1

В 2005 году, когда Стив Джобс выступал со своей знаменитой напутственной речью перед выпускниками Стэнфорда, Ли Сяодун, студент бизнес-школы из Тяньцзиня, которому тогда было немногим больше двадцати, внимал с большим интересом, находясь среди слушателей[197]. Ли был одним из всего четырех китайских студентов, принятых на его программу MBA в Высшей школе бизнеса, где его однокурсники сочли его имя настолько непроизносимым, что он стал называть себя Форрестом, вдохновившись персонажем Тома Хэнкса из фильма «Форрест Гамп». Позже он отмечал, что отождествлял себя с ним, потому что «не всегда был самым умным или физически сильным среди сверстников, но обладал очень добрым сердцем»[198]. В то солнечное воскресное утро в Пало-Альто, когда Джобс призывал выпускников «оставаться голодными, оставаться безрассудными», Форрест согласно кивал. Когда церемония завершилась и толпа стала расходиться, молодой иностранный студент не мог отделаться от ощущения, что внутри него что-то изменилось. В течение нескольких месяцев он пересматривал эту речь снова и снова, по несколько раз в день. Одна фраза не переставала звучать в его сознании: «Вы не можете соединить точки, смотря вперед; вы можете соединить их, только оглядываясь в прошлое. Поэтому вам придется довериться тем точкам, которые вы как-нибудь свяжете в будущем».

После окончания учебы Ли поехал вслед за своей девушкой, ныне женой, которая также изучала менеджмент в Стэнфорде, в Сингапур, где она нашла работу в сфере финансов. До получения степени MBA Ли работал рекрутером для западных компаний в Шанхае, где традиционные карьерные пути, которым следовало большинство кандидатов, чьи резюме он просматривал, казались ему настолько невпечатляющими, что он не мог сосредоточиться от скуки и до поздней ночи проводил время за играми в интернет-кафе. Поэтому в качестве своего следующего шага он решил отказаться от корпоративной карьеры и начать собственное дело, основав игровую компанию GG. Она потерпела сокрушительное фиаско. Компания сделала ставку на однопользовательские игры именно в тот момент, когда индустрия двигалась в противоположном направлении – к более совместным многопользовательским форматам. Финансовый кризис 2008 года окончательно подорвал силы молодой компании, и стартап вскоре обанкротился. Первая попытка Ли стать предпринимателем провалилась, но он произвел такое сильное впечатление на своих инвесторов, среди которых был Тойво Аннус, соучредитель Skype, что они выделили ему еще миллион долларов для новой попытки. Так в 2009 году Ли вместе с двумя друзьями, также иммигрантами из Китая, основал новую компанию, которую они назвали Garena – сочетание слов global (глобальный) и arena (арена).

Garena быстро прошла три этапа развития. Сначала она появилась как онлайн-игровая платформа с функцией чата – своего рода социальная сеть для геймеров, где игроки могли играть и обмениваться колкостями, – и за первый год работы быстро набрала более миллиона пользователей. Популярность платформы привлекла внимание крупных издателей игр, таких как американская Riot Games, которая заключила с ней партнерство для распространения своего хитового проекта League of Legends в Юго-Восточной Азии. Tencent, крупнейшая в мире игровая компания, вскоре последовала этому примеру и приобрела 40 % акций компании Ли, обеспечив начинающему стартапу мощный финансовый импульс и мгновенную репутацию в игровом бизнесе. Так начался второй этап развития компании: дистрибьютор популярных игр из других стран в Юго-Восточную Азию. От игровой платформы Garena эволюционировала к дистрибьютору игр, а затем, на третьем этапе, стала полноценным разработчиком игр, когда в 2017 году выпустила Free Fire. Со своим дебютным проектом Форрест Ли добился невероятного успеха, создав глобальную сенсацию, которая изменила судьбу его малоизвестного стартапа, находившегося на периферии не только игрового, но и реального мира, и в конечном итоге трансформировала ландшафт всей интернет-экономики в Юго-Восточной Азии.

В течение двух лет после запуска Free Fire стала самой скачиваемой мобильной игрой в мире с более чем миллиардом установок, а в итоге возглавила рейтинги самых доходных мобильных игр в США. На пике популярности в нее ежедневно играли 150 млн человек, или примерно 2 % всего человечества, – это сопоставимо с населением всей России. Одна эта игра принесла более 4 млрд долларов дохода, почти вдвое больше, чем самый кассовый фильм всех времен. И это при том, что игра вышла на рынок с опозданием в крайне конкурентном жанре «королевская битва» – самом популярном игровом формате последнего десятилетия, где сотни игроков выступают в роли боевых персонажей (убийц, солдат, охотников, снайперов, зомби и других бойцов), сходящихся на одной карте, чтобы сражаться за выживание в стиле «Голодных игр». Free Fire потребовалось совсем немного времени, чтобы войти в тройку лучших игр этого формата наряду с такими хитами, как PUBG и Fortnite – гораздо более устоявшимися проектами, которые вместе принесли более 50 млрд долларов дохода (две игры, заработавшие больше денег, чем весь ВВП Иордании и Бахрейна) и могут похвастаться более чем миллиардом зарегистрированных пользователей. Free Fire удалось подорвать их доминирование благодаря созданию облегченной альтернативы с аналогичной игровой механикой, но оптимизированной для бюджетных мобильных телефонов, что сделало ее более удобным выбором для геймеров на развивающихся рынках. Так, пока PUBG и Fortnite продолжают лидировать в Северной Америке и Европе, где мобильная и интернет-инфраструктура легко справляется с требованиями ресурсоемких игр, Free Fire захватила рынок «королевских битв» в таких перспективных регионах, как Латинская Америка, Ближний Восток, Юго-Восточная Азия и Индия.

Денежный поток, созданный Free Fire, обеспечил средствами амбициозные планы Форреста Ли по освоению более широкой интернет-экономики в своем регионе. В 2015 году он вышел на рынок электронной коммерции, запустив Shopee – универсальный онлайн-магазин, представляющий собой гибрид Amazon и eBay в Юго-Восточной Азии, торговую площадку, где люди могут покупать товары друг у друга (как на eBay) и у компаний (как на Amazon). И здесь компания тоже вышла на уже переполненный рынок с опозданием, но затем быстро утвердилась в качестве лидера. Shopee является онлайн-магазином номер один в группе стран, известных как АСЕАН-6 (Индонезия, Малайзия, Таиланд, Вьетнам, Филиппины и Сингапур), и, безусловно, крупнейшей онлайн-площадкой в Юго-Восточной Азии – почти половина всей онлайн-торговли в регионе происходит на этой платформе. Достичь этого было непросто. Рынок электронной коммерции в Юго-Восточной Азии – самый быстрорастущий в мире, с жесткой конкуренцией между местными игроками, ведущими ожесточенную борьбу, часто при поддержке зарубежных инвесторов, в состязании, где практически нет никаких правил, за право доминировать на одном из пяти крупнейших рынков электронной коммерции в мире. Войны электронной коммерции в Юго-Восточной Азии иногда рассматриваются как внутренняя битва между китайскими технологическими гигантами, распространившаяся на более широкий регион: поддерживаемый Tencent Shopee противостоит Lazada, за которой стоит Alibaba, и TikTok Shop от ByteDance – тот самый TikTok, который произвел революцию в социальных сетях, теперь запустил свои алгоритмы в сферу онлайн-продаж. Покорив игровую индустрию и электронную коммерцию, Форрест Ли, не сбавляя темпа, плавно перешел в сферу финтеха с третьей компанией, SeaMoney, которая представляет собой своего рода PayPal для Юго-Восточной Азии – основу платежной инфраструктуры для электронной коммерции в регионе.

В 2017 году Ли объединил все три компании – Garena, Shopee и SeaMoney – под общим корпоративным брендом Sea (сокращение от Southeast Asia – Юго-Восточная Азия), что отражало масштабное присутствие компании далеко за пределами небольшого острова Сингапур, где она была основана. В том же году Sea впервые вышла на Нью-Йоркскую фондовую биржу, став первой технологической компанией из Юго-Восточной Азии, разместившейся на этой престижной площадке, и первой сингапурской технологической компанией-«единорогом», вышедшей на публичный рынок в США. Первичное размещение акций было только началом взлета Sea: а когда разразилась глобальная пандемия, ее финансовые показатели резко пошли вверх. Поскольку люди оставались дома, все три направления бизнеса – игры, онлайн-шоппинг и цифровые платежи – показали рекордный рост. Доверие инвесторов не знало границ, и к 2021 году Sea стала самой быстрорастущей компанией в мире, в определенный момент достигнув стоимости более 200 млрд долларов и войдя в список 100 самых дорогих компаний мира. В Сингапуре она была в своей собственной категории – самая ценная компания, когда-либо созданная этим небольшим островным государством, стоившая больше, чем три следующие по величине компании на фондовом рынке (все они – банки в стране, известной своим финансовым сектором) вместе взятые[199]. Форрест Ли прошел путь от предпринимателя-иммигранта, преодолевающего трудности, до самого богатого человека в Сингапуре, обойдя внушительную группу магнатов, включая Эдуардо Саверина, соучредителя Facebook, который давно обосновался на острове и теперь, на втором этапе своей карьеры, является крупным инвестором в бурно развивающейся технологической экосистеме Юго-Восточной Азии через свой венчурный фонд B Capital[200]. Растущий успех Sea также обогатил соучредителей Ли, оба из которых пополнили ряды миллиардеров, став новейшими членами клуба «безумно богатых азиатов».

В 2017 году, в день дебюта Sea на Нью-Йоркской фондовой бирже, Форрест Ли поднялся на подиум, чтобы ударить в колокол, отмечая важнейшее достижение компании. Окруженный командой высшего руководства и подбадриваемый толпой, собравшейся на торговой площадке внизу, он позвонил в колокол и поднял руку со сжатым кулаком. Прямо за его спиной на гигантском ЖК-экране был проецирован круглый логотип его новой публичной компании со словами «соединяя точки», выделенными под логотипом, – слова, составляющие официальный девиз фирмы, который неизменно присутствует везде, где появляется корпоративная символика. Это было отголоском той памятной речи в Стэнфорде много лет назад, когда Стив Джобс впервые вдохновил Ли Сяодуна, теперь известного как Форрест (в честь Форреста Гампа), верить, что точки каким-то образом соединятся в будущем, и всегда «оставаться голодными, оставаться безрассудными».

2

Вслед за первоначальным головокружительным успехом Sea вошла в период нестабильности[201]. По мере того как пандемия шла на спад, угасал и оптимизм инвесторов относительно того, что регион движется к ускоренной цифровой трансформации под руководством Sea. Компания переоценила свои возможности, выйдя на отдаленные рынки, и после дорогостоящего, но в конечном счете безрезультатного выхода на европейский рынок была вынуждена отступить на знакомую территорию. Она также оказалась втянутой в геополитическую напряженность между Индией и Китаем, и ее основной источник дохода, Free Fire, был запрещен в самой густонаселенной стране мира – ее крупнейшем рынке, поскольку компания воспринималась как продолжение Tencent и Китая в Южноазиатском регионе. Цена акций компании рухнула, в определенный момент потеряв более 90 % своей стоимости. Sea, после нескольких катастрофических лет, в последнее время находится на пути к восстановлению, с трудом возвращая позиции и достигнув капитализации более 60 млрд долларов, что по-прежнему с заметным отрывом делает ее крупнейшей интернет-компанией в Юго-Восточной Азии. В любой другой стране эта компания, даже в своем нынешнем уменьшенном виде, считалась бы феноменальным успехом – возможностью, которую инвесторы мечтают встретить хотя бы раз в жизни. Однако в Сингапуре ее часто по-прежнему изображают как рухнувшую империю, которая хотела слишком многого слишком быстро и не смогла удержать компанию на правильном пути. Но даже больше, чем масштаб, именно скорость, с которой она прошла через различные этапы своей короткой жизни, демонстрирует стремительную скорость перемен, ставшую нормой в некоторых частях Азии. Форрест Ли прошел путь от неудачливого предпринимателя до создателя игровой платформы, которая превратилась в дистрибьютора игр, затем в разработчика игр, потом в гиганта электронной коммерции, далее в платежную компанию и, наконец, в глобальную корпоративную империю и культурную силу, которая была главным спонсором бразильской национальной сборной по футболу и создателем виртуальных миров, где такие артисты, как Джастин Бибер, выпускали свои новые песни. После этого компания почти обанкротилась, а затем снова обрела значимость – и все это за 15 лет. Это показывает, как быстро меняется цифровой ландшафт в Юго-Восточной Азии и какую непропорционально большую роль играет крошечное островное государство Сингапур в этих переменах.

Как и на любую историю предпринимательского успеха, на Sea можно смотреть с двух точек зрения. Первая – видеть в ней историю людей с железной хваткой, преодолевающих трудности, чтобы добиться великих результатов. Вторая – рассматривать ее как следствие макроэкономических решений, принятых правительством. Можно провести прямую связь между конкретными мерами, предпринятыми правительством Сингапура, которое с 1980-х годов пытается заложить основы высокотехнологичной экономики, этой отечественной эпической сагой мирового масштаба, – историей, которую даже гораздо более крупным странам было трудно повторить. Центральным элементом этой стратегии были многолетние усилия Сингапура по привлечению высококвалифицированных иммигрантов. С момента основания страна полагалась на иммигрантов для расширения своего внутреннего кадрового потенциала, и нередко даже высокопоставленные государственные служащие и министры правительства рождались за пределами страны. Ли Куан Ю, основатель страны, писал, что семь из девяти членов его первого кабинета, сформированного в 1959 году, родились за границей. В ранние годы иностранцев, работающих на правительство, было так много, что один член кабинета сказал Ли полушутя, что его сделали премьер-министром только в качестве уступки местному населению – формальное назначение, призванное умиротворить коренных жителей. «Сингапурский пул талантов конечен и ограничен, – писал Ли в 1982 году. – Сингапур был подобен американскому космическому шаттлу. У него есть две ракеты, чтобы вывести его в космос. У нас есть мощная ракета сингапурского производства. Для того дополнительного импульса у нас была вторая ракета, собранная в Сингапуре, но с импортными компонентами. Мы должны приложить все усилия, чтобы сохранить эту вторую ракету»[202].

Все ключевые фигуры в Sea – это зарубежные специалисты, взращенные сингапурским правительством, которые оказались в стране благодаря давней стратегии привлечения талантов, распространившейся с государственных должностей на развитие частного сектора[203]. После бизнес-школы Форрест Ли переехал в Сингапур, а не в Китай (что было бы более логичным выбором для разработки игр, учитывая, что три из пяти самых кассовых игр всех времен созданы студиями, принадлежащими китайским компаниям), потому что его жена поступила в Стэнфорд по стипендии, предоставленной Temasek Holdings – сингапурским суверенным фондом, который в свою очередь обязал ее отработать шестилетний контракт в государственной компании. У Ли, который изначально не хотел переезжать, не было выбора, когда его будущий тесть заявил: «Если ты не поедешь в Сингапур, разговаривать не о чем». Два других соучредителя Ли, Дэвид Чен и Ганг Йе, также родившиеся в Китае, прибыли в Сингапур подростками сразу после окончания школы в рамках правительственной программы по привлечению иностранных студентов через стипендиальные программы, которая действует с 1990-х годов. Все четверо сейчас являются гражданами Сингапура.

Будучи небольшой страной, лишенной природных ресурсов, Сингапур для своего выживания во многом вынужден был полагаться на повышение качества человеческого капитала и – при необходимости – на его импорт из-за рубежа. Это ключевая сюжетная линия в его трансформации за одно поколение из одной из беднейших наций мира в то, что сегодня является одной из самых процветающих – второй самой богатой страной мира по показателям на душу населения после Люксембурга[204]. Экономический успех страны часто объясняют стремлением доказать свою состоятельность: Сингапур уникален среди национальных государств тем, что обрел независимость вопреки собственному желанию. Этот небольшой остров был частью Малайзии до 1965 года, когда малайзийский парламент единогласно проголосовал за его исключение из федерации – решение, рассматривавшееся как расово мотивированная мера со стороны малайского большинства страны отделить свой единственный регион с преобладанием этнических китайцев, чтобы сохранить расовый характер более широкого союза. И если в других бывших колониях независимость воспринималась как момент долгожданного освобождения, как рождение нации после десятилетий или даже столетий борьбы, то в Сингапуре все было с точностью до наоборот. В сцене, зернистые черно-белые кадры которой теперь стали частью национальной памяти, новость о независимости страны была объявлена Ли Куан Ю, которому тогда было всего 42 года, на телевизионной пресс-конференции, во время которой он расплакался, назвав это «мучительным моментом», поскольку всю жизнь верил в союз двух территорий. Образовавшаяся страна – остров размером в половину Лондона с населением менее 2 млн человек, большинство из которых жили в трущобах и нелегальных поселениях, без промышленности и значимых вооруженных сил, зажатая между гораздо более крупными враждебными государствами Малайзией и Индонезией – считалась нежизнеспособным национальным образованием, которое, скорее всего, будет захвачено и оккупировано более мощным соседом, как это уже делали японцы всего двумя десятилетиями ранее.

Что произошло дальше, теперь хорошо известно. Сингапур обогнал своих более благополучных соседей, открыв себя миру как точку входа в Азию. Иностранные компании, искавшие путь на крупнейший рынок мира, устремились в город-государство, где говорили по-английски, действовала надежная правовая система, поддерживалась стабильная политическая обстановка и проявлялась нулевая терпимость к коррупции – сочетание качеств, которое до сих пор редко встречается в регионе. Стремление страны с самого начала представить себя как надежного партнера для глобального бизнеса принесло свои плоды. Сингапур удерживает первое место в рейтинге легкости ведения бизнеса Economist Intelligence Unit в течение 15 лет подряд и часто возглавлял похожий рейтинг, ранее публиковавшийся Всемирным банком. По данным Совета по экономическому развитию Сингапура, эта благоприятная регуляторная среда привлекла 59 % мировых технологических транснациональных корпораций и 88 из 100 ведущих мировых технологических компаний, которые открыли свои представительства на территории страны, включая Amazon, Google, Microsoft, Meta, Alibaba, Tencent, ByteDance и сотни других технологических гигантов[205]. Таланты и ноу-хау, распространяющиеся из этих компаний, создали вокруг них динамичную экосистему стартапов. Многие из этих компаний сосредоточились в районе Ван-Норт (название отсылает к расположению страны на один градус севернее экватора) – районе, где находятся штаб-квартиры Sea Ltd и азиатско-тихоокеанского отделения Google. Здесь же расположен Block71 – фабричное здание, ставшее сердцем стартап-сцены Сингапура, которое играет для города-государства ту же роль, что и Station F для Парижа[206]. The Economist однажды назвал его «самой плотно упакованной предпринимательской экосистемой в мире и идеальным местом для изучения того, насколько далеко может зайти правительство в поддержке стартап-колоний»[207]. Ван-Норт стал одним из самых модных технологических районов во всей Азии, его часто сравнивают с Кингс-Кросс и Кендалл-сквер. Спроектированный архитектурным бюро Zaha Hadid Architects, район украшен блестящими стеклянными и изогнутыми металлическими конструкциями в зонах с названиями в духе научной фантастики, такими как Биополис, Медиаполис и Фьюжнополис, где в кафе работают роботы-бариста, а окружающая среда специально создана так, чтобы стереть границу между работой, жизнью и отдыхом.

Сингапур развил модель централизованного планирования под руководством сильного правительства, характерную для постколониального мира, дальше, чем большинство других стран, с почти всеобъемлющим присутствием государства практически во всех аспектах повседневной жизни – режимом управления, который часто характеризуют как мягкий авторитаризм или облегченная версия диктатуры. Этот бюрократический контроль глубоко проникает в жизнь граждан через правила, регулирующие все – от использования жвачки и кормления птиц до смыва в общественных туалетах, которые остаются частью законодательства страны и активно применяются даже сегодня. Государство имеет решающее слово во всем, от места жительства человека до того, кто живет по соседству с ним, путем введения строгих этнических квот для предотвращения формирования расовых анклавов и проектирования жилья таким образом, чтобы стимулировать социальное взаимодействие между этнически разнообразными соседями. Ли никогда не извинялся за эти явно нелиберальные черты, утверждая, что широкое присутствие государства было необходимо для создания «островка развитого мира в развивающемся регионе», отмечая: «Меня часто обвиняют во вмешательстве в частную жизнь граждан. Да если бы я этого не делал, мы бы не оказались там, где находимся сегодня. И я говорю без малейшего сожаления, что мы не были бы здесь, мы не добились бы экономического прогресса, если бы не вмешивались в очень личные вопросы – кто ваш сосед, как вы живете, какой шум вы производите, как вы плюете или какой язык используете. Мы решаем, как должно быть. Неважно, что думают люди»[208].

Эта тенденция к государственному управлению экономикой и всеобъемлющая роль государства в общественных делах нашла отражение и в подходе страны к построению технологической экономики. В большинстве стран стартап-экосистема формировалась независимо от государства или даже вопреки действиям властей. В Сингапуре же именно правительство берет на себя ведущую роль в осуществлении институциональных и культурных изменений, необходимых для создания среды, стимулирующей развитие предпринимательства, иногда сталкиваясь с нежеланием населения, которое по-прежнему отдает предпочтение стабильной работе в традиционных сферах[209]. Правительство практически с нуля создало индустрию венчурного капитала в 1999 году, учредив Фонд технопредпринимательских инноваций и выделив миллиард долларов для инвестирования в крупные зарубежные венчурные фонды в качестве ограниченного партнера, стремясь привлечь их внимание к этой маленькой стране, которая в то время находилась на периферии их интересов. Изучение внутренних механизмов работы ведущих фондов позволило правительству быстро накопить собственный опыт в венчурном инвестировании, и в результате связанные с правительством Сингапура венчурные фонды стали одними из первых инвесторов в таких региональных гигантов, как Alibaba и Baidu. Это раннее начало сделало Сингапур явным лидером на венчурном рынке Юго-Восточной Азии. Страна является второй по малочисленности после Брунея среди 11 стран Юго-Восточной Азии – сравните примерно 5 млн человек в Сингапуре с 270 млн в Индонезии или 115 млн на Филиппинах – и тем не менее под ее управлением находится больше активов частного и венчурного капитала, чем у всех остальных, вместе взятых.

Во многом такое стремление к увеличению числа стартапов продиктовано требованиями экономики. Рост Сингапура был впечатляющим, но также необычным в том, что он в значительной степени обеспечивался связанными с правительством корпорациями или иностранными транснациональными компаниями при относительно неразвитом внутреннем частном секторе за пределами финансовой сферы. Мало кто сможет назвать известную сингапурскую компанию, которая не является банком или финансовым институтом другого рода, – особенность, которая отличает Сингапур от других историй стремительного экономического взлета в Азии, таких как Китай и Корея, чей подъем в значительной степени был обеспечен их активным внутренним частным сектором и чьи компании, особенно в высокотехнологичной отрасли, известны во всем мире. Сингапур богаче обеих стран, но не создал ничего, подобного Tencent или Samsung; единственным заметным исключением является Creative Technologies – сейчас уже утративший позиции производитель колонок и звуковых систем, название которого было знакомо каждому, у кого в 1990-х годах был персональный компьютер. И хотя страна в целом воспринимается как технологически развитая нация (чего стоит только водопад Rain Vortex из стекла и стали стоимостью в миллиард долларов в аэропорту Чанги), местные компании не могут похвастаться большим количеством научных публикаций или патентных заявок – двумя основными показателями, используемыми для измерения инновационного потенциала, причем основной вклад в них вносят государственные университеты и иностранные транснациональные компании. «Этот перекос подчеркивает незначительный прогресс, достигнутый Сингапуром в развитии научно-исследовательского потенциала его местных фирм», – отмечается в недавней оценке экосистемы инноваций и предпринимательства страны, проведенной Всемирной организацией интеллектуальной собственности[210].

Именно этот дисбаланс правительство пытается устранить с помощью пакета инициатив, направленных на создание быстрорастущих технологических стартапов, которые являются движущей силой технологической конкуренции между США и Китаем. Привлечение лучших талантов – это лишь один элемент стратегии. Другой – массированные финансовые вливания. В стране существует множество государственных грантов для сингапурских предпринимателей, благодаря которым Сингапур стал одной из лучших в мире сред для финансирования предприятий на ранней стадии развития. Легкость доступа к финансированию была названа одной из ключевых причин, по которой Startup Genome поместил Сингапур на седьмое место в своем рейтинге лучших мест для создания компании. Правительство предлагает три основные финансовые схемы для компаний на различных стадиях развития. Программа Startup SG Founder предоставляет 5 долларов на каждый доллар, инвестированный начинающими предпринимателями для запуска своей компании, – грант, который, как я слышал, не так сложно получить, если человек связан с сингапурским университетом. Более зрелые компании, способные продемонстрировать прототип, могут воспользоваться инициативой SG Tech, предлагающей гранты до 380 000 долларов. А для готовых к выходу на рынок компаний, способных привлечь частный капитал, правительство соинвестирует в соотношении 7:3 до 6 млн долларов для компаний в сфере глубоких технологий (deep tech). Кроме того, существует множество других стимулов, таких как освобождение от налогов на первые 75 000 долларов, заработанные стартапом, что дополняет 17 %-ную ставку корпоративного налога, которая уже является одной из самых низких в мире.

Эти меры сделали правительство Сингапура одним из самых щедрых источников финансирования для технологических предпринимателей в мире. И если в других странах наиболее распространенной жалобой является недостаточное государственное финансирование новых компаний, то в Сингапуре говорят о его избытке, который привел к появлению особой категории грантозависимых предпринимателей – основателей, получающих грант за грантом и полностью зависимых от государственной поддержки. Согласно отчету Всемирного банка, 69 % базирующихся в Сингапуре стартапов получают выгоду от той или иной правительственной программы. «Многие компании, которые должны были бы закрыться, фактически могут получать незаслуженную поддержку от правительства», – отмечается в документе[211]. Исследование Национального университета Сингапура 2017 года показало, что сингапурские стартапы имеют более высокий коэффициент выживаемости по сравнению со стартапами в США и Великобритании, что непосвященному может показаться признаком того, что местные предприниматели успешнее в стартап-сфере, чем их зарубежные коллеги, но при более внимательном рассмотрении, вероятно, свидетельствует о том, что нежизнеспособные идеи искусственно поддерживаются дольше, чем нужно[212]. Это увеличивает время до неизбежного провала, что замедляет процесс, в котором предприниматели учатся на своих ошибках и возвращаются на рынок с новыми и лучшими идеями. Избыточное государственное финансирование также искажает оценку стоимости компаний и может иметь непреднамеренное последствие в виде снижения привлекательности для частных инвестиций.

Финансовая поддержка сингапурского правительства часто распространяется и на компании всего региона Юго-Восточной Азии. Это также продиктовано необходимостью. Даже если бы Сингапур приложил максимум усилий для поддержки каждого местного предпринимателя, город-государство просто слишком мал, чтобы добиться заметных результатов на глобальном уровне, поэтому он должен превратиться в центр для региональных компаний с глобальными амбициями. Если в прошлом Сингапур приобрел экономическую значимость, выступая в роли форпоста для западных транснациональных корпораций, стремящихся расширить свое присутствие в Азии, то следующий этап его роста основан на привлекательности для азиатских компаний, стремящихся завоевать зарубежные рынки. Участие страны в Grab проливает свет на ее будущую роль в развитии технологической экономики региона.

Grab стал детищем Энтони Тана и Тан Хуи Линг во время их обучения по программе MBA в Гарвардской школе бизнеса. Компания родилась, когда они приняли участие в конкурсе стартапов в HBS, где представили концепцию службы заказа поездок для Малайзии – страны, откуда они были родом. Их проект занял второе место, при этом один из судей заметил, что их домашний рынок – страна с населением 34 млн человек – слишком мал для того, чтобы такой сервис был жизнеспособным. Несмотря на это, они все же решили запустить компанию, вложив призовые 25 000 долларов, полученные за второе место, в качестве стартового капитала для создания MyTeksi, который в 2012 году в конечном итоге превратился в Grab – малайзийский аналог Uber. Компания быстро расширялась, но сталкивалась с трудностями в привлечении местных источников финансирования в крайне консервативной инвестиционной среде. Когда их заявка на грант в размере 10 млн долларов в Khazanah Nasional, суверенный фонд Малайзии, не была удовлетворена, сингапурский суверенный фонд Temasek сразу предложил инвестицию серии A в размере 10 млн долларов и убедил основателей перенести штаб-квартиру в свой город-государство в 2015 году.

Это решение оказалось удачным. Grab смог преодолеть сильное сопротивление конкурентов со стороны Uber, который не мог долго соперничать из-за ограниченного знания местных условий, и в конечном итоге американский гигант продал свой бизнес в регионе Grab, превратившись из конкурента в партнера: Uber взамен приобрел 27,5 % акций Grab, а его генеральный директор Дара Хосровшахи вошел в совет директоров сингапурского стартапа. Grab впоследствии стал крупнейшим технологическим стартапом в регионе, первым достигшим оценки в 10 млрд долларов, а когда он вышел через SPAC на Nasdaq в 2021 году с оценкой в 40 млрд долларов, это стало крупнейшим подобным выходом в истории не только Юго-Восточной Азии, но и всего мира. Для Малайзии Grab стал упущенной возможностью. Останься он в стране, он был бы самой ценной компанией, когда-либо созданной в любом секторе экономики. Вместо этого он стал еще одним примером того, как Сингапур превзошел своего гораздо более крупного соседа и бывшего соотечественника, который в недавней истории считал его ниже себя и исключил из состава федерации. С тех пор Grab расширил свою деятельность за пределы сервиса вызова такси, войдя в сферу доставки еды и платежей, став участником острой конкуренции суперприложений в Азиатском регионе. Громкий переезд этой компании в Сингапур превратил это небольшое государство в магнит для других азиатских компаний, стремящихся переместиться в более благоприятную для стартапов среду. Международные венчурные капиталисты, заинтересованные в инвестициях в такие страны, как Малайзия, Филиппины и Индонезия, привлеченные их крупными развивающимися рынками, но часто отпугиваемые хаотичной обстановкой, также более склонны финансировать основателей, если те готовы обслуживать свои домашние рынки дистанционно, из более знакомой и упорядоченной среды города-государства.

3

Grab и Sea схожи в том, что обе являются крупнейшими технологическими компаниями Сингапура, которые выросли до масштаба в десятки миллиардов долларов, освоив региональный рынок. Grab является крупнейшим сервисом вызова такси в регионе, работающим более чем в 700 городах, а Sea – крупнейший онлайн-магазин в шести соседних странах, где компания ведет деятельность. Их способность обслуживать растущий региональный рынок за пределами своей страны имеет решающее значение для их исключительного успеха. Именно поэтому будущее технологического сектора Сингапура зависит не только от того, что происходит на его собственной территории, но и все больше связано с перспективами развития всего региона. Внутренняя экономика Сингапура высокоразвита, но всегда будет серьезно ограничена небольшим размером страны. У него практически нет выбора, кроме как использовать свое положение в качестве плацдарма для выхода в более широкий регион, чтобы усилить свою экономическую и политическую значимость на международной арене. Почти все крупные стартапы, поддерживаемые GIC и Temasek – управляющей компанией суверенного фонда страны и государственной инвестиционной компанией, которые вместе управляют активами более чем на 1,7 трлн долларов, – имеют направленность, которую можно охарактеризовать прежде всего как региональную, а не местную или даже глобальную. Carousell – это мобильная площадка объявлений, Ninja Van – поставщик логистических решений, PropertyGuru – онлайн-платформа для покупки и аренды недвижимости. Все три компании базируются в Сингапуре. Все три стоят более миллиарда долларов. Все три получили государственное финансирование от двух основных инвестиционных подразделений Сингапура. И все три достигли значительного масштаба, в первую очередь обслуживая около десятка стран в ближайшем окружении.

Может показаться очевидным и даже естественным для компаний расти путем расширения в ближайшее окружение, однако на практике это редко работает. Территориальная близость редко означает легкий доступ к рынку, поскольку разные страны имеют свои языки, правовые системы и крайне неравномерное развитие качественной инфраструктуры, и все это усугубляется высокой вероятностью того, что отношения между соседями будут обременены застарелыми разногласиями. Большинство крупнейших историй успеха в технологической сфере создавались путем выхода на глобальный рынок с самого начала, часто минуя региональные и иногда даже свои внутренние рынки. Американские компании росли не за счет расширения в Южную Америку, европейским компаниям трудно было делать вид, что континент представляет собой единое пространство, а индийские компании слишком часто игнорируют региональный рынок, обслуживая преимущественно западных клиентов. В этом важном аспекте Юго-Восточная Азия отличается тем, что ее компании часто отдают приоритет региону – начинание, в котором многие из них добились относительного успеха по сравнению с другими географическими регионами. Это показывает, как группа стран, которые столь же разнообразны, если не более, чем страны в других частях света, и обременены собственным геополитическим багажом (наглядный пример – напряженные отношения Малайзии с Сингапуром), все же способны найти возможности сотрудничества.

Рассматриваемый регион, Юго-Восточная Азия, получил институциональное оформление в виде Ассоциации государств Юго-Восточной Азии, или АСЕАН, – объединения десяти стран-членов: Бруней, Камбоджа, Индонезия, Лаос, Малайзия, Мьянма, Филиппины, Таиланд, Вьетнам и Сингапур[213]. У группы есть секретариат, расположенный в Джакарте (Индонезия), и ее возглавляет председатель, пост которого ежегодно переходит от одной страны-члена к другой. Страны имеют мало общего, кроме географического положения. Самая крупная, Индонезия, насчитывает 280 млн человек; самая маленькая, Бруней, – менее полумиллиона. В самой богатой из них, Сингапуре, ВВП на душу населения составляет 83 000 долларов, тогда как у Мьянмы только около 1100 долларов. Религиозные различия также существенны: от преимущественно мусульманских Индонезии и Малайзии до преимущественно буддийских Таиланда и Камбоджи, а также Сингапура и Вьетнама, входящих в число наиболее религиозно разнообразных стран мира. Их политические системы также варьируются от полноценных демократий до гибридных режимов и авторитарных государств. В лингвистическом отношении это самый разнообразный регион в мире, где говорят более чем на 1200 различных языках, причем только в Индонезии насчитывается 800 различных языковых групп. И все же, несмотря на разделение по всем мыслимым признакам, АСЕАН, население которого превышает 660 млн человек (больше, чем в ЕС), добился значительных успехов на пути к экономической интеграции. Внутренние тарифы АСЕАН фактически равны нулю, а в 2020 году блок присоединился к Австралии, Китаю, Японии, Новой Зеландии и Южной Корее для создания Всестороннего регионального экономического партнерства (RCEP) – крупнейшей в мире зоны свободной торговли, которая охватывает треть населения мира и производит треть мирового экономического продукта. Это рассматривалось как значительная веха на пути к азиатской экономической интеграции, которая позволит компаниям региона беспрепятственно работать, несмотря на национальные границы.

Когда речь заходит о возвышении Азии, Китай и Индия привлекают к себе непропорционально большое внимание, но в последние годы АСЕАН тоже незаметно наращивает свою значимость. За последние два десятилетия этот регион стал третьим по темпам роста в мире после Китая и Индии с ежегодным ростом ВВП в 5 % – для сравнения: в США этот показатель составляет 2 %, а в Великобритании – 1,5 %[214]. Как единый блок АСЕАН представляет собой пятую по величине экономику в мире после США, Китая, Японии и Германии. Помимо этого долгосрочного роста, который продолжается десятилетиями, экономическое положение региона в последнее время также укрепилось благодаря торговой напряженности между США и Китаем. Поскольку и американские, и китайские компании стремятся перестроить свои цепочки поставок, уходя с материкового Китая (США – чтобы снизить свою зависимость от Китая, а китайские фирмы – чтобы обойти экспортные санкции, введенные США), АСЕАН стал популярной альтернативой.

Растущее соперничество между двумя крупнейшими экономиками мира привлекает в АСЕАН не только компании из этих двух стран, но и инвестиции из большей части остального мира, стремящиеся извлечь выгоду из стратегии «Китай плюс один» – широко используемого термина, обозначающего необходимость для компаний из разных отраслей диверсифицировать свою деятельность, не ограничиваясь только материковым Китаем[215]. Сингапур инвестирует более 60 млрд долларов во Вьетнам, причем Temasek, например, поддерживает VinFast – вьетнамского производителя электромобилей, у которого уже десятки тысяч электрокаров на дорогах. И все же, несмотря на такой уровень инвестиций, Сингапур не является крупнейшим иностранным инвестором Вьетнама – это звание принадлежит Южной Корее, которая инвестирует еще больше, причем только Samsung вложил 22 млрд долларов в развитие своих вьетнамских предприятий. Индонезия также развивает полную производственную цепочку для электромобилей. Она уже является крупным игроком в цепочке поставок для литий-ионных аккумуляторов, так как на нее приходится более 40 % мировых запасов никеля[216]. Все значимые игроки в сфере электромобилей инвестируют в Индонезию: Hyundai, LG, BYD, Volkswagen, CATL – все они вложили миллиарды в эту самую густонаселенную страну Юго-Восточной Азии.

Но важнее всего здесь полупроводники. АСЕАН является вторым по величине экспортером полупроводников в мире после Китая, на регион приходится 22,5 % мировых поставок. Особое внимание привлекает Малайзия. Страна была крупным игроком в этой отрасли на протяжении десятилетий; еще в 1970-х годах она экспортировала в США в три раза больше чипов, чем Тайвань, но в конечном итоге уступила Тайваню и Южной Корее, когда такие компании, как TSMC, Samsung и SK Hynix, трансформировали принципы работы всей отрасли. Однако по мере роста опасений относительно чрезмерной зависимости от Тайваня в поставках того, что быстро становится самым ценным ресурсом в мире, особенно в условиях постоянной угрозы вооруженного конфликта с материковым Китаем, Малайзия переживает новый подъем своей полупроводниковой промышленности. Особенно заметный рост внешнего интереса наблюдается в Пенанге – острове у северо-западного побережья Малайзии, который немного больше Сингапура. Это один из немногих регионов в мире с богатым наследием опыта в производстве полупроводников, история которого насчитывает более полувека. В Пенанг направился приток нового капитала – сейчас на этом небольшом острове представлены более 350 мультинациональных компаний, включая три из десяти ведущих полупроводниковых компаний мира: Intel, Broadcom и Micron. Финансовые вложения весьма существенны: только Intel инвестировал более 7 млрд долларов в строительство нового предприятия по упаковке и тестированию чипов в Пенанге.

Более широкий регион также привлекает внимание самых элитных игроков в индустрии микросхем. В декабре 2024 года Дженсен Хуанг, генеральный директор Nvidia, совершил громкий визит в Таиланд и Вьетнам, объявив об инвестициях в размере 250 млн долларов в центр исследований и разработок в области искусственного интеллекта в Ханое и выразив намерение сделать Вьетнам «вторым домом» для самой важной компании в сфере ИИ в мире[217]. Намерения серьезны. Nvidia также приобрела VinBrain – пятилетний ханойский стартап в области ИИ, который является частью того же конгломерата, что и VinFast. Это был второй визит Хуанга в регион за 12 месяцев. Тим Кук из Apple и Сатья Наделла из Microsoft также совершили громкие визиты в регион вслед за визитом Хуанга в 2024 году, каждый анонсировал пакет инвестиций, что рассматривалось как еще одно свидетельство растущей значимости АСЕАН для основного направления глобальной технологической индустрии[218].

4

Истоки АСЕАН уходят во времена холодной войны – изначально в 1960-х годах организация создавалась как единый фронт против коммунизма на восточных границах, однако со временем это сотрудничество в сфере безопасности трансформировалось в экономическое объединение. Это вселяет надежду в западные державы, которые снова проявляют интерес к нему, рассчитывая, что он сможет выполнить аналогичную роль перед лицом усиления Китая. «Ребалансировка» или «Поворот к Азии» был ключевой внешнеполитической инициативой первого срока президента Обамы, сигнализируя о смещении стратегических приоритетов США с Ближнего Востока и Европы к Индо-Тихоокеанскому региону – в 2009 году был назначен первый американский посол в АСЕАН, а в 2016 году был проведен первый саммит АСЕАН на американской земле. Однако в новую эру соперничества великих держав государства Юго-Восточной Азии сопротивляются призывам встать на чью-либо сторону, предпочитая оставаться идеологически гибкими и максимально развивать отношения с обеими сторонами, следуя стратегии, которую часто описывают как опору на США в вопросах безопасности и на Китай в вопросах экономического процветания[219].

Если американские компании расширяют свое присутствие в регионе, то же самое делают и китайские, и пока что в целом именно последние наращивают относительное влияние. В 2020 году АСЕАН обогнал США, став крупнейшим торговым партнером Китая. Ирония заключается в том, что, возможно, именно США непреднамеренно способствовали появлению этих более крепких экономических связей. В предыдущие годы западные компании размещали заказы у тайваньских фирм, которые затем отправляли компоненты в Китай для сборки, откуда готовые изделия поставлялись на рынки США и Европы, создавая тем самым треугольные торговые отношения. Но поскольку США теперь пытаются сократить объем прямых поставок из Китая, Юго-Восточная Азия была включена в эту цепочку в качестве буфера, что привело к созданию новой «четырехугольной» модели торговли. Компоненты, которые ранее направлялись прямо в США и Европу, теперь перенаправляются в Юго-Восточную Азию, чтобы «очистить» их от связей с Китаем, прежде чем они достигнут своих конечных пунктов назначения.

Согласно недавнему докладу МВФ «Изменение глобальных связей: новая холодная война?», усиливающееся экономическое расхождение между двумя крупнейшими экономиками мира привело к росту значимости «стран – связующих звеньев», которые «вступают, чтобы заполнить разрыв между соперничающими блоками»[220]. В докладе поднимается вопрос: действительно ли разрыв прямых связей между США и Китаем существенно снижает их взаимное влияние друг на друга, если импорт просто перенаправляется через третьи страны? Авторы приводят данные, показывающие, что сокращение торговых потоков между США и Китаем происходит параллельно с пропорциональным увеличением инвестиций из Китая в страны, выигрывающие от улучшения торговых связей с США. Таким образом, по сути, ничего не меняется. Разница лишь в том, что цепочки поставок удлиняются и, как следствие, становятся более уязвимыми и менее безопасными, что приводит к результату, противоположному целям санкционной политики. «Чем больше трансграничных потоков перенаправляется через „страны – связующие звенья“, тем менее эффективной может быть политика, ведущая к фрагментации, в достижении своих заявленных целей», – отмечается в докладе. Существует множество реальных доказательств того, что это происходит на практике. Ключевые игроки в цепочке поставок Apple, такие как Luxshare Precision Industry Co, AirPods Goertek Inc и Lens Technology, перебрались с материкового Китая во Вьетнам, чтобы обойти санкции в отношении продукции, произведенной в Китае. Таиланд стал опорным пунктом для китайских компаний, стремящихся поставлять свои электромобили на зарубежные рынки.

Однако было бы неверно полагать, что экономические связи Китая с АСЕАН углубились только из-за перенаправления торговых потоков. Присутствие китайских компаний в регионе включает в себя все виды деятельности – от развития телекоммуникационной инфраструктуры до продажи товаров, создания производственных мощностей, инвестирования в компании, приобретения стартапов и партнерства в совместных предприятиях[221]. Четыре из пяти самых популярных брендов смартфонов в Юго-Восточной Азии – китайские. Три ведущие торговые площадки электронной коммерции в каждой из шести крупнейших экономик АСЕАН либо полностью китайские (TikTok Shop), либо принадлежат китайцам (Lazada), либо основаны выходцами из Китая (Shopee). Семь из восьми самых дорогих технологических компаний в регионе – Lazada, Grab, Sea, Gojek, Bukalapak, Gojek и Tokopedia – получили существенные инвестиции от трех китайских компаний: Tencent, Alibaba и Didi Chuxing. Одна только Alibaba сделала крупные инвестиции на сумму более 100 млн долларов в различные компании – от Ninja Van, логистической компании из Сингапура, до DANA, платежной компании из Индонезии, и Mynt, еще одной финтех-компании с Филиппин. США успешно убедили страны от Швеции до Японии ограничить использование оборудования китайского производства в их телекоммуникационной инфраструктуре, однако эта кампания натолкнулась на серьезное противодействие в АСЕАН, где только Вьетнам поддержал запрет. В 2023 году представители США и ЕС направили письмо правительству Малайзии, предупреждая, что заключение контрактов с Huawei на развертывание сетей 5G может поставить под угрозу национальную безопасность страны, на что малайзийское правительство ответило, что не будет ограничивать китайское участие[222].

Китайские компании также проявляют все больший интерес к Сингапуру. Две из крупнейших технологических сделок по покупке активов в стране были совершены китайскими инвесторами: Lazada, второй по популярности маркетплейс в регионе, была быстро приобретена Alibaba, а Bigo Live, платформа для стриминга, – компанией YY. Однако помимо приобретений и инвестиций наибольшее внимание привлекает полномасштабный перенос китайских компаний с материка в Сингапур[223]. Самый яркий пример – Shein, который в какой-то момент оценивался более чем в 100 млрд долларов и в 2021 году был выведен из Нанкина и перерегистрирован в Сингапуре, где его основатель и генеральный директор Крис Сюй теперь является постоянным жителем. На своем сайте компания называет себя «глобальным онлайн-ритейлером моды и товаров для жизни со штаб-квартирой в Сингапуре» и не упоминает о своем происхождении из Нанкина. Чжан Имин, основатель ByteDance, также переехал в Сингапур, а самым известным бизнес-подразделением компании является TikTok, у которого сингапурский генеральный директор. Это лишь самые заметные примеры среди сотен китайских компаний, включая Nio (производителя электромобилей) и Hillhouse Capital (крупный фонд, известный ранними инвестициями в JD.com и Meituan), которые также сменили юрисдикцию. Одна из причин – желание выглядеть менее китайскими и тем самым обходить пристальное внимание западных институтов[224]. Другая – стремление дистанцироваться от собственного правительства, которое в последние годы усилило давление на крупные технологические компании внутри страны.

Сингапур также сталкивается с давлением со стороны западных партнеров, которые требуют ограничить рост китайских компаний на своей территории[225]. Крупнейшие телекоммуникационные операторы, Singtel и Antina, в частности, выбрали для строительства своей 5G-инфраструктуры Ericsson и Nokia, а не Huawei, хотя министр информационных и коммуникационных технологий Субраманиам Исваран в интервью отметил, что «никогда явно не исключали ни одного поставщика»[226]. Остается открытым вопрос, сможет ли Сингапур действительно сократить экономическое сотрудничество с Китаем в той степени, в какой этого иногда ожидают. Отношения между двумя странами гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд[227]. Ведь 75 % населения острова – этнические китайцы. Однако демографическое сходство не всегда означало хорошие отношения. Сингапур был одной из последних стран, признавших легитимность КНР, медля с установлением дипломатических отношений вплоть до 1990-х годов. Ли Куан Ю активно сопротивлялся попыткам представить Сингапур как «третий Китай» и во время первого визита в КНР в 1976 году настаивал на ведении официальных переговоров на английском языке, хотя свободно владел китайским. В свою очередь, китайские СМИ часто называли Ли «псом империализма» за его поддержку США в годы холодной войны – подобные обвинения звучали вплоть до начала нового тысячелетия. Со временем двусторонние отношения стали теплее, и Ли стал одним из немногих мировых лидеров, встречавшихся со всеми руководителями КНР – от Мао Цзэдуна до Си Цзиньпина. Особую симпатию он испытывал к Дэн Сяопину, называя его самым впечатляющим государственным деятелем, с которым ему довелось встретиться, и считал, что без него КНР ждала бы судьба бывшего Советского Союза. Если сначала Ли относился к китайским корням своей страны сдержанно, то позже стал открыто их принимать, отмечая, что между Китаем и Сингапуром «очень особые отношения» и добавляя: «Мы отличаемся друг от друга так же, как новозеландцы и австралийцы отличаются от британцев».

Китайские компании получили преимущества, выйдя на рынок Сингапура, но и сингапурские фирмы немало выиграли от присутствия в Китае[228]. Temasek и GIC инвестировали значительные суммы в десятки китайских компаний, таких как Alibaba, Tencent и BYD. По информации Министерства иностранных дел Сингапура, Китай стал крупнейшим торговым партнером Сингапура, а сам Сингапур – крупнейшим иностранным инвестором в Китае[229]. В 2024 году, во время визита премьер-министра Сингапура Ли Сяньлуна в Пекин, две страны объявили о переходе к новому уровню отношений – от «всестороннего кооперативного партнерства, развивающегося в ногу со временем» к гораздо более динамично звучащему «всестороннему высококачественному партнерству, ориентированному на будущее».

5

Сингапур добился значительных успехов в создании среды, благоприятной для стартапов, а еще больше – в том, чтобы стать привлекательным местом для зарубежных технологических компаний. Однако когда речь идет о наглядных примерах передового опыта внедрения новых технологий, Сингапур выделяется не столько частными компаниями, сколько своим государственным сектором. Город-государство часто рассматривается как образец того, как государство может использовать новые технологии для повышения эффективности внутренних процессов и предоставления общественных услуг. Сингапур регулярно занимает первые места в рейтинге «умных городов» Международного института управленческого развития (IDM), который оценивает, насколько эффективно города внедряют технологии в городскую инфраструктуру.

В большинстве стран внедрение новых технологий государственными органами ограничивается переводом рутинных административных процедур в электронный вид – так называемым электронным правительством. На практике это означает возможность, например, подавать важные документы онлайн или оплачивать государственные услуги, такие как транспорт и коммунальные счета, через мобильные сервисы. Подобные меры, как правило, рассматриваются скорее как частичные, фрагментарные улучшения, чем как качественный скачок в деятельности правительства. На устаревшие процессы просто накладывают цифровую оболочку, а «под капотом» все остается по-старому, без фундаментального переосмысления того, как эти задачи можно было бы выполнять эффективнее или вовсе устранить с помощью технологий. Кроме того, такие разрозненные проекты обычно реализуются в разных ведомствах: где-то появляется приложение, где-то – система автоматизации, но все это не складывается в единую, централизованно координируемую систему.

В Сингапуре к бизнесу относятся очень серьезно, но он все же играет скорее вспомогательную роль по сравнению с главной миссией города-государства – быть лабораторией эффективного государственного управления, всегда опережая других в определении того, каким должен быть современный город, своего рода воплощенная «Новая Атлантида». Здесь внедрение новых технологий осуществляется по комплексному принципу на уровне всего государства. В традициях «государства развития», активно направляющего социальные перемены и не стесняющегося глубоко вмешиваться в жизнь граждан, «доброжелательный большой брат» не оставляет модернизацию технологической базы общества на волю случая, считая технологическое обновление столь же важной задачей, как экономика или управление, и поэтому рассматривает это как законное и необходимое направление для прямого государственного вмешательства. Это означает все: от датчиков на улицах для мониторинга и управления трафиком в реальном времени до использования дронов для обследования районов с эпидемиями, от почти полного перевода взаимодействия с гражданами в онлайн до установки датчиков движения в социальном жилье для контроля состояния здоровья пожилых.

Стратегическую основу составляет инициатива «Умная нация», запущенная в 2014 году с целью «создать для сингапурцев более качественную, осмысленную и полноценную жизнь с помощью технологий»[230]. План, обновленный в 2024 году, предусматривает амбициозную цифровую трансформацию страны по трем направлениям: цифровое государство, цифровая экономика и цифровое общество. Это последняя из серии государственных программ, которые берут начало в 1980-х годах с первой национальной программы компьютеризации, нацеленной на быстрое внедрение новых технологий в работу госаппарата. Инициатива координируется централизованно – непосредственно под руководством аппарата премьер-министра – через объединяющую структуру Группа «Умная нация и цифровое правительство», в которую входят основные цифровые подразделения страны. Главные из них – Управление по вопросам умной нации и цифрового правительства, отвечающее за стратегическое планирование, и Агентство государственных технологий (GovTech) – исполнительное подразделение, своего рода Google внутри правительства, куда стремятся попасть лучшие технические специалисты Сингапура[231].

Параллель с Google здесь не случайна. GovTech функционирует совсем не как обычное государственное учреждение: его культура ближе к стартапу, а офис – с настольным футболом, большими ЖК-экранами и прочими современными деталями – полностью соответствует этому образу. В отличие от большинства стран, которые обычно поручают такие задачи внешним подрядчикам, Сингапур последовательно развивает собственные технические компетенции внутри агентства, где работает более тысячи разработчиков[232]. Поэтому, оценивая самые интересные технологические тренды в Сингапуре, важно обращать внимание не только на деятельность стартапов или крупных международных корпораций, работающих в стране, но и на проекты GovTech.

GovTech играет ключевую роль в реализации стратегических национальных проектов, которые лежат в основе инициативы «Умная нация». Самый известный из них – Singpass, национальная цифровая система идентификации, позволяющая гражданам получать доступ к более чем 2000 услуг 700 государственных и частных организаций. Через приложение доступны 94 % всех государственных сервисов – от подачи налоговой декларации и оформления паспорта до получения водительских прав, записи к врачу, оформления кредита и даже подачи заявки на социальное жилье. Более 4,5 млн человек, или 97 % всех, кто имеет право, пользуются Singpass, что делает ее одной из самых массовых цифровых идентификационных систем в мире. Среди других стратегических проектов – Платформа сенсоров «Умная нация», общенациональная сеть датчиков, которая внедряет интернет вещей в городские сервисы и позволяет отслеживать все: от утечек воды и качества воздуха до количества осадков и даже случаев возможного утопления в городских бассейнах.

GovTech также управляет платформой открытых данных data.gov.sg, где размещено более 5600 наборов данных от 71 государственного агентства – от экологического мониторинга и информации о дорожном движении в реальном времени до аналитики рынка недвижимости. Эти данные доступны всем желающим, которые могут использовать их для создания собственных сервисов – например, разрабатывать приложения на основе государственных геопространственных данных. Помимо собственных проектов, GovTech активно сотрудничает с другими государственными структурами и частными компаниями, крупнейший совместный проект – Virtual Singapore, трехмерная цифровая модель города-государства, первый цифровой двойник целой страны. Эта 3D-модель, построенная на основе актуальных топографических данных, используется для планирования – например, чтобы смоделировать, как строительство новых дорог и мостов повлияет на транспортные потоки, или чтобы виртуально оценить влияние новых районов на окружающую среду до начала строительства. Даже обычные граждане могут использовать этот инструмент, например, чтобы узнать, сколько солнечного света будет в их будущей квартире, прежде чем принять решение о покупке.

Сингапур постоянно перенимает лучшие мировые практики, внедряя самые удачные решения из других стран в свою повседневную работу. Несколько лет назад GovTech пригласило меня на мероприятие Digital Government Exchange (DGX) – форум для стран-лидеров в цифровизации государственного управления, участники которого занимаются обменом опытом. Одним утром нас повезли в порт Туас – мегапроект стоимостью 20 млрд долларов, открывшийся в 2022 году и который после завершения станет крупнейшим в мире полностью автоматизированным портом. На момент нашего визита на уже действующих участках почти не было видно рабочих: погрузка и разгрузка контейнеров происходила с помощью автоматизированных транспортных средств (AGV), и даже наземные перевозки выполнялись беспилотными машинами – всем этим управляли дистанционно из центра управления. В экономическом плане это один из ключевых проектов для Сингапура, учитывая его ведущую роль в мировой морской индустрии. Сингапур – второй по загруженности порт в мире по объему грузоперевозок: до 20 % всех контейнеров и половина мировых поставок нефти в мире проходят через его проливы.

6

Сингапур известен тем, что привлекает самых талантливых специалистов в государственный сектор, и GovTech не исключение. Власти стремятся нанимать в агентство профессионалов такого же уровня, которые могли бы работать в Facebook или Google, и даже предпринимают попытки переманивать специалистов из этих компаний. Ли Сянь Лун, бывший премьер-министр, часто ездил в Кремниевую долину, где встречался с сингапурцами, работающими в крупных технологических компаниях, чтобы убедить их вернуться и поработать в государственных структурах, наподобие GovTech. Тем, кто не был готов к такому шагу сразу, предлагали попробовать себя в госсекторе непродолжительное время – например, в рамках программы Smart Nation Fellowship, рассчитанной на срок от трех месяцев до года, чтобы талантливые сингапурцы могли поработать в государственных агентствах вроде GovTech. Эта программа служит отличной стартовой площадкой для вовлечения специалистов: кто-то после стажировки возвращается в частный сектор, кто-то решает остаться, и оба варианта выгодны для государства, ведь оба приносят свежие идеи в работу госструктур.

Власти Сингапура по-настоящему ценят технические таланты, и это касается даже руководящих должностей – что кажется само собой разумеющимся, но на самом деле это редкость. В большинстве государственных структур по всему миру преобладают специалисты с экономическим или юридическим, а не с научно-техническим образованием. В 2015 году тогдашний премьер-министр Ли Сянь Лун, обладатель диплома с отличием по математике и диплома по информатике из Кембриджа, опубликовал в Facebook решатель судоку, который сам написал на языке C; за сутки этот пост собрал 36 тыс. лайков и 12 тыс. репостов. Один из его министров, Вивиан Балакришнан, тут же переписал программу на JavaScript и выложил свою версию онлайн. Такая оперативность и увлеченность технологиями среди руководства государства – большая редкость в большинстве стран, и это сильное конкурентное преимущество Сингапура.

Но система испытывает давление. Хотя государству удалось собрать в своих структурах завидный кадровый резерв технических специалистов, с открытием в Сингапуре офисов все большего числа международных IT-компаний – например, OpenAI в 2024 году – госслужбе приходится всерьез бороться за своих людей. На DGX я спросил главу сингапурской госслужбы Лео Йипа, что для него главное в ежедневном управлении страной, и он ответил, что это вопрос удержания лучших сотрудников. Частные компании, особенно зарубежные, с удовольствием нанимают людей с опытом работы на государственной службе: такие специалисты обладают не только техническими знаниями, но и полезными связями, а бюджеты у этих компаний как будто безграничны. Впрочем, и у сингапурского правительства нет проблем с финансированием – его чиновники одни из самых высокооплачиваемых в мире. Но есть предел, выше которого зарплаты госслужащих начинают выглядеть неприлично. В итоге правительство оказалось в непростой ситуации: оно само добивалось прихода иностранных компаний, а теперь эти компании хотят переманивать его специалистов. Поэтому государству, не привыкшему к конкуренции – ведь Сингапур фактически однопартийное государство с относительно слабым частным сектором, – приходится искать нематериальные способы мотивации, чтобы удержать свои кадры в условиях растущей конкуренции с иностранными работодателями.

«Зарплата, конечно, имеет значение, но считать ее единственным и главным фактором – значит недооценивать ситуацию и в итоге вредить самому себе», – говорит Ли Хонъи, директор по продуктам открытого правительства в GovTech[233]. Ли получил два диплома Массачусетского технологического института и работал менеджером продукта в Google, прежде чем вернуться в Сингапур на госслужбу. Он учился в США по государственной стипендии, которая обязывала его вернуться и поработать на родине – такая схема давно стала важной стартовой площадкой для привлечения на государственную службу лучших специалистов. То, что начиналось как краткосрочная «командировка» в госслужбу перед возвращением в США, превратилось для Ли в более чем десятилетнюю карьеру в GovTech. По его словам, даже если бы в частном секторе он зарабатывал больше, денежная мотивация не может заменить того чувства осмысленности, которое он получает сейчас. «Если я, как человек, хорошо разбирающийся в компьютерах, спрашиваю себя, как я могу максимально эффективно сделать мир лучше, то самый лучший способ – это попытаться сделать правительства эффективнее и дать им технологические инструменты, начиная со своего собственного правительства, – говорит он. – Я работаю здесь не потому, что Сингапур больше других нуждается в помощи. Я знаю, что в мире есть страны, которым помощь нужна гораздо больше. Я делаю это именно в Сингапуре, потому что здесь – легкий режим. Несмотря на все сложности и нюансы работы на государство, добиться эффективности в сингапурском правительстве – это, по сути, самый простой уровень. А если ты справишься с этим, то сможешь помочь и другим».

Ли, которому еще нет сорока, глубоко связан с Сингапуром: его дед Ли Куан Ю основал страну, а отец Ли Сянь Лун 20 лет возглавлял правительство. Будущее Сингапура серьезно его волнует, и он считает, что сохранить достигнутое с трудом процветание без лучших кадров в госсекторе будет крайне сложно. «Меня возмущает, что мы как общество тратим наш главный ресурс – интеллект – на самые бессмысленные задачи, – говорит он. – По сути, самые умные люди заняты самыми глупыми проблемами». К этому он пришел, работая в Google, где даже самые мелкие проблемы разбирались с максимальной инженерной тщательностью, но все эти усилия не направлялись на действительно важные вопросы, такие как здравоохранение или образование. «У меня произошла переоценка взглядов, – говорит он. – Самым сильным потрясением стало то, что в Google даже над выбором оттенка синего для рекламы работают целые команды докторов наук, которые проводят сложные эксперименты, чтобы учесть все случайные факторы, все то, чему учат в университете, – как учитывать разнородность и переменные. Все это делается потому, что любая ошибка может стоить сотни миллионов долларов. Ты чувствуешь, что обладаешь всеми возможностями и ресурсами для решения даже самых мелких задач. Но если задуматься: даже если ты невероятно успешен – удвоил трафик и доходы от рекламы, в Кремниевой долине ты станешь звездой, а если объявить об этом на всю страну – что люди стали вдвое чаще пользоваться Google и кликать по рекламе – кому вообще до этого есть дело? Это помогло мне понять, что даже такой кажущийся грандиозным успех в реальном обществе не имеет большого значения, несмотря на все заработанные деньги».

В большинстве стран государство либо выступает сторонним наблюдателем, либо даже сознательно тормозит развитие технологического сектора, а в Сингапуре именно государство стало лидером в продвижении новых технологий – как для себя, так и для всей страны. Почему же нельзя взять этот опыт, когда инновации идут от государства, или просто эффективное госуправление – и реализовать его в других странах? Почему нельзя просто повторить то, что делает Сингапур? Этот вопрос возникает часто – почти так же часто, как и вопрос, почему в других странах не появляется свой аналог Кремниевой долины: неужели нельзя просто скопировать их подход? И ответ в обоих случаях одинаков: это сложно, потому что такие модели работают в уникальных условиях. Сингапурский пример сложно повторить, ведь у страны есть уникальное преимущество – единая система управления, где город и государство – это одно и то же, что делает управление гораздо проще. Сам факт, что Сингапур может позволить себе комплексную технологическую стратегию вроде «Умной нации», объясняется тем, что ему не приходится иметь дело с разветвленной бюрократической системой – здесь нет ни федерального, ни регионального, ни муниципального деления, что делает координацию политики намного проще. Сингапурские чиновники сами признают: даже они не знают, как можно было бы воспроизвести такую же степень горизонтальной и вертикальной интеграции на уровне Китая или Индии. Как заметил мне главный цифровой директор Лондона Тео Блэквелл, если говорить о шаблоне «умного города», который можно было бы применить везде, «Сингапур не в счет – это, по сути, читерство», ведь он может задействовать ресурсы и полномочия национального уровня для решения вопросов, которые в других странах относятся к ведению муниципалитетов. В других странах даже самые прогрессивные городские власти не могут контролировать валюту, фискальную и монетарную политику, торговлю и внешние отношения – то есть не могут задействовать макроэкономические рычаги для реализации даже самых мелких задач городского планирования, как это делает Сингапур. Так добился ли Сингапур успеха? Безусловно. Но является ли он универсальной моделью? Сложно сказать. Скорее, это источник вдохновения.