в 2023 году составили полмиллиарда долларов, уступая в Швейцарии только ETH. Известный близкими отношениями с бизнесом, Эбишер входит в советы директоров Nestlé и Logitech и возглавляет корпоративный инвестиционный фонд Novartis. Он ушел с поста главы школы в 2016 году, чтобы сосредоточиться на стартапах и инвестициях. Он считает, что, если незаметное исследовательское учреждение в Лозанне смогло войти в ряды вузов мирового уровня всего за 15 лет, то же самое может произойти со средой стартапов в стране. «Я одержим областями, где Европа может быть конкурентоспособной, – говорит мне Эбишер. – А если сделать еще шаг, то областями, где может быть конкурентоспособной Швейцария».
Но в мире, в котором технологические сверхдержавы вроде США и Китая могут задействовать огромные ресурсы для закрепления своих позиций в отраслях будущего, где может найти свою нишу такая страна, как Швейцария, намного меньшая по размеру, с населением, сопоставимым с Нью-Йорком? Ответ Эбишера – здравоохранение. «Посмотрите на здравоохранение в США – оно находится в упадке, – говорит он. – Они тратят 18–19 % ВВП на здравоохранение, а ожидаемая продолжительность жизни падает. Это абсурд». Китаю тоже предстоит проделать долгий путь, прежде чем его продуктам в высококлассной медицине, где качество имеет первостепенное значение, станут доверять. «Я всегда привожу этот пример: если бы вам нужно было имплантировать что-то в мозг или глаз и есть выбор между китайским и швейцарским изделием, я бы выбрал швейцарское», – добавляет Эбишер.
Поступая таким образом, Швейцария использовала бы свои традиционные сильные стороны. Две из пяти крупнейших фармацевтических компаний мира – Roche и Novartis – швейцарские. Базель, где они базируются, – самый важный город в мировой фармацевтической индустрии, дом для 13 из 100 крупнейших компаний в области наук о жизни. Швейцария – второй по величине экспортер фармацевтических препаратов в мире, и эта отрасль составляет почти половину всего швейцарского экспорта. Эти традиционные фармацевтические гиганты также скупают новые компании по всему миру, укрепляя позиции Швейцарии в развивающемся биотехнологическом секторе. Genentech из района залива, ранний пионер, который широко считается первой и, возможно, самой важной биотехнологической компанией в мире, полностью принадлежит Roche – швейцарской транснациональной корпорации.
И с помощью этих приобретений швейцарские фармацевтические гиганты надеются увеличить свою значимость не только для медицины, но и для современной жизни в том виде, в каком мы ее знаем, где их присутствие на протяжении большей части прошлого века было повсеместным, но часто незаметным. Мало кто знает, что валиум, первый препарат-блокбастер, который с 1960-х по 1980-е годы был самым назначаемым лекарством в Америке, был разработан в лаборатории Roche. Это была первая таблетка, которая перешагнула медицинские границы и стала своего рода культурной иконой, символом жизни середины XX века и сопутствующих ей тревог, которые она должна была преодолеть. «Маме нужно что-то сегодня, чтобы успокоиться, – поется в хите Rolling Stones 1966 года “Mother’s Little Helper”. – И хотя она не совсем больна, есть маленькая желтая таблетка»[243]. В фильме Вуди Аллена 2011 года «Полночь в Париже», когда сценарист Гил путешествует во времени в Париж 1920-х годов, у него происходит встреча с убитой горем женой писателя Скотта Фицджеральда Зельдой, которая собирается прыгнуть в реку. Гил предлагает ей валиум. Зельда: «Я никогда не слышала о валиуме, что это?» Гил: «Э-э, это таблетка будущего». И именно в лабораториях Sandoz в Базеле, которые позже стали Novartis, швейцарский химик Альберт Хофманн во время Второй мировой войны синтезировал ЛСД – еще одно соединение, которое стало культурной силой, определившей целую эпоху.
Валиум и ЛСД были не столько лекарствами, предназначенными для лечения болезни, что до сих пор считалось единственной целью фармацевтических препаратов и построенной вокруг них индустрии, сколько фармакологическим выбором образа жизни. В будущем такого будет только больше. Эбишер думает, что появится целый ряд веществ – не совсем лекарств, но и не совсем добавок, а чего-то среднего, служащего профилактическим, а не лечебным целям, что станет частью нормального здорового образа жизни. Он видит эти продукты как среднесложные оздоровительные препараты, доступные дома, что-то вроде Nespresso – домашних кофемашин, также швейцарского изобретения, которое покорило мир. Долголетие, конечно, является основным фокусом для хорошо финансируемых американских компаний вроде Altos и Calico, но, по мнению Эбишера, они выбрали неправильный подход. «Все они думают как фармацевты», – говорит он. Будущее борьбы со старением – это постоянные незначительные улучшения повседневного образа жизни, а не инвазивные медицинские вмешательства, и это, для Эбишера, отличает швейцарский подход от американского. «Пусть они работают над долголетием, а мы будем работать над периодом здоровой жизни», – говорит он.
В 1992 году, проведя 10 лет в академической среде США, Эбишер отказался от возможности получить именную кафедру в Гарварде и вернулся в Швейцарию. В этом не было ничего необычного. Многие из лучших выпускников швейцарской системы образования попадают в престижные организации в академической сфере и промышленности в США и Великобритании, но, достигая зрелости, возвращаются домой. В этом они отличаются от профессионалов, которые эмигрируют из других мест в Европе и Азии и часто уезжают за лучшими возможностями за океан и больше не думают о возвращении. Причина обычно в качестве жизни в Швейцарии, которое выгодно отличается практически от любого другого места в мире. Бесплатные школы, отличное здравоохранение, воздух, которым можно дышать, безопасные улицы. Цюрих и Женева, два крупнейших города страны, входят в пятерку самых комфортных для жизни.
Эбишер объясняет это во многом спокойной политической системой страны, которая поддерживала сотни лет политической стабильности. «Швейцария – единственная страна, которая смогла укротить политические амбиции благодаря крайней децентрализованности системы», – говорит он. Политика редко фокусируется на отдельных людях, а главная исполнительная власть принадлежит комитету из семи человек, известному как Федеральный совет, а не одному главе государства. Президентская должность по большей части формальная, и нередко обычные люди даже не знают имени человека, занимающего высший политический пост страны. Швейцарские политики – даже на самом высоком уровне – известны относительной анонимностью и скромностью.
В 2014 году завирусилась фотография тогдашнего президента Дидье Буркхальтера, который спокойно печатал на своем телефоне, ожидая поезд на платформе без охраны, свиты или даже намека на то, что кто-то из окружающих знал, кто он такой. В 2018 году все СМИ обошла другая фотография – президента Алена Берсе, сидящего на тротуаре возле здания ООН в Нью-Йорке и делающего заметки между сессиями Генеральной Ассамблеи, при этом прохожие не имели ни малейшего понятия, что человек на тротуаре руководил одной из 20 крупнейших экономик мира. Еще в одном случае Дорис Лойтхард, одна из семи членов Федерального совета и бывший президент, была сфотографирована сидящей на ступеньках переполненного поезда, потому что не смогла найти место в вагоне.
Возглавив школу, Эбишер принялся набирать профессуру, которая отвечала аналогичным критериям: европейцы, которые получили то, что хотели от своего пребывания за границей, и ждали подходящей возможности вернуться домой. Одним из ключевых кадров стал Эдуар Буньон, выпускник ETH, который провел 18 лет в Кремниевой долине – сначала учился в Стэнфорде, потом стал соучредителем VMware, позже купленной Broadcom за 69 млрд долларов (это до сих пор крупнейшая сделка в Долине), а затем работал топ-менеджером в Cisco. Он говорит, что хотя он и осуществил американскую мечту, у него не было никаких сомнений, когда он поменял ее на должность профессора в Федеральной политехнической школе Лозанны, – более того, считал себя везунчиком. «Швейцария – отличное место для жизни, – объясняет он. – Это страна, которая ценит тех, кто возвращается, я думаю, больше других. Другие страны – более замкнутые, и если ты уехал, то ты оказываешься вне системы, и вернуться очень трудно. А Швейцария, поскольку мы маленькая страна, делает все возможное, чтобы облегчить возвращение. Если у тебя швейцарские корни, есть зарубежный опыт и ты возвращаешься – это ценят и приветствуют»[244].
Марсель Салате, тоже выпускник ETH и Стэнфорда, также преподававший в Стэнфорде, – еще один швейцарец, покинувший родину, который со временем не смог устоять перед зовом дома. «Я всегда чувствовал, что у меня в груди два сердца – одно европейское/швейцарское, другое американское, – говорит он. – Американское – это дух предприимчивости, покорение новых горизонтов, что мне безумно нравится. А в Европе меня привлекает общественная сторона – люди держатся вместе в трудные времена, хорошая инфраструктура, живое человеческое общение. В конце концов я понял: одно из них проще брать с собой. Швейцарскую инфраструктуру в США не перевезешь, а американский дух в Европу – вполне. Поэтому я решил вернуться»[245]. Теперь Салате руководит лабораторией цифровой эпидемиологии в Федеральной политехнической школе Лозанны и организует Applied Machine Learning Days – важное мероприятие сообщества исследователей искусственного интеллекта в Европе.
Такое планомерное возвращение талантов укрепляет технический потенциал страны и часто выводит ее в мировые лидеры. В 2020 году, когда началась пандемия COVID, Буньон и Салате объединились для разработки швейцарского ответа на пандемию. Под руководством другого сотрудника школы, Кармелы Тронкосо, и в сотрудничестве с коллегами из ETH команда разработала протокол децентрализованного отслеживания контактов DP-3T, заложивший техническую основу для системы выявления и уведомления людей, потенциально контактировавших с инфицированными[246]. Apple и Google позже использовали DP-3T для своей совместной системы предупреждения о контактах GAEN, встроенной в iOS и Android и внедренной для миллиардов пользователей. Швейцария стала первой страной, запустившей приложение для отслеживания контактов на базе GAEN. Команда Федеральной политехнической школы Лозанны создала мировой эталон отслеживания контактов – на DP-3T основывались не только решения технологических гигантов, но и системы Австрии, Бельгии, Хорватии, Германии, Ирландии, Нидерландов и Португалии.
Как с поездами, университетами и здравоохранением, здесь тоже нашла отражение идея: технологии обязательно воплощают принципы общества, в котором они возникают. По всему миру появилось множество конкурирующих протоколов для отслеживания контактов. Сингапур создал BlueTrace, который приняли Австралия, ОАЭ и другие страны Азии. Европейский консорциум запустил паневропейскую систему PEPP-PT. Китай разработал национальную платформу. Все подходы были централизованными – собирали данные с телефонов пользователей в общую базу. DP-3T выгодно отличался децентрализованностью и защитой конфиденциальности, отражая две основные швейцарские ценности. Система работала через Bluetooth, а не GPS, фиксируя только близкое расстояние между людьми, но не точное местоположение. Телефон человека с положительным тестом отправлял анонимные оповещения напрямую соседним устройствам, не передавая информацию на центральный сервер. Это устраняло вероятность ведения властями детальных записей о больных и их перемещениях или массового сбора информации для целей, выходящих за рамки борьбы с кризисом. Риск оказался реальным – позже стало известно, что в Сингапуре спецслужбы использовали данные отслеживания контактов в расследовании преступлений[247].
Функции защиты конфиденциальности DP-3T отчасти стали причиной того, что крупные технологические компании выбрали именно этот протокол, причем вице-президент Google по Android Дэйв Берк специально отметил, что швейцарский протокол «лучше всех обеспечивает защиту конфиденциальности при отслеживании контактов»[248].
Салате добавляет: «Многие европейские правительства отказывались от децентрализованного подхода. Хотели централизованный. Это сильно потрясло меня. В итоге они поняли: решение принимают не они, а Google и Apple. Для них шок, но добро пожаловать в новый мир. Если бы они добились своего, у нас не было бы нынешнего протокола с защитой конфиденциальности. Меня это поразило, потому что я всегда считал: в Европе заботятся о конфиденциальности, а в США – не особо. События же разворачивались с точностью до наоборот. Европейские правительства хотели решение без защиты конфиденциальности – мол, конфиденциальность означает доверие к нам. А два американских технологических гиганта сказали: нет, мы встроим защиту в саму систему. Я больше не понимал, что есть что».
Последствия этого партнерства между компаниями из одной страны, университетами из другой и правительствами разных континентов выходят за рамки DP-3T. Это образец взаимодействия, который станет нормой. Салате, который был самым цитируемым ученым в швейцарских СМИ во время пандемии, отмечает, что этот опыт проливает свет на то, как будет выглядеть государственная политика везде. «Если я сейчас думаю о будущих кризисах, я не ожидаю, что государственные институты действительно смогут их решить», – говорит он.
Вернувшиеся специалисты – не единственный источник знаний мирового класса в Швейцарии. В стране необычно высокая доля иностранных ученых, работающих в университетах. Четыре из пяти сотрудников Федеральной политехнической школы Лозанны – иммигранты. «Не знаю, сколько стран на это согласились бы», – говорит Эбишер. По его словам, из-за своих размеров Швейцария вынуждена привлекать кадры со всего мира, чтобы не отставать от конкурентов: «Если не набирать извне, шансов нет». Научная репутация страны во многом держится на иностранных талантах – больше половины из 30 швейцарских Нобелевских премий получили ученые, которые работали в местных институтах, но родились за рубежом.
Одно из недавних звездных приобретений – Марина Вязовская, 40-летний математик родом из Украины, которая пришла в школу в 2017 году и сейчас работает профессором[249]. Весной 2022 года Вязовская получила медаль Филдса – высшее признание в математике. Она стала второй женщиной в истории награды и единственной среди живых за 88 лет существования премии. Вязовская, работа которой сосредоточена на наиболее эффективном способе упаковки шаров в заданном пространстве и которая получила образование на Украине и в Германии, отклонила предложение от Гарварда, чтобы занять должность в Федеральной политехнической школе Лозанны, где также преподает ее муж-физик. Она пополнила ряды выдающихся математиков, обосновавшихся в Швейцарии. Теперь в стране живут шесть лауреатов медали Филдса – все иммигранты, – которые продолжают заниматься наукой. До недавнего времени их было семь, но в 2023 году Венделин Вернер, французский математик немецкого происхождения, многолетний преподаватель школы, уехал в Кембридж. Это невероятная плотность математических талантов для такой маленькой страны – пожалуй, самая большая в мире. До любого из них можно доехать за три часа, а всего живых лауреатов Филдса меньше пятидесяти, причем активно работающих – еще меньше.
Переезжают сюда не только ученые. Швейцария обычно не воспринимается как страна иммигрантов – представление о себе, которое она решительно отвергает, – но доля иностранцев в ней выше, чем в странах, прямо заявляющих о себе как об иммигрантских, например в США. По этому показателю она сопоставима с Канадой и Австралией, которые активно изменяют демографический состав. Каждый четвертый швейцарец родился за границей. Почти треть населения – иммигранты или потомки переселенцев. Страна ежегодно принимает 100 тыс. иммигрантов – 1 % населения.
Их вклад не ограничивается только наукой. Выдающиеся достижения Швейцарии в бизнесе – тоже во многом заслуга иностранных специалистов. Nestlé, крупнейшую компанию и работодателя страны, главную движущую силу в деловой среде более века, основал Анри Нестле, немецкий политэмигрант. Swatch, крупнейшую часовую компанию в стране, да и вообще в мире, создал Николас Хайек, иммигрант из Ливана. Валиум, первый мировой блокбастер среди лекарств, спасший Roche от верного разорения, разработал Лео Штернбах, польский эмигрант. Иммигранты повлияли не только на бизнес, но и на культурную и интеллектуальную жизнь. Мать Роджера Федерера – из Южной Африки. Ленин и Троцкий, хоть и не были швейцарцами, провели в Швейцарии важные годы своей жизни и тем самым вписали эту маленькую страну в мировую историю.
Они были не единственными, кто, недолго пожив в стране, оставил свой след в истории. Самый известный пример – конечно, Эйнштейн, который создал теорию относительности, работая в Швейцарском патентном бюро в Берне, прежде чем уехать в Принстон. Еще один – Виталик Бутерин, который изобрел Ethereum, живя в Цуге, где до сих пор базируется фонд Ethereum. Статус Цуга как неожиданного места рождения второй по важности криптовалюты в мире сделал этот скромный город в Центральной Швейцарии одним из важнейших центров блокчейн-технологий, иногда называемым «Криптодолиной» – название, которое местные власти взяли на вооружение и даже разрешили жителям платить налоги криптовалютой.
Поток мигрантов не прекращается отчасти потому, что Швейцария исторически была не только нейтральной, но также открытой и толерантной страной. Здесь никогда не было репрессий и травли меньшинств, которые еще поколение назад были типичным явлением в политической жизни крупных европейских стран. Наоборот, страна традиционно принимала этнические меньшинства, бегущие от гонений в других частях Европы, а те привозили с собой таланты и энергию.
Самая ранняя, крупная и в экономическом плане важнейшая волна произошла в 1572 году, когда более 20 000 гугенотов – французских протестантов, исповедовавших кальвинизм, – были планомерно истреблены католиками в Париже во время Варфоломеевской ночи[250]. Французские гугеноты массово спасались бегством в соседние страны, многие поселились в Швейцарии. Само слово «беженец» (refugee) восходит к этому переселению протестантов в Швейцарию – к французскому réfugié, которое обозначало именно гугенотов, бегущих от гонений по религиозному признаку во Франции. Как этническая группа гугеноты известны отношением к труду и деловой проницательностью; среди выдающихся потомков гугенотов – Джон Рокфеллер, Генри Дэвид Торо и Уоррен Баффетт.
В Швейцарии новые переселенцы создали фундамент для отраслей, которыми страна известна сегодня, – часового дела, финансов и фармацевтики. Престижные женевские банки Pictet, Lombard Odier, Mirabaud и Bordier – все плоды переселения гугенотов. С тех пор Швейцария традиционно укрывает беженцев от политических репрессий, принимая множество людей, спасающихся от войн. За последнее столетие это были беженцы из Венгрии и Чехословакии, а в последнее время – из Украины и Афганистана.
Джеймс Брайдинг, автор книги «Сделано в Швейцарии» о корпоративной истории страны, отмечает, что сильно критикуемая политика банковской тайны Швейцарии изначально возникла из этого благонамеренного и принципиального желания защитить «частную сферу от государственных репрессий». Получившие политическое убежище могли незаметно депонировать привезенные ценности, не опасаясь, что их отберут. Частные банки вроде Pictet вывешивали на дверях инициалы вместо полных названий, а клиенты могли пользоваться скрытыми проходами с задней стороны. Ханс Баер, наследник банкирской семьи Julius Baer, пишет в автобиографии: «Случалось, клиент представлялся с бутылкой коньяка: „Меня зовут Хеннесси. Больше говорить не буду. Вот 300 000 долларов“. Мы охотно принимали деньги, благодарные за доверие». Николас Хайек, основатель Swatch, говорил, что «великая ценность Швейцарии в том, что она предоставляет беженцам физическое и финансовое убежище».
Гуманитарные традиции Швейцарии объясняют не только появление банковской тайны, но и статус страны как центра международных организаций. Первой был Международный комитет Красного Креста (МККК), учрежденный в 1863 году, который проложил путь для Женевских конвенций, широко считающихся началом современного международного гуманитарного права и основой для «современного многостороннего порядка, который ставит людей на первое место и отстаивает верховенство права над силой». Флаг организации – красный крест на белом фоне – зеркальное отражение швейцарского. МККК превратил Женеву в международный город, и она становится все более космополитичной. Здесь расположена европейская штаб-квартира ООН – крупнейший офис организации за пределами Нью-Йорка – и входящие в ее систему организации, такие как ВТО и ВОЗ. Швейцарию выбирают и другие международные неправительственные организации: Международный олимпийский комитет базируется в Лозанне, ФИФА – в Цюрихе. За этой волной международных организаций последовали частные транснациональные корпорации и глобальные технологические компании. Крупнейший инженерный центр Google за пределами США находится в Цюрихе, и именно здесь были разработаны Google Maps.
Но то, что в Швейцарии много иммигрантов, не означает, что она их любит. Отношение общества к наплыву иностранцев в лучшем случае двойственное, и противоречие между потребностью экономики и гуманитарным долгом принимать людей, с одной стороны, и желанием сохранить состав населения – с другой, постоянно вызывает споры в швейцарском обществе. Это настроение лучше всего выразил писатель Макс Фриш, который написал в 1965 году: «Мы хотели рабочих, а получили людей»[251]. В последние годы Швейцария усилила миграционное законодательство для просителей убежища и иностранных работников. Федеральная политехническая школа Лозанны и ETH, где иностранных студентов больше, чем швейцарских, утроили плату за обучение для зарубежных абитуриентов и рассматривают ограничения на прием иностранцев. Но ограничить приток мигрантов будет сложно. Швейцария, в отличие от других миграционных направлений, принимает людей главным образом из европейских стран – три четверти приезжают из ЕС. Доступ к европейскому единому рынку зависит от обоюдного желания соблюдать все четыре принципа свободного движения ЕС, включая передвижение людей. Имея ограниченное пространство для действий, власти пока действуют по обстоятельствам, и вряд ли здесь что-то изменится в обозримом будущем.
Международный облик Швейцарии определяют не только вернувшиеся и приехавшие, но и огромная зарубежная община. Каждый десятый швейцарец живет за границей – одна из самых высоких в мире долей эмигрантов. Эта группа настолько велика, что ее называют «27-м кантоном» или «5-й Швейцарией» – по аналогии с четырьмя языковыми регионами страны: немецким, французским, итальянским и романшским. Все эти передвижения местных жителей и иностранцев привели к тому, что идеи со всего мира сходятся на этом небольшом участке земли в сердце Европы. Некоторые из этих эмигрантов играют непропорционально большую роль в своих странах проживания, но при этом они настолько успешно адаптированы в свою среду, что их швейцарские корни часто забываются.
Луи Шевроле, Ханс-Йорг Висс и Гийом Пузаз – яркие представители трех поколений швейцарских предпринимателей, прославившихся за границей. Chevrolet считается истинно американским брендом, но корни у него швейцарские – в городке Ла-Шо-де-Фон, что во франкоязычной части страны. Там в 1878 году родился основатель компании Луи Шевроле. Этот инженер-самоучка и рекордсмен мира в автогонках перебрался в Филадельфию, где его заметил Уильям Дюрант – основатель General Motors. После того как Дюранта выгнали из собственной компании, он объединился с Луи и создал конкурирующую фирму Chevrolet. Это была всего лишь третья автомобильная компания в США. Луи разрабатывал первые переднеприводные автомобили, и благодаря этим новшествам компания быстро обошла Ford и GM, став крупнейшим автопроизводителем Америки. Но судьба Луи сложилась трагично. Он поссорился с Дюрантом, ушел из компании и продал все акции. Когда другие его предприятия провалились, пришлось вернуться в Chevrolet, но уже не руководителем, а простым механиком на конвейере. Он выполнял самую черную работу в компании, носившей его имя, лишь бы свести концы с концами. Луи умер в нищете в 1941 году, оставив после себя один из самых знаменитых американских брендов. Джон Макфи в книге «Площадь Согласия в Швейцарии» отмечает, что фирменная эмблема Chevrolet – стилизованный крест со швейцарского флага: «напоминает, пусть и в стилизованном виде, о стране происхождения создателя»[252].
Есть и более оптимистичные истории. Когда Луи Шевроле уходил со сцены, в 1935 году в скромной семье в Берне родился другой швейцарский предприниматель, Ханс-Йорг Висс, которому суждено было заявить о себе в США. Отец продавал калькуляторы, мать была домохозяйкой. Висс изучал инженерное дело в ETH, затем в 1965 году получил степень MBA в Гарвардской школе бизнеса. Он добился большого успеха как основатель Synthes – производителя медицинского оборудования, которую продал Johnson & Johnson за 20 млрд долларов в 2012 году. Так началась его вторая карьера крупнейшего благотворителя и влиятельной фигуры за кулисами американской политики. Висс пожертвовал Гарварду более 700 млн долларов, что делает этого молчаливого швейцарского миллиардера, живущего в Вайоминге и редко дающего интервью, самым щедрым донором в истории университета. Даже такие громкие имена, как Марк Цукерберг с Присциллой Чан (519 млн), Кен Гриффин (500 млн) и Леонард Блаватник (200 млн), которых обычно называют главными благотворителями вуза, уступают Виссу – человеку, неизвестному большинству выпускников. 89-летний миллиардер в последние годы все чаще оказывается под прицелом правых групп и конспирологов всех толков, которые приписывают зловещие мотивы его, как они считают, чрезмерной роли в американской политике – новый Сорос, щедрый покровитель прогрессивных движений, которого New York Times назвала «одним из важнейших доноров либеральных организаций и все более влиятельной силой среди демократов»[253]. Согласно биографии Висса, написанной его сестрой, его цель – «интерпретировать американскую Конституцию в духе прогрессивной политики»[254]. Одному только либеральному фонду Sixteen Thirty Fund, который организует кампании по вопросам абортов, минимальной зарплаты и регистрации избирателей, он пожертвовал почти четверть миллиарда долларов. Висс также сыграл преобразующую роль в швейцарской технологической сфере, направив более полумиллиарда долларов на создание крупных научных институтов: Центра био- и нейроинженерии Висса в Женеве, Трансляционного центра Висса в Цюрихе и Академии природы Висса в Берне. Я потерял счет швейцарским предпринимателям в сфере глубоких технологий, которые рассказывали, что получили финансирование от фондов, связанных с Виссом, ни один из которых не требовал от них передать долю в компании. Это делает его крупнейшим частным спонсором швейцарских инноваций и исследований.
Текущее поколение швейцарских технологических предпринимателей возглавляет Гийом Пузаз, основатель Checkout.com – компании по обработке платежей, аналогичной американской Stripe, которая обслуживает крупные бренды типа Netflix и Siemens[255]. Когда в 2022 году компания привлекла миллиард долларов в раунде серии D при оценке свыше 40 млрд долларов, она на какое-то время стала самым дорогим стартапом в Европе. Пузаз оставил учебу в Федеральной политехнической школе Лозанны и переехал в Сингапур для запуска компании, которая затем перерегистрировалась в Лондоне. Этот уроженец Женевы вырос в бедности, а к 40 годам стал миллиардером. Теперь живет в Лондоне, но поддерживает крепкие связи с родиной, где располагается его семейный офис Zinal – названный в честь горной деревни в Швейцарии, отмечающей финиш изнурительной 31-километровой горной гонки. Это активный инвестор в швейцарские стартапы.
Истории этих эмигрантов стали возможными благодаря процветающей предпринимательской культуре Швейцарии, сделавшей эту небольшую страну ярким исключением по деловым показателям. 11 из 500 крупнейших компаний мира и 13 из 100 крупнейших европейских корпораций являются швейцарскими. Швейцария занимает восьмое место в мире по количеству компаний из списка Fortune 500 – замечательный показатель, учитывая ее размеры по сравнению с другими странами списка: США, Китаем, Японией, Германией, Францией, Южной Кореей и Великобританией. В пересчете на душу населения в Швейцарии больше всего компаний из списка Fortune 500 в мире: втрое больше, чем в США, и в 15 раз больше, чем в Китае. В отличие от других небольших богатых стран вроде Сингапура и Катара, построивших богатство на ограниченной экономической основе, Швейцария имеет всемирно известные компании в широком спектре отраслей: банковское дело (UBS и Credit Suisse), продукты питания (Nestlé), фармацевтика (Roche и Novartis), сырьевые товары (Glencore), страхование (Zurich и Swiss Re), часовое дело (Richemont, Patek Philippe, Hublot и Rolex), робототехника (ABB), гостиничный бизнес (Ritz) и шоколад (Lindt & Sprüngli и Barry Callebaut). Это феноменальные достижения для континентальной страны практически без природных ресурсов.
«Швейцария всегда умела использовать швейцарское качество как по-настоящему авторитетный международный бренд», – говорит Оливер Хаймес, партнер венчурного фонда Lakestar из Цюриха[256]. Со Швейцарией ассоциируется престижность, которая исторически делала ее компании менее уязвимыми для низкозатратной конкуренции извне. Китайской компании, вероятно, несложно было бы выпустить продукт, технически аналогичный предложениям Rolex или IWC, и продавать его гораздо дешевле. Но это не сработало бы. Китай экспортирует в 30 раз больше часов, чем Швейцария. Тем не менее в 2023 году швейцарская часовая индустрия получила 28 млрд долларов выручки, а китайская – лишь 2 млрд[257]. Разница в том, что средняя цена китайских часов составляет 4 доллара, швейцарских – 1679 долларов. Такое преимущество бренда трудно превзойти. «Швейцарское качество стало самостоятельным брендом, – пишет Джеймс Брайдинг, автор «Сделано в Швейцарии». – И это может быть самым ценным и устойчивым сравнительным преимуществом страны».
Новое поколение швейцарских потребительских брендов также использует положительные ассоциации со страной. Наиболее заметным из них является ON – бренд спортивной одежды, который с момента запуска в 2010 году стал одним из самых быстрорастущих брендов образа жизни в мире. Компания, поддерживаемая Роджером Федерером, который является одновременно инвестором и послом бренда, сейчас стоит более 11 млрд долларов. Успеху ON способствовало стирание границ между спортом и повседневной жизнью в современной культуре. «За последние годы спорт стал новой униформой, – рассказывает основатель компании Давид Аллеманн. – Если раньше основными модными архетипами были военная униформа, классический пиджак и пальто – тоже военного происхождения, то теперь это худи, спортивные штаны, леггинсы и кроссовки»[258]. Аллеманн считает, что Швейцария имеет прямое отношение к успеху компании: в маленькой стране легче заметно выделиться, чем на огромных рынках вроде американского, где такой стартап просто потонул бы в общем потоке. Кроме того, есть бренд «Швейцария» – врожденное преимущество каждой швейцарской компании. «Мы создаем премиальный спортивный бренд с акцентом на спорте и премиальности, – говорит Аллеманн. – И эта премиальность тесно ассоциируется со Швейцарией. Инженерное дело тесно ассоциируется со Швейцарией – от часов до железных дорог. Премиальность и инженерия органично сочетаются в ДНК швейцарского бренда. Именно поэтому мы помещаем флаг на наши кроссовки и с гордостью пишем рядом „швейцарские технологии“ – это наша ДНК».
Если премиальность – один аспект бренда Швейцария, то доверие и осмотрительность – другие. Патрик Эбишер отмечает, что качество и надежность стали ключевыми элементами швейцарского бренда: «Швейцария – это доверие, репутация и есть бренд», – говорит он. Это превратило страну в центр компаний, играющих важную роль в том, что профессор Федеральной политехнической школы Лозанны Эдуард Буньон называет «протоколами доверия мировой торговли». Их присутствие повсеместно, но скрыто, поскольку вся бизнес-модель основана на секретности. Яркий пример такой компании – SICPA, столетняя семейная фирма, не котирующаяся на бирже и не допускающая внешних акционеров. Изначально она поставляла чернила для удостоверений личности, паспортов и защищенных материалов, обеспечивая безопасность большинства мировых банкнот, включая доллар, евро и швейцарский франк. Затем расширилась в смежные области: отслеживание контрафакта и технологию цифровых печатей для реестров. Компания – крупный спонсор кампуса unlimitrust в Прийи, промышленной зоне под Лозанной. Этот обширный комплекс служит инкубатором стартапов, развивающих «экономику доверия» – экосистему, поддерживаемую кантональным правительством и Федеральной политехнической школой Лозанны.
Более поздний участник этой сферы – ID Quantique, женевская компания квантовых технологий, помогающая организациям защищать данные с использованием квантово-устойчивого сетевого шифрования. С 2007 года технология ID Quantique защищает избирательный процесс в Женеве, обеспечивая безопасное соединение между центральной станцией подсчета голосов и правительственным центром данных. Основатель компании Грегуар Рибордю отмечает, что квантовые технологии гораздо более развиты и готовы к рынку, чем принято считать, и их значимость растет в связи с необходимостью защиты от «ретроспективной уязвимости»: большая часть конфиденциальных данных мира сейчас защищена традиционными методами шифрования, которые легко взломать квантовыми компьютерами, появление которых не за горами. Поэтому организации должны готовиться заранее и усиливать шифрование существующих данных в ожидании более мощных систем. «Мы опередили время на пятнадцать лет», – говорит Рибордю, но теперь квантовая безопасность развивается, поскольку громкие утечки данных вроде взлома Sony показывают: когда организации понимают, что они уязвимы перед новыми угрозами, уже слишком поздно. Поэтому защита систем от будущих угроз становится для корпораций все более важной задачей[259].
У Швейцарии богатая история крупных компаний и здоровая экосистема новых стартапов. Но ни один из них не дорос до размеров всемирно известных предшественников вроде Nestlé и Novartis. Почему? Этот вопрос я задаю Анье Кениг, руководителю венчурного фонда Novartis в Базеле. По ее словам, проблема в основном в финансировании. Швейцарские компании легко получают небольшие суммы для старта, но им сложно привлечь крупные деньги с публичных рынков, необходимые для роста. Причины здесь две. Первая – в Европе нет аналога Nasdaq, технологической биржи с мягкими требованиями к листингу, где молодые компании могли бы легче привлекать публичные средства. Европейский фондовый рынок крайне раздроблен: 41 биржа против трех основных в США. Это размывает и без того ограниченный венчурный капитал между множеством конкурирующих центров. «Главное, о чем должна думать Европа, – создание европейского Nasdaq, чтобы иметь возможность удерживать компании в Европе и устойчиво их развивать. Кто-то должен взять лидерство, – говорит Кениг. – Швейцария вполне может попробовать, так как у нее довольно сильный банковский сектор»[260]. Вторая причина – Швейцария не в ЕС, что ограничивает доступ к европейскому финансированию. Крупнейший механизм – Европейский инвестиционный фонд, инвестирующий в венчурные фонды континента. Но деньги идут с ограничениями: большинство средств этого фонда должны направляться в компании ЕС. Швейцарские компании остаются за бортом и конкурируют за ограниченные средства, которые венчурные фонды выделяют на внешние инвестиции, а это очень конкурентная сфера. «Швейцарские компании напрямую конкурируют с американскими, – объясняет Кениг. – В Европе швейцарские компании более чем конкурентоспособны, но соревноваться с США непросто. Главная проблема Швейцарии – прояснить отношения с европейскими механизмами финансирования».