У Германии богатая история авиации. Она начинается с Отто Лилиенталя, немецкого пионера авиации XIX века, известного как «летающий человек», который разработал одни из первых планеров, способных к продолжительным и многократным полетам[261]. Компания Лилиенталя, Maschinenfabrik Otto Lilienthal, была первой в мире авиационной компанией, а его Lilienthal Normalsegelapparat, что по-немецки означает «нормальный парящий аппарат», стал первым в мире летательным аппаратом серийного производства.
Лилиенталь совершил более 2000 полетов, пока не разбился насмерть в августе 1896 года. Ему было всего 48 лет. Его последними словами, также высеченными на надгробии, были: «Opfer müssen gebracht werden!» («Жертвы должны быть принесены!») Преждевременная смерть Лилиенталя помешала ему достичь цели моторного полета. Но его смелые эксперименты стали прямым вдохновением для братьев Райт, которым удалось первыми совершить этот подвиг. Уилбур Райт сказал о Лилиентале:
Никто не превзошел его в способности привлекать новых энтузиастов; никто не превзошел его в полноте и ясности понимания принципов полета; никто не сделал так много для убеждения мира в преимуществах изогнутых крыльев; и никто так не способствовал переносу проблемы человеческого полета под открытое небо, где ей и место… он, безусловно, величайший из предтеч, и мир у него в долгу.
Немцы внесли и другой важный вклад в раннюю авиацию. Ракета V2, разработанная Вернером фон Брауном во время Второй мировой войны, была первым искусственным объектом в космосе. Позже фон Браун был пойман войсками союзников и перевезен в США в конце войны в рамках операции «Скрепка» – секретного правительственного плана по привлечению более тысячи немецких ученых в США для работы над военными технологиями[262].
Бывший немецкий националист быстро освоился в новой роли американского патриота. Фон Браун теперь считается отцом американской космической программы – человеком, наиболее ответственным за вхождение США в космическую эру. Он спроектировал все ключевые ранние ракеты: Jupiter-C, выведшую Explorer-1 – первый американский спутник; Redstone для проекта «Меркурий», отправившего первого американского астронавта на орбиту; и мощную Saturn-V для миссий «Аполлон», высадивших людей на Луну. Реактивное движение в принципе немецкое изобретение. Первый гражданский реактивный самолет Heinkel He 178 (1939) и первый реактивный истребитель Messerschmitt Me 262 (1941) также были созданы в Германии. Но после этих ранних триумфов Германия уступила свое превосходство в авиации США. Сегодня четыре из пяти крупнейших авиастроительных компаний мира и все пять самых дорогих космических компаний – американские.
Lilium – аэрокосмическая компания из Мюнхена, названная в честь Отто Лилиенталя, – стремится восстановить позиции Германии в авиации. Компанию основали в 2015 году четыре выпускника Технического университета Мюнхена – ведущей в стране школы аэрокосмической инженерии. Lilium производит компактные электрические самолеты, известные как eVTOL – электрические летательные аппараты вертикального взлета и посадки.
Lilium оседлала следующую большую волну в авиации. Сейчас воздушный транспорт применяется главным образом для перелетов между городами и континентами. eVTOL обещают сделать полеты реальной альтернативой на коротких расстояниях – внутри городов и пригородов. Эти небольшие электрические аппараты могут взлетать и садиться вертикально, зависать как вертолет. Некоторые достаточно маневренны для свободного перемещения в плотной городской среде, способны забирать и высаживать пассажиров на крышах или даже на людных улицах. Идея – превратить авиаперелет из сложной процедуры с билетами, регистрацией, аэропортами и взлетными полосами во что-то простое, как поездка на автобусе. В любой момент в небе находится от 8000 до 20 000 самолетов. С внедрением eVTOL эти цифры резко возрастут. Это станет кардинальным изменением в понимании того, что значит летать.
Фюзеляж Lilium Jet немногим больше стандартного внедорожника. В нем помещается до шести пассажиров, и он может пролететь 175 километров на одной зарядке – примерно такой же запас хода, как у среднего электромобиля. В планах – аппараты с большей дальностью. Он не выделяет углекислый газ и тише обычных самолетов. Со своими плавными изгибами, минималистичным интерьером и сенсорным управлением Lilium вполне соответствует заявленному статусу воздушной Tesla.
«Мы хотели доказать, что это можно сделать здесь, – сказал мне Даниэль Виганд, молодой и харизматичный сооснователь компании. – Если Илон может построить SpaceX в США, почему мы не можем построить это здесь?»[263]
Этот идеализм подвергся серьезному испытанию. Когда Lilium вышла на биржу в 2021 году, ее оценили в 3,3 млрд долларов – один из крупнейших выходов на биржу немецкой технологической компании в истории. С тех пор она потеряла 80 % стоимости. Самый тяжелый кризис случился в 2023 году, когда акции упали ниже доллара и замаячила угроза исключения с Nasdaq. Катастрофу удалось предотвратить, обеспечив в последний момент денежное вливание 175 млн долларов от Tencent. Скептицизм вокруг компании также усилился из-за задержек с массовым выпуском летательных аппаратов.
Перед лицом растущих трудностей Виганд, основавший компанию с убеждением, что великие свершения в Германии возможны, порой сомневается: а правда ли они возможны? «Оглядываясь назад, думаю, в каком-то смысле мы доказываем, что это возможно, поскольку мы все еще существуем. С другой стороны, в некоторых аспектах мы показали, что это сложная среда, – говорит он. – Недостаточно денег, недостаточно капитала для роста, недостаточно культуры принятия рисков. Сотрудники в Германии более консервативны, и не каждый решается поменять комфортную работу в хорошей компании на рискованную авантюру стартапа».
Lilium отражает как прогресс Германии в создании более благоприятной среды для высокорисковых предприятий, так и вызовы, стоящие перед самыми амбициозными компаниями. Самый избитый вопрос европейской индустрии: почему континент не создал ничего подобного Apple или Google – крупную технологическую компанию мирового масштаба, известную от Чили до Японии? И все ответы на него так или иначе приходят к тому, о чем говорит Виганд: капитал и культура. Среда слишком застойная, недостаточно денег для рискованных предприятий, недостаточно предпринимателей с дерзкими новыми идеями. Lilium была в первой волне компаний, которые начали менять правила игры.
«У Lilium есть шанс совершить значительный прорыв, – говорит Франческо Шортино, основатель Proxima, стартапа термоядерной энергии в Мюнхене. – Оказалось, что воплотить идею в жизнь сложнее и дороже, чем многие думали поначалу, но компания все равно потрясающая»[264].
Lilium, может быть, еще только предстоит изменить понимание того, что значит летать. Но эта компания уже изменила стартап-культуру Мюнхена. Когда 10 лет назад она только появилась, ничего особенного в городе не происходило. Сегодня же Мюнхен может по праву претендовать на звание столицы глубоких технологий Европы, создавая стартапы во всех областях – от роботов до ракет и автономных автомобилей. «Многие основатели говорили мне: мы сделали это здесь, потому что видели, что вы все еще живы и здоровы», – говорит Виганд. Остальные, похоже, согласны. «С точки зрения экосистемы это очень хорошо, – отмечает Шортино. – Это делает всех нас более амбициозными».
Как единое политическое образование в современном виде Германия появилась в конце Франко-прусской войны, когда 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца под Парижем Отто фон Бисмарк провозгласил о создании новой Германской империи. Новый германский кайзер Вильгельм I наложил огромные репарации на побежденную Францию. Почти 5 млрд франков – четверть французского ВВП – Франция выплатила Германии контрибуциями меньше чем за три года. Часть этих денег пошла на финансирование новых предприятий.
«После победы над французами у кайзера было много денег, – рассказывает Рафаэль Лагуна, директор-основатель Федерального агентства прорывных инноваций SPRIND в Лейпциге. – Их использовали, чтобы помочь профессорам создавать компании. Так появились химическая, фармацевтическая, автомобильная промышленности – все за 20–30 лет. Правительство вложило миллионы немецких марок – сегодня это были бы миллиарды»[265].
Масштабные инвестиции кайзера положили начало тому, что в Германии называют «эпохой грюндерства» – времени преобразующего экономического бума, который привел к созданию десятков новых отраслей и сотен предприятий. Практически все компании, ставшие символом немецкой промышленности даже сегодня, – Siemens, Bayer, BASF, Deutsche Bank, Allianz, Bosch, Braun, BMW, Mercedes, – появились как прямое следствие грюндерства в конце XIX века.
Эти инвестиции позволили Германии конкурировать практически во всех отраслях, построенных на новых технологиях начала XX века. В 1886 году в Мангейме Карл Бенц и Готлиб Даймлер изобрели первый в мире автомобиль. В 1890-х годах в Страсбурге Карл Фердинанд Браун создал одни из первых версий телевидения. А в 1941 году в Берлине Конрад Цузе построил первый в мире полнофункциональный программируемый цифровой компьютер Z3.
Во многом благодаря грюндерству Германия 100 лет назад уверенно входила в тройку наиболее технологически развитых стран мира вместе с США и Великобританией. Страна превосходно справлялась с разработкой и коммерциализацией технологий начала XX века – радио, телевидения, автомобилей, самолетов. Но когда речь заходит о технологиях конца XX века – компьютерах, интернете, мобильных телефонах, – о ней практически не говорят. Почему?
Зависит от того, кого спрашивать. В Германии я получил два очень разных и противоречивых ответа. Первый очевиден. Германия пережила слишком много исторических потрясений в прошлом столетии. Она была главным театром всех трех крупных конфликтов, определивших эпоху: двух горячих войн и одной холодной. Страна была слишком поглощена геополитическими событиями, чтобы сосредоточиться на технологиях и промышленности. Потрясения сказались на немецкой психике: «Можно готовиться к худшему, но никто в мире никогда не видел, как это худшее действительно наступает. А Германия видела, – говорит Кристиан Фольман, основатель C1 – стартапа, занимающегося зеленой энергетикой в Берлине. – Германия видела, как абсолютный кошмар, абсолютно худший сценарий, стал реальностью, и это сформировало наше восприятие риска. Мы единственные знаем, что самый худший сценарий действительно может произойти». Он добавляет: «Думаю, это нас сдерживает. Немцы склонны иррационально избегать риска – это уже не рационально. Это представляет большую проблему для новых технологий, ведь они по определению связаны с риском»[266].
Другое, диаметрально противоположное объяснение состоит в том, что Германия не столько психологически травмирована, сколько «сыта и довольна». Страна прошла через многое, справилась со всем легко и вышла победителем. В конце Второй мировой войны Германия потеряла 10 % населения, 40 % всего жилья, треть промышленного потенциала. Ее валюта вместе с экономикой в целом практически рухнула. Сегодня это крупнейшая экономика Европы, четвертая по величине экономика в мире и третий по величине экспортер в мире. Страна восстановилась после войны и разделения за одно поколение, потому что послевоенное поколение было готово засучить рукава и взяться за работу. Но следующее поколение, как говорят, расслабилось и обленилось.
«Почему мы отстаем? Потому что у нас все в порядке, – говорит Рафаэль Лагуна. – Богатая страна, правда? Зумеры – совсем не то, что дети 80 лет назад, когда Германия лежала в руинах. Я рос с установкой: создавай пользу для общества, работай, вставай в шесть утра и делай свое дело. А они говорят: у меня одна жизнь. Поработаю 24 часа – хватит денег на неделю, остальное время буду делать то, что действительно люблю. Конечно, с таким настроем прорывные отрасли не создашь».
Какими бы ни были действительные причины относительного ослабления позиций Германии в создании и коммерциализации новых технологий, итог таков: страна видит себя как мощную промышленную державу, которая каким-то образом утратила ориентиры в цифровую эпоху. 100 лет назад, когда США создали Ford, General Motors и General Electric, Германия ответила BMW, Benz и BASF. Но пока США десятилетие за десятилетием производили Apple, Google и OpenAI, Германия изо всех сил пыталась поспевать. И теперь она хочет это изменить.
Институциональным инструментом для реализации этих изменений является Федеральное агентство прорывных инноваций SPRIND, созданное немецким правительством в Лейпциге в 2019 году. Агентство получило четкий мандат на продвижение и финансирование прорывных инноваций или, иными словами, на запуск второй эпохи грюндерства. Рафаэль Лагуна, директор-основатель агентства, говорит, что оно создано по образцу DARPA, пересмотренному и обновленному для XXI века и без военной составляющей.
Основная роль агентства – заполнить пробел в финансировании между исследованиями и коммерциализацией новых технологий, который Лагуна называет «долиной смерти». «Думаю, мы неплохо занимаемся наукой, – говорит он. – Фундаментальные исследования? С ними все отлично. Но с внедрением в промышленность дела обстоят плохо». Немецкая наука действительно в хорошем состоянии. Страна занимает третье место после США и Великобритании по числу нобелевских лауреатов в науках. В пересчете на душу населения она опережает даже США.
У Лагуны солидный бюджет в миллиард евро. Он как благожелательный венчурный капиталист, которому не нужно брать долю в компаниях и проектах, куда он инвестирует. «Нам не нужен возврат на инвестиции, – говорит он. – Но нужно создавать отдачу для людей и индустрии, которые будут работать в нашей стране, – это на несколько уровней выше». Агентства типа DARPA теперь повсюду: у Швеции есть Vinnova, у НАТО – DIANA, у Японии – Moonshot R&D. Но SPRIND отличается тем, что его географический охват не ограничен Германией или Европой. Он охватывает весь мир. «У кого лучшая идея, того и поддержим», – говорит Лагуна.
ДНК-оригами – одна из технологий, получивших финансирование SPRIND. ДНК, основной строительный блок жизни, можно складывать подобно миниатюрной бумаге, создавая двух- или трехмерные наноструктуры. Более двух десятилетий ее используют для создания нанометрового искусства, скульптур, иллюстраций и типографики в тысячу раз тоньше человеческого волоса. Теперь этот подход к наноинженерии переходит к практическим применениям. ДНК-оригами используется для создания сложных структур – каркасов, машин и роботов в атомном масштабе. SPRIND профинансировал две мюнхенские биотехнологические компании, внедряющие эту технику: Capsitec создает молекулярные «клетки» или «ловушки», которые могут захватывать вирусы и нейтрализовать их, а Plectonic разрабатывает нанороботов LOGIbodies, доставляющих лекарства вроде противораковых препаратов точно к нужным клеткам. «Базовая технология – это платформенная технология, которая откроет множество других применений», – говорит Лагуна.
Немецкая биотехнологическая индустрия переживает звездный час. Во многом это благодаря Bio-NTech – компании, разработавшей вакцину Pfizer, первую вакцину против коронавируса. Технология мРНК (матричная РНК), на которой основана вакцина от COVID, представляет новаторский подход к разработке лекарств: она инструктирует клетки производить специфические белки в терапевтических или профилактических целях. Вакцины – лишь одно из применений. мРНК можно использовать для создания препаратов против различных заболеваний – от рака до редактирования генов.
BioNTech основана командой ученых-супругов, оба иммигранты из Турции. Сейчас компания стоит более 20 млрд долларов – самая дорогая немецкая компания XXI века. Успех компании сделал всех трех основателей миллиардерами и преобразил Майнц, где она базируется[267].
Майнц, небольшой город с населением около 200 000 жителей в западной земле Рейнланд-Пфальц, последний раз находился в центре внимания 600 лет назад. Именно здесь Иоганн Гутенберг изобрел печатный станок в 1440 году. С тех пор город погрузился в безвестность и последние 30 лет был обременен долгами свыше миллиарда евро. BioNTech, заплатившая 3,2 млрд евро налогов только в 2021 году, в одночасье изменила финансовое положение города. Теперь у Майнца профицит бюджета в миллиард евро. Экономический эффект BioNTech ощутим далеко за пределами родного города – на уровне национальной экономики[268]. В 2021 году одна эта компания обеспечила почти пятую часть роста всего немецкого ВВП – эффект, который экономисты называют практически беспрецедентным.
И это справедливо. Успех BioNTech во многом обеспечило немецкое правительство. Компания получила свыше полумиллиарда долларов господдержки с момента основания в 2008 году. Ее главный конкурент – американская Moderna, создавшая вторую популярную мРНК-вакцину, – тоже получила средства от государства на миллиарды долларов. Именно ранний грант DARPA в 25 млн долларов направил Moderna на путь создания собственной мРНК-платформы. «США отставали, и только благодаря DARPA появилась Moderna, – говорит Лагуна. – Иначе ее бы не было, и монополия досталась бы BioNTech и CureVac». Для Лагуны эти примеры подтверждают главный тезис SPRIND: иногда достаточно государству немного подтолкнуть процесс. «Германия улучшается, это видно по цифрам, – отмечает он. – Если вложить достаточно денег, что-то обязательно выстрелит».
США – крупнейшая экономика мира. Германия – третья по величине. Но американские компании работают в совершенно ином масштабе по сравнению с немецкими. Из 100 крупнейших мировых корпораций 59 – американские. Только 3 – немецкие. Это иногда воспринимается как свидетельство меньшей конкурентоспособности немецкого бизнеса. Но различие лучше объясняется тем, как по-разному организована крупномасштабная экономическая деятельность в этих двух странах.
В американской экономике доминируют крупные публичные корпорации типа Amazon и Walmart. Концентрация экономической власти в этих компаниях поражает[269]. 1 % крупнейших американских корпораций владеет 97 % всех бизнес-активов. 0,1 % владеет 88 % всех бизнес-активов. Эти крупные компании обеспечивают две трети всего американского экспорта.
В Германии дело обстоит иначе. Там тоже есть крупные богатые корпорации вроде BMW и Siemens. Но это скорее исключение, чем правило, в том, как организован крупный бизнес. Основу немецкой экономики составляют свыше 3 млн малых и средних компаний – миттельштанд. В этих частных семейных фирмах обычно работает менее 500 человек. Поодиночке они могут не производить впечатления, но вместе – грозная сила.
Компании миттельштанда производят половину всего немецкого ВВП, нанимают более половины рабочей силы и обеспечивают две трети экспорта. Именно благодаря этим компаниям Германия построила репутацию глобальной экспортной державы. Германия – третий крупнейший экспортер в мире после США и Китая. Результат впечатляющий, но он не отражает полной картины достижений страны. По численности населения Германия сильно уступает конкурентам: США больше в 4 раза, Китай – в 20 раз. В пересчете на душу населения Германия экспортирует в 4 раза больше США и в 10 раз больше Китая. И именно фирмы миттельштанда сделали немецкую промышленность одной из самых конкурентоспособных в мире.
В американской экономике доминирует очень небольшое число крупных компаний; немецкая экономика основывается на множестве малых и средних фирм. Американские фирмы сосредоточены в крупных городских центрах: Нью-Йорке, Сан-Франциско, Бостоне. Миттельштанд разбросан по сотням малоизвестных городков по всей немецкой провинции. Это объясняет, почему, несмотря на то что США и Германия – богатые страны с высокоуспешными экономиками, их компании кардинально различаются по международной известности. Дело не только в размере. Важно также то, чем занимаются типичные компании в этих двух странах, – это влияет на их заметность.
Крупные американские корпорации обычно выпускают массу разных товаров для множества клиентов по всему миру. Возьмем 3M. Эта компания из Миннесоты, основанная больше века назад, производит 60 тыс. разных продуктов – от стикеров до теплоизоляции и зубных имплантов. Ее товары использует четверть населения планеты, а обычный человек сталкивается с продукцией 3M сотню раз в день.
Американские компании выбирают широту, немецкие – глубину. Фирмы миттельштанда известны своей маниакальной сосредоточенностью. Они делают одну вещь, и делают ее очень, очень хорошо. Они доминируют в крошечных глобальных нишах, постоянно улучшая высокоспециализированные продукты и достигая при этом высочайшей эффективности, – процесс, известный как постепенная оптимизация.
Эти предприятия могут быть невероятно узкоспециализированными. Возьмем Wafios AG – 130-летнюю компанию из небольшого города к югу от Штутгарта. Она производит машины, которые гнут проволоку в различные формы. Звучит невероятно просто. Но это крайне сложно, когда требуется очень малый или очень большой масштаб. Эти машины производят небольшие, но важные компоненты – пружины, катушки, зажимы и скобы, – используемые почти во всех отраслях: от автомобилей до самолетов, телефонов и медицинских устройств. Спрос огромный. В Германии есть миллионы других небольших фирм, подобных Wafios, спрятанных в маленьких городах по всей стране, которые производят то единственное, что критически важно для работы множества различных отраслей. И эти компании процветают, делая эту одну вещь лучше, чем кто-либо еще в мире.
Герман Симон, известный профессор менеджмента, назвал эти компании «скрытыми чемпионами»: небольшие, высокоприбыльные компании, на которых держится немецкая экономика и которые остаются относительно неизвестными широкой публике[270]. Хотя Германия произвела относительно мало крупнейших громких корпораций мира, у нее есть более тысячи скрытых компаний, входящих в тройку лидеров своих нишевых сегментов по всему миру, – самая высокая концентрация в мире.
Дело не только в сгибании проволоки. В Германии также много скрытых чемпионов в глубоких технологиях. Возьмем Herrenknecht – она строит туннели. Прокладка туннелей не так захватывает воображение, как отправка людей на Марс. Но Herrenknecht превосходит другое предприятие Илона Маска, The Boring Company, практически по всем показателям. The Boring Company существует почти десятилетие и за это время завершила только один крупный проект: туннель длиной 2,4 мили в Лас-Вегасе. Herrenknecht работает четыре десятилетия, за которые завершила более 3600 проектов по всему миру.
Компания строила туннели для метрополитенов в Нью-Йорке, Москве и Дохе. Ее венец творения – Готардский базисный туннель длиной 57 километров, проходящий под Швейцарскими Альпами и соединяющий Цюрих с Миланом; чудо инженерии, являющееся самым глубоким и самым длинным транспортным туннелем в мире. Herrenknecht из малоизвестной деревни Шванау в Баден-Вюртемберге сейчас работает над другими масштабными глобальными инфраструктурными проектами, включая туннель под Панамским каналом и туннель для второй высокоскоростной железнодорожной линии Британии.
Electro Optical Systems, или EOS, – еще один скрытый чемпион в глубоких технологиях. Компания, основанная в Грефельфинге, малоизвестном городке к югу от Мюнхена, производит 3D-принтеры для промышленного применения. Ее машины стоимостью до 1,6 млн долларов установлены в 3000 точках по всему миру.
EOS была основана в 1989 году Хансом Лангером, немецким физиком, изучавшим лазеры в Институте физики плазмы Макса Планка – одном из ведущих исследовательских институтов Германии. Он рассказывает, что после защиты докторской в 1980 году собирался на постдок в Гарвард с мыслями об академической карьере, когда профессор убедил его сменить направление. «Он сказал: Ханс, не делай этого, таких как ты слишком много, иди в промышленность»[271]. Совет оказался пророческим. Сегодня Лангер – единственный человек в мире, заработавший миллиардное состояние в 3D-печати.
За пять десятилетий в 3D-индустрии у Лангера накопилась масса боевых историй. Похоже, успех здесь зависит от хороших юристов не меньше, чем от инженеров и менеджеров. Патентные войны свирепствуют. Лангер говорит, что сумел переиграть намного более крупных зарубежных конкурентов благодаря давним традициям немецкого инженерного мастерства. «Кремниевая долина хороша для высоких технологий, – говорит он, – а Германия – для глубоких».
Это резко контрастировало с тем, что я слышал в других местах Германии. Там было подавленное настроение, полное самокопания и вопросов: не оказалась ли немецкая промышленность – гигант прошлой эпохи – в ловушке бесконечной погони за цифровыми технологиями? Лангер был полон оптимизма. Он считал, что страна чувствует себя прекрасно, а состояние всеобщего уныния, которое я наблюдал, – это просто немцы в своем репертуаре.
«Я немец по рождению, но не по менталитету, – сказал он. – У меня американский менталитет». Лангер рассказывает, как его сорокалетняя компания, древняя по американским стандартам, все еще агрессивно ищет новые рыночные возможности в передовых отраслях. Она мировой лидер в 3D-печати ракет. SpaceX, Blue Origin, Relativity – все крупные игроки – его клиенты. «Сегодня мы контролируем примерно половину космической отрасли, – говорит он. – Мы номер один в космосе, это наше самое быстро растущее направление».
Лангер отклонил множество многомиллиардных предложений о покупке, чтобы оставить компанию в семье. Обсуждая будущее EOS, он подробно рассказывает о планах передачи управления и только качает головой на вопросы о выходе на биржу. Независимость – это главное. Сейчас компанией руководит его дочь Мари, а венчурным направлением – сын Ули.
Для других компаний миттельштанда это норма. Wafios и Herrenknecht – обе семейные фирмы – тоже получали множество предложений о покупке, особенно из Китая. Мало кто соглашается. Основатели видят в своих компаниях не активы для торговли на бирже, а семейное наследие, которое передают детям и внукам.
У этого есть свои преимущества. В отличие от менеджеров публичных компаний, владельцы миттельштанда не гонятся за квартальными показателями выручки и не беспокоятся о капризах фондового рынка. Поэтому их горизонт планирования часто охватывает несколько поколений. Такое долгосрочное мышление во многом объясняет долголетие этих предприятий, часть которых старше современной Германии как национального государства.
Herrenknecht и EOS показывают, что незаметные компании Германии могут быть ничуть не менее передовыми и глобально конкурентоспособными, чем самые агрессивные технологические стартапы в духе «Действуй быстро, не боясь разрушений» из США. Поэтому модель миттельштанда часто считается противоположностью и жизнеспособной альтернативой подходу Кремниевой долины. Различия разительны[272].
Компании миттельштанда известны бережливостью и отказом от внешних инвестиций. Расходы урезаны до предела. Братья Альбрехт, основатели сети дискаунтеров Aldi, которая также владеет Trader Joe’s в США, накопили состояние свыше 50 млрд долларов. До преклонных лет они вели бумажную отчетность огрызками старых карандашей, которые едва можно было держать в руках[273]. Однажды они отчитали архитекторов, проектирующих новый магазин, за использование слишком толстой бумаги.
В Долине основатели чересчур вольно обращаются с чужими инвестициями, проводя рискованные эксперименты и тратя деньги совершенно напрасно. Quibi, сервис потокового видео коротких форматов, основанный в 2018 году, привлек ошеломляющие 1,75 млрд долларов финансирования от ведущих инвесторов, таких как Goldman и JP Morgan. Он сжег большую часть своих денег на расходы вроде рекламы на Super Bowl за 5,6 млн долларов, прежде чем спустя полгода закрыться.
Если американские основатели технологических компаний наслаждаются статусом звезд и постоянно попадают в объективы, то владельцы миттельштанда известны своей замкнутостью. Немецкая общественность почти ничего не знает о Дитере Шварце, втором самом богатом человеке страны, владельце сети супермаркетов Lidl с состоянием 50 млрд долларов. В открытом доступе есть только три его фотографии, одна из которых черно-белая. Он однажды отказался от медали за предпринимательские достижения от земли Баден-Вюртемберг, потому что не хотел фотографироваться.
Но даже если владельцы миттельштанда избегают публичности и практически не занимаются PR, они пользуются хорошей репутацией в прессе и обществе. Если американское технологическое сообщество то и дело оказывается в центре скандалов, то компании миттельштанда воспринимаются как столпы местных сообществ. «Вас скорее застукают за домашним насилием, чем за нелестными отзывами о компании», – однажды написала Süddeutsche Zeitung, влиятельное немецкое издание[274].
Государство тоже относится к ним благосклонно. Немецкие законы о наследстве предоставляют большие льготы владельцам, которые сохраняют бизнес в семье, а не продают его. Все это означает: модель миттельштанда очень ценят дома и считают достойной подражания за рубежом. «Немецкие нишевые компании – образец для жизни после глобализации», – написал Адриан Вулдридж в недавней статье[275].
Но может ли модель миттельштанда, эта основа богатства страны в индустриальную эпоху, быть как раз тем, что сдерживает ее в цифровую эпоху?
«Представьте, сколько ценности сосредоточено у горстки человек», – говорит Герберт Мангезиус, венчурный капиталист из Мюнхена[276]. То, что такая большая доля производственных мощностей страны находится в руках семейных предприятий, привело к огромной концентрации богатства на самом верху экономической лестницы. Если в США среди богатейших доминируют технологические магнаты, то в Германии – несомненно, владельцы миттельштанда. Многие входят в число богатейших людей мира.
Те, кто считает крупные публичные компании по своей природе противоречащими общественному благу, часто более оптимистично смотрят на малые и средние предприятия. Но такая модель может приводить к еще большим перекосам в экономике, чем деятельность крупных корпораций.
Фондовый рынок, при всех своих недостатках, выполняет важную перераспределительную функцию. Любой может купить акции публичной компании. Если акции растут, растет и благосостояние держателей, и богатство распространяется среди множества людей внутри и вне компании. После выхода на биржу Microsoft создал 8 миллиардеров и 12 000 миллионеров из числа сотрудников. Первичное публичное размещение акций Facebook за одну ночь сделало миллионерами тысячу человек. С Aldi и Lidl такого не происходит.
Когда частные компании преуспевают, выигрывают только их владельцы, и их успех не улучшает благосостояние окружающих. Когда экономика чрезмерно зависит от частных компаний, как в Германии, плоды их успеха не так широко распределены в обществе.
Германия часто воспринимается извне как довольно эгалитарная страна. Отсутствие крупных корпораций усиливает это восприятие. Но факт состоит в том, что у нее один из самых высоких уровней имущественного неравенства среди западных капиталистических стран. И это прямое следствие структурной зависимости немецкой экономики от миттельштанда.
В недавнем исследовании МВФ о концентрации богатства отмечается: немецкие семьи «не имеют доступа к акциям немецких компаний, поскольку основная часть корпоративного богатства сосредоточена в частных фирмах»[277]. Исследование берлинского института DIW показало: богатейший 1 % немцев владеет третью национального богатства – примерно как в США, которые часто считают эталоном неравного общества[278]. Таким образом, модель миттельштанда, построенная на малом и среднем бизнесе, дает такие же результаты по неравенству, как и публичные корпорации.
Германия имеет третью по величине в мире концентрацию сверхбогатых людей, определяемых как лица с состоянием не менее 50 млн долларов.
Источник: UBS Global Wealth Report (2023)
Средняя немецкая семья по уровню благосостояния располагается ниже Словакии и чуть выше Греции.
Источник: ECB Distributional Wealth Accounts (2023)
Германию принято считать богатой страной[279]. Но правильнее было бы сказать, что богатые немцы входят в число богатейших в мире, тогда как средний немец – в число беднейших в Европе. Германия занимает третье место после США и Китая по количеству миллиардеров и ультрабогатых – то есть людей с активами свыше 50 млн долларов. При этом по среднему благосостоянию домохозяйств она в конце европейского рейтинга – ниже Словакии и чуть выше Греции.
Неравенство не только социальная проблема, но и препятствие для бизнеса. Экономика, где доминируют частные компании, порождает меньше новых предприятий. В США новые компании создаются так: когда одна фирма добивается успеха, ее сотрудники и акционеры запускают или финансируют другие проекты – получается благотворный цикл, где успех порождает новый успех. Но когда компании навсегда остаются в частных руках и вся прибыль достается владельцам, богатство распределяется не так широко, а рискового капитала в экономике становится меньше. Именно это и произошло в Германии.
Фондовый рынок выполняет важную функцию распределения богатства от владельцев компаний к другим людям. Но он также выполняет не менее важную функцию – дает менеджерам компаний доступ к внешним источникам капитала для роста. Без такого дополнительного капитала компании не растут достаточно быстро или крупно, чтобы конкурировать с зарубежными соперниками с большим капиталом.
Для типичной компании миттельштанда рост в основном зависит от ее прибыли или способности привлекать заемные средства – что в итоге определяется активами компании. Прибыль Herrenknecht составляет около 50 млн долларов в год. Приличная сумма, но она на порядки меньше тех гор денег, которыми располагают публичные и венчурные компании в США и Китае.
The Boring Company привлекла миллиард долларов. По рыночной оценке, она стоит 7 млрд долларов и может расширяться, даже неся огромные операционные убытки. Это преимущество в капитале может сделать совершенно неважным тот факт, что Herrenknecht завершила 3600 проектов, а The Boring Company – только один. Herrenknecht, когда-то крупнейший производитель туннелепроходческих машин в мире, теперь даже не входит в тройку лидеров, все из которых находятся в Китае.
«Нужны огромные размеры, чтобы конкурировать с производством, затратами и технологическим развитием крупных корпораций, особенно азиатских игроков, – говорит мне Герберт. – А большинство компаний миттельштанда недостаточно крупные». Это не сценарии отдаленного будущего. Германия в последние годы теряет одну отрасль за другой из-за китайских конкурентов. «Качество китайского машиностроения становится все лучше и лучше, – добавляет Герберт. – А в отраслях, где мы отставали, вроде производства батарей, Китай и Азия намного опережают нас, потому что мы не справились. Они дешевле и лучше – точка. Мы здесь проиграли».
Такой подход к бизнесу выглядит устаревшим еще и по другим причинам. Сверхсосредоточенность в одной маленькой нише имеет большое преимущество: с вами трудно конкурировать. Но у стратегии постепенного совершенствования есть серьезный недостаток: нельзя быстро измениться при изменении отрасли. Это проблема в мире, где отрасли меняются быстрее, чем когда-либо. Если вся бизнес-модель компании – производить одну идеальную деталь, которая идет в каждый двигатель внутреннего сгорания каждого автомобиля в мире, она будет прекрасно работать до тех пор, пока бензиновые машины не заменят электрическими. И тогда все кончено.
Постепенная оптимизация делает эти компании очень хорошими в том, что они уже делают, но очень плохими в придумывании новых способов решения задач. «Вместо того чтобы мыслить нестандартно, миттельштанд всегда был за расширение рамок, – сказал Андреас Вёргёттер, экономист ОЭСР. – Они предпочитают постепенные изменения радикальным инновациям»[280].
Культура тоже далека от кресел-мешков и столов для пинг-понга. Эти цеховые предприятия часто возглавляют основатели с яркими личностями, которые принимают все решения без сдерживающего влияния акционеров, партнеров или совета директоров. «Это чистое эго, – говорит Герберт. – У вас много патриархов, которые не хотят делиться тем, что у них хорошо получается. А с подчиненными они как надсмотрщики с кнутом. Очень жестокая культура: никаких ошибок, никаких промахов, только перфекционизм».
Поэтому нарастает ощущение, что старое должно уступить место чему-то новому. «Сейчас мы в некотором смысле говорим о „новом миттельштанде“», – говорит Герберт. При таком подходе ответом на снижающуюся актуальность Германии в технологиях является не усиление приверженности модели миттельштанда, отличающей ее от конкурентов в Кремниевой долине и Китае, а копирование их методов: создание венчурных быстро растущих стартапов, которые моментально становятся публичными компаниями. «Сейчас доступно гораздо больше капитала, который ускоряет выход инноваций на рынок, – продолжает Герберт. – Венчурный капитал и финансовые инвесторы играют важную роль, как и финансовые инструменты. Нужно думать категориями скорости и масштаба – это отличие от прошлого».
Это не выбор между двумя альтернативами. Многие представители старой гвардии стали крупными инвесторами в новые стартапы. В конце 2023 года Schwarz Group, владеющая Lidl, и Bosch, крупнейший европейский поставщик автозапчастей, возглавили раунд финансирования в 500 млн долларов для Aleph Alpha – немецкого конкурента OpenAI. Большая часть финансирования предоставлена в форме гранта без ожидания возврата. Schwarz Group также вложила 2 млрд долларов в создание ИИ-кластера в Баден-Вюртемберге, который станет крупнейшим в Европе.
Сюзанна Клаттен, богатейшая женщина Германии, владеющая пятой частью автопроизводителя BMW, спонсирует UnternehmerTUM – ведущую школу стартапов в Мюнхене. «Цель – создать экосистему, где объединяются устоявшиеся компании, семейные предприятия и ведущие университеты», – рассказал мне Хельмут Шёненбергер, основатель и генеральный директор института[281]. Школа стала стартовой площадкой для некоторых самых известных новых компаний Германии, включая Celonis – первый немецкий технологический стартап стоимостью свыше 10 млрд долларов, и Flixbus, также оцененный в несколько миллиардов и управляющий автобусными перевозками в более чем 40 странах. Пятая часть всего венчурного капитала, привлекаемого в Германии, поступает в стартапы UnternehmerTUM.
Так что даже если миттельштанду, который до сих пор пользуется уважением в Германии, суждено исчезнуть под натиском новых правил игры в бизнесе, он способен многому научить тех, кто придет ему на смену. «Они в какой-то мере извлекают пользу из культуры миттельштанда, – говорит Герберт. – Если говорить о производстве в США, то это очень плохое место для промышленности – нет дисциплины, культуры, традиций. Китай делает невероятные вещи при очень низких затратах. Но качество и низкая стоимость производства в Германии остаются непревзойденными. До сих пор непревзойденными».
Хендрик Брандис начал заниматься парусным спортом в 4 года. К 45 годам он четыре раза выиграл чемпионат мира Rolex Swan 45 – важное событие в международном яхтенном календаре. «В парусных гонках можно выбирать консервативные стратегии, но они мешают крупным победам: не проигрываешь сильно, но и не выигрываешь сильно. В среднем это неуспешная стратегия, – говорит он. – Мне повезло ходить под парусом с профессионалами, которые хотят побеждать. Я тоже люблю соперничество и победы»[282].
Соревновательная жилка Хендрика и склонность к высокорисковым стратегиям с высокой отдачей сослужили ему хорошую службу в основной работе – он один из известных венчурных капиталистов Германии. Его фирма Earlybird была одним из 107 новых венчурных фондов, появившихся в Германии во время бума интернет-компаний конца 1990-х. Спустя 25 лет только три из них выжили, и Earlybird – крупнейший.
Хендрик объясняет долголетие своего фонда качеством, находящимся в противоречии с маниакальной сосредоточенностью миттельштанда – диверсификацией. «Нам удалось построить по-настоящему диверсифицированный технологический портфель в то время, когда все думали только о потребительском интернете, – говорит он. – Это очень помогло, когда в 2000 году интернет-пузырь начал лопаться».
Если в Германии и зарождается что-то вроде нового миттельштанда, то Хендрик входит в небольшую группу людей, играющих значительную роль в его создании. Earlybird, как следует из названия, – инвестор ранней стадии, крупнейший в своем роде в Европе. Он инвестирует в компании, когда они являются еще только зародышем идеи в уме начинающего предпринимателя. Фирма сделала первые инвестиции, которые помогли встать на ноги некоторым из самых амбициозных стартапов страны. В портфеле – Isar Aerospace (немецкий SpaceX), Aleph Alpha (немецкий OpenAI) и Lilium (производитель электрических самолетов).
Earlybird восполняет нехватку столь необходимого американского рискового капитала для компаний на ранней стадии, к которым традиционные инвесторы в консервативной бизнес-среде Германии даже не стали бы приближаться. «В Европе практически невозможно продать одну лишь мечту, а в Америке именно этого от тебя ждут, – говорит Дирк Радзински, основатель берлинского стартапа Xolo3d. – Там ждут, что ты будешь продавать то, что случится через 20 лет, а не через 2 года. В Европе все наоборот». Он добавляет: «Старая немецкая индустрия – это сверхконсерваторы, им комфортно, когда все уже готово, но вкладываться в разработку они не хотят, ждут до последнего»[283].
Однако было бы ошибкой объяснять все только этой всеобъемлющей культурной неприязнью к риску. Есть и другие факторы. Структурные различия в организации крупных финансовых институтов, таких как пенсионные фонды, по обе стороны Атлантики также оказывают косвенное влияние на объем средств, доступных для финансирования инноваций в этих регионах.
«Все очень просто, – говорит Йоханнес фон Борриес, основатель венчурного фонда UVC из Мюнхена. – В США крупнейшие инвесторы в венчурный капитал – это большие пенсионные фонды, такие как CalPERS, калифорнийский государственный пенсионный фонд. Они настолько велики, что даже если инвестируют 1–2 % в венчурный капитал, – это много денег»[284]. CalPERS, пенсионная система государственных служащих Калифорнии, располагает почти полутриллионом долларов активов. Только за первые шесть месяцев 2023 года этот пенсионный фонд вложил 4,5 млрд долларов в венчурные фонды – часть портфеля, которая тем не менее составила 15 % всего капитала, привлеченного американскими венчурными фирмами за этот период. «В Германии у нас нет таких пенсионных фондов. Почему? Потому что когда я делаю пенсионный взнос, он сразу же уходит на выплату чьей-то пенсии, так что нет накопленного капитала для инвестирования. Это огромные деньги, которых не хватает Германии, и в этом главная структурная проблема».
И хотя благодаря таким фирмам, как Earlybird, предприниматели теперь могут получить сотни тысяч и миллионы, что облегчает воплощение идей в жизнь, им все еще трудно привлечь сотни миллионов и миллиарды, необходимые для выхода на мировой уровень. Aleph Alpha – самый финансируемый ИИ-стартап Германии, но OpenAI привлек в 30 раз больше денег. Такое преимущество в капитале может оказаться решающим.
Хендрик, по образованию инженер аэрокосмической отрасли, набрался опыта в технологическом секторе в 1980-х, работая над Eurofighter – одним из самых амбициозных технологических проектов Европы прошлого века. Он воочию убедился: по качеству технических кадров континент играет на мировом уровне. «Технологии как по плотности, так и по качеству не уступают самым инновационным экосистемам мира – США и Китаю, – продолжает Хендрик. – Где у нас не получается создавать мировых лидеров, так это на стадии роста. Компании либо продаются международным игрокам, либо остаются недофинансированными и не могут проводить агрессивную глобальную стратегию роста».
Earlybird попытался стать примером международной экспансии, открыв в начале 2000-х офис в Пало-Альто для конкуренции с топовыми американскими венчурными фондами на их поле. Эксперимент провалился. «Мы глубоко недооценили сложность получения доступа к лучшим сделкам в США на очень насыщенном рынке», – говорит Хендрик. Венчурный бизнес – это закрытый бизнес. Важно не что ты знаешь, а кого знаешь. Лучшие сделки достаются небольшой группе наиболее связанных инвесторов. Посторонним трудно пробиться в эти закрытые круги. «Нужно быть очень удачливым, чтобы найти отличные возможности, потому что множество людей смотрели на них до тебя, и ты должен увидеть то, чего никто еще не заметил».
Неудачная экспансия в США натолкнула Хендрика на мысль, которая обеспечила компании дальнейшие успехи. Если доступ к закрытым кругам определяет успех в венчурной индустрии, то стратегия фирмы должна быть в расширении не туда, где эти сети уже сформированы и их трудно пробить, а туда, где они еще не сформировались. Создавая такие сети на новых рынках, Earlybird мог получить те же преимущества, которыми пользовались старые фирмы в Пало-Альто.
После провала в США фонд переключился с Запада на Восток и открыл офис в Стамбуле для поиска возможностей в Турции и Восточной Европе. Это оказалось удачным решением. В 2015 году восточный фонд Earlybird вложился в небольшой стартап DeskOver – два предпринимателя работали в обшарпанном здании в скромном районе Бухареста. DeskOver разрабатывал программное обеспечение для автоматизации бизнес-процессов и позже стал называться UiPath. В 2021 году компания вышла на Нью-Йоркскую биржу с оценкой 36 млрд долларов – рекордное первичное публичное размещение акций для европейской компании. Это был сказочный успех, особенно потому, что случился не в признанных технологических столицах Европы – Лондоне, Стокгольме или Париже, – а в румынской глубинке. Основатель Даниэль Динес вырос в бедности, годами жил на доллар в день и изучал программирование по старым учебникам, когда денег на компьютер еще не было.
Результаты стратегии Earlybird – покинуть регионы с высокой конкуренцией венчурных фондов ради забытых территорий – превзошли самые смелые ожидания фирмы. Earlybird стал первым внешним инвестором UiPath. Скромная инвестиция в 1 млн долларов за шесть лет принесла фонду свыше 2 млрд – доходность 220 000 %, величайшая ранняя венчурная ставка в европейской истории. Это также сделало фирму ведущим венчурным фондом в перспективном регионе. «Earlybird – безусловный лидер рынка ранних инвестиций в Восточной Европе», – говорит Хендрик[285].
Я спросил Хендрика, есть ли более глубокий смысл в успехе UiPath – что давний разрыв в технологических возможностях между США и Европой, источник беспокойства на континенте, теперь начинает сокращаться. Его ответ был взвешенным. «Хотел бы сказать, что он сужается, но думаю, это не так, – сказал он. – По-моему, США растут, Европа растет, но мы не растем быстрее. Думаю, разрыв остался таким же, каким был всегда». И добавил: «Мы пытаемся создать здесь глобальных чемпионов. Получится ли у нас? Посмотрим».
Самый распространенный образ Германии в мире – страна, производящая качественные товары. Ее часто ставят в пример другим индустриальным нациям как место, сумевшее сохранить производственную базу, когда глобализация разрушила промышленные центры в США и Великобритании.
На промышленность приходится почти четверть экономики Германии, и она обеспечивает работой до четверти рабочей силы – более чем в два раза больше, чем в Великобритании. В то время как американские компании типа Apple, Google и Nvidia почти ничего не производят в США, Mercedes, BMW, Audi и Volkswagen – гордость немецкого автопрома – сумели сохранить большую часть производственных мощностей дома[286].
Но даже могучий немецкий промышленный гигант не застрахован от ползучей деиндустриализации[287]. Его компании все больше испытывают двойное давление – цифровизации из США и низкозатратной конкуренции из Китая. Особенно это заметно в автомобильной промышленности, долгое время бывшей самым узнаваемым лицом немецкой индустрии за рубежом.
Немецкий автопром с трудом поспевает за технологически продвинутыми конкурентами в США и Китае. Tesla теперь стоит больше всех немецких автомобильных компаний, вместе взятых. BYD производит больше электромобилей, чем все немецкие автопроизводители. Вклад автомобильного сектора в экспорт страны практически не растет. Германия экспортировала в 2022 году столько же автомобилей, сколько еще в 1990-м.
Большая часть немецкой промышленности также устремляется в Китай. В 2023 году BASF, химический производитель, основанный в эпоху грюндерства в 1865 году, объявил об инвестициях 10 млрд долларов в самый передовой завод умного производства, который станет эталоном устойчивой индустрии. Но строить его будут не в Баварии или Гамбурге, а в Чжаньцзяне, в китайской провинции Гуандун. Это произошло всего через несколько месяцев после закрытия завода в родном Людвигсхафене, где потеряли работу 2600 человек.
«Мы все больше беспокоимся о внутреннем рынке, – сказал акционерам генеральный директор компании Мартин Брудермюллер, отметив, что в прошлом году компания потеряла в Германии 130 млн евро. – Прибыльность далека от нужного уровня».
Как остановить деиндустриализацию? Многие делают ставку на автоматизацию – она может сдержать отток инвестиций и рабочих мест за рубеж. Иностранная рабочая сила дешевая, но роботы дешевле. И они снижают зависимость страны от неустойчивых цепочек поставок и политически напряженных отношений за рубежом.
В Германии самая высокая плотность роботов на заводах среди западных стран. 371 промышленный робот на 10 тыс. работников – по этому показателю она уступает только Корее, Сингапуру и Японии, значительно опережая США и Китай. Правительство поощряет автоматизацию в рамках стратегии «Индустрия 4.0», чтобы вернуть производство в Германию.
Многие компании нового поколения в стране оседлали волну автоматизации. Celonis, первый немецкий технологический стартап, превысивший оценку в 10 млрд долларов, разрабатывает программное обеспечение, использующее роботизированную автоматизацию процессов (RPA) для выявления и автоматизации повторяющихся бизнес-задач.
«США немного отстают», – говорит Армин Шмидт, основатель робототехнического стартапа German Bionic из Аугсбурга[288].
German Bionic производит электрические экзоскелеты – роботизированные костюмы для усиления человеческой силы. Механическая экипировка, наделяющая сверхспособностями, была темой научной фантастики едва ли не с самого появления жанра[289]. Дин Мартин надел такой костюм в шпионском фильме «Сидящие в засаде» в 1967 году, а Сигурни Уивер – в «Чужих» в 1986-м. «Самый старый патент, который я нашел, датирован 1892 годом», – говорит мне Шмидт.
Умный силовой костюм German Bionic шестого поколения не превратит вас в Тони Старка, но это практичный инструмент для защиты спины. Устройство выглядит как рюкзак с жестким каркасом, крепящийся к плечам, бедрам и ногам. Работает как механическая мышца, увеличивая силу до 36 килограммов. Основное применение – снизить нагрузку на работников, весь день занимающихся тяжелым физическим трудом: заводских рабочих, грузчиков в аэропортах, медсестер в больницах. «Наша философия – расширить возможности людей, а не заменить их, потому что мы не считаем, что людей нужно заменять», – говорит Шмидт.
Наследие инженерного совершенства сделало Германию одним из центров робототехнической революции. Но надежды на то, что технология станет надежной защитой от глобализации, не совсем оправдались.
Недалеко от офиса German Bionic в Аугсбурге находится штаб-квартира, пожалуй, самого известного бренда в мировой робототехнической индустрии. Kuka, основанная в 1898 году, – один из четырех крупнейших производителей роботов в мире, это серьезный успех в отрасли, где доминируют азиатские игроки. Ее характерные оранжевые роботы – привычное зрелище на заводских площадках повсюду; SpaceX, BMW, Hyundai, Volvo – все используют роботов Kuka на сборочных линиях.
В 2016 году Kuka была выкуплена китайским конгломератом Midea Group из Шэньчжэня за 4,5 млрд евро. Нельзя не заметить иронию: Kuka считалась символом «Индустрии 4.0» – грандиозного плана обойти зарубежных конкурентов через автоматизацию. А затем зарубежный игрок просто купил эту же компанию. Раньше за границу уходили только немецкие рабочие места, теперь – целые компании.
Сделка вызвала политическую бурю в Германии, но мало что могло помешать ей состояться. Ни одна европейская компания не готова была предложить столько же, сколько щедрая Midea, а сделка не нарушала законов. Историю с Kuka теперь рассматривают как поворотный момент в отношении Германии к зарубежным поглощениям – регуляторы с тех пор ужесточили правила для иностранных покупок в стратегических секторах.
Почти десятилетие спустя после поглощения Kuka его отголоски все еще ощущаются в технологических кругах Германии, и эта тема часто поднималась в разговорах с их представителями. Меня не слишком удивляла позиция противников – я ожидал, что она будет преобладать, но удивился, обнаружив людей, которые поддерживали происходящее. Китай – большой рынок; если они не могут играть здесь, то мы не сможем играть там, они предлагают больше денег, чем кто-либо еще, что-то в этом роде. Одним словом, вопрос оказался спорным, причем противников было больше, чем сторонников.
Но в долгосрочной перспективе это поглощение может оказаться не таким уж важным. «В будущем производители роботов будут менее важны, поскольку их оборудование становится все более стандартизированным», – говорит Кристиан Пихник, основатель и генеральный директор робототехнической компании Wandelbots из Дрездена[290].
Робототехника переживает момент, похожий на эпоху персональных компьютеров. В мире около 4 млн действующих роботов, и почти все они установлены на производстве. Пихник считает, что нынешние темпы внедрения составляют менее 1 % от будущих возможностей, а количество неизбежно вырастет до миллиардов. Получится тот же резкий взлет, что мы видели с компьютерами, смартфонами и интернетом.
Подобно тому, как производители первых персональных компьютеров – IBM, Compaq, DEC – давно утратили былое величие или вовсе закрылись, а ранние компании, занимавшиеся созданием программного обеспечения, – Microsoft и Apple, – все еще процветают, так и в робототехнике, по мнению Пихника, повторится тот же сценарий. «Посмотрите на акции ABB за последние 20 лет – практически плоская линия», – говорит он.
Wandelbots создает универсальные операционные системы для роботов. Сейчас роботы разных производителей работают на собственном программном обеспечении. Wandelbots делает что-то вроде Windows или Android для роботов, что сделает всех роботов совместимыми и простыми в использовании.
Это грандиозная цель – стать Windows мира робототехники. Я спросил Пихника, есть ли у компании все необходимые преимущества для достижения этой цели. «Я бы сказал, это самая требовательная отрасль в мире, – ответил он. – И если вы способны полностью удовлетворить клиента здесь, вы преуспеете где угодно на планете». В Германии у него есть доступ к специалистам мирового уровня, и с финансированием проблем не было. Как же совместить его позитивный опыт с общественными обсуждениями, окрашенными тревогами о неопределенном положении Германии в индустриях будущего?
«Думаю, это особенность немецкого менталитета – постоянно жаловаться и видеть стакан наполовину пустым, а не полным», – сказал он. В мире есть всего несколько компаний, способных стать следующим большим прорывом в робототехническом программном обеспечении. И в этом соревновании то, что Wandelbots базируется в Германии, – однозначно преимущество. «Это гонка, – сказал мне Пихник, – и я не собираюсь довольствоваться вторым местом».