В 2010 году Бом Ким, на тот момент 32-летний студент первого курса Гарвардской школы бизнеса, связался с Мэтью Кристенсеном, другом, ранее работавшим с ним в Boston Consulting Group, чтобы узнать, не захочет ли тот инвестировать в его новый стартап. Кристенсен отнесся к этому без особого восторга[151]. Он уже вкладывал деньги в предыдущий проект Кима – журнал для выпускников Гарварда под названием «12038» (по почтовому индексу кампуса), который в своих рекламных материалах демонстрировал явное самодовольство, заявляя, что издание «будет показывать читателям мир через призму, которая им наиболее близка, – их собственную»[152]. Ким часто называл его «гарвардским Vanity Fair», и это издание было едва прикрытой попыткой монетизировать культуру самовосхваления элитных колледжей, публикуя легкие статьи о стиле жизни[153], например очаровательно-провокационное эссе о знакомствах под названием «Только вниз» (Nowhere to Go But Down)[154]. Проект начался довольно многообещающе: удалось привлечь 4 млн долларов, и вскоре его приобрели издатели The Atlantic. Однако ставка исключительно на тщеславие выпускников оказалась нежизнеспособной бизнес-моделью, и журнал обанкротился через два года после запуска.
Несмотря на это поражение, Ким, предыдущий предпринимательский опыт которого ограничивался только руководством студенческими журналами, в своем следующем проекте решил замахнуться на большее. У него возникла невероятная амбиция – вернуться в Южную Корею, страну, которую он покинул четверть века назад, когда ему было всего семь лет, чтобы запустить местный аналог Groupon – социального сервиса электронной коммерции, использующего коллективные покупки для получения более выгодных предложений для больших групп людей, который в то время стремительно завоевывал популярность в США. Кристенсен поначалу уговаривал друга сосредоточиться на учебе, но в конце концов уступил, и его фирма Rose Park Advisors, которой он управлял вместе со своим отцом, знаменитым профессором Гарвардской школы бизнеса Клейтоном Кристенсеном, наиболее известным как автор «Дилеммы инноватора» – книги, повлиявшей на Стива Джобса и ныне считающейся классикой менеджмента, – выписала чек для новой компании Кима, которую он назвал Coupang, объединив слова «купон» и «панг» – корейский звук, обозначающий крупный выигрыш.
Ким выбрал совсем не тот путь, который от него ожидали. Родившийся в Южной Корее и выросший в США, он формировался как личность, полностью погруженный в американскую культуру. В 13 лет он поступил в школу-интернат Академии Дирфилда в Массачусетсе, где добился успехов в борьбе и легкой атлетике, затем учился в Гарварде и был на пути к получению второй степени, когда привлекательность растущей Азии оказалась слишком сильной, чтобы устоять. Он бросил бизнес-школу всего через шесть месяцев, чтобы переехать в Сеул и заниматься полный рабочий день своим новым стартапом, отметив позже, что у него было «очень узкое окно, чтобы действительно создать что-то значимое»[155]. Это оказался непростой путь. Компании пришлось трижды полностью менять свою концепцию, прежде чем она нашла свое направление, превратившись из корейского аналога Groupon в корейский eBay, а затем в корейский Amazon. В 2012 году Ким вынужден был отменить выход компании на биржу за неделю до запланированного события, поскольку понял, что ему придется еще раз полностью перестроить бизнес, прежде чем у него появится шанс добиться успеха на публичном рынке.
То, что в свое время было самым трудным решением, с которым столкнулся Ким как генеральный директор, в ретроспективе оказалось лучшим решением, которое он когда-либо принял[156]. Когда Coupang впервые вышел на рынок, он был примерно тридцатым стартапом, пытающимся закрепиться на бурно развивающемся рынке электронной коммерции Кореи – пятом по величине в мире после Китая, США, Великобритании и Японии. С тех пор компания обошла всех конкурентов, став безусловно крупнейшим онлайн-ритейлером страны и войдя в десятку крупнейших в мире. Построенный по образу Amazon – ключевым сотрудникам вручают для ознакомления книгу The Everything Store, – корейский новичок превосходит свой американский образец в ряде важных отношений. Coupang управляет собственной логистикой, вместо того чтобы полагаться на часто ненадежную почтовую систему Кореи, и поэтому может доставлять товары клиентам быстрее, чем практически любая другая платформа электронной коммерции в мире. Покупатели, разместившие заказы до полуночи, могут получить свои посылки уже в 7 утра следующего дня, до того, как они уйдут на работу. Клиенты могут возвращать товары, просто оставив их за дверью, вместо того чтобы возиться с коробками и этикетками для обратной отправки. Эти удобства – настоящее благо для корейцев, привыкших к длинному рабочему дню в густонаселенных городах.
Компания, которую Ким нередко сравнивал с Монгольской империей и чья миссия заключается в том, чтобы заставить клиентов задаваться вопросом «Как я вообще жил без Coupang?», теперь повсеместно присутствует в Корее и обслуживает половину из 51-миллионного населения страны, при этом более двух третей всех корейцев живут в пределах десяти минут от логистического центра Coupang. Когда, наконец, со второй попытки в 2021 году компания вышла на публичный рынок на Нью-Йоркской фондовой бирже, она дебютировала с оценкой в 84 млрд долларов, что сделало ее крупнейшим размещением на фондовом рынке США в том году, крупнейшим выходом технологической компании на биржу после Uber и вторым по величине иностранным первичным размещением акций на Уолл-стрит после грандиозного дебюта Alibaba в 2014 году[157]. Rose Park Advisors, непубличная инвестиционная фирма, управляемая профессором Гарварда и его сыном, которая инвестировала в Coupang при его создании практически без ресурсов, на одном энтузиазме, увидела, как ее доля в компании в 5 % принесла более 4 млрд долларов прибыли. Это была мелочь по сравнению с результатом Бома Кима, который увидел, как его состояние выросло до более чем 10 млрд долларов, что сделало 42-летнего выпускника Гарварда и бывшего стажера The New Republic самым молодым миллиардером, добившимся всего самостоятельно, и третьим богатейшим человеком на всем Корейском полуострове[158].
Первичное размещение акций Coupang было по-настоящему международным предприятием. Одна из крупнейших компаний Азии, основанная предпринимателем, родившимся в Сеуле и выросшим в Новой Англии, с офисами в Тайване, Сингапуре, Индии и Китае, вышла на биржу в Нью-Йорке и в результате принесла миллиарды инвесторам на разных континентах – от BlackRock в США до SoftBank в Японии. То, что казалось естественным или даже неизбежным в 2021 году, было бы немыслимо всего несколько десятилетий назад, в 1978 году, когда родился Бом Ким. Тогда Корее едва хватало долларов для собственных нужд, не говоря уже о том, чтобы приносить огромные суммы в долларах инвесторам за рубежом. Страной правила репрессивная военная диктатура, которая, стремясь сдержать отток ценной иностранной валюты, не разрешала своим гражданам даже покидать пределы страны. Международные путешествия были фактически запрещены, а корейцам моложе 50 лет не разрешалось иметь паспорта. Туризм считался легкомысленной роскошью и в целом рассматривался как нечто недопустимое. Немногие счастливчики, которым разрешалось путешествовать, делали это только при особых обстоятельствах и только после прохождения утомительного бюрократического процесса, включавшего посещение антикоммунистических занятий и внесение в национальный банк значительной суммы денег в качестве залога. Семьям не разрешалось выезжать за границу вместе, и путешественники должны были доказать, что хотя бы некоторые из их близких родственников остаются дома. И даже после всего этого им выдавался проездной документ, который обычно был действителен только для одноразового использования. Эти ограничения были сняты только в 1989 году, после перехода страны к демократии. Но даже после этого в корейских аэропортах нередко можно было увидеть протестующих с плакатами, на которых было написано: «Прекратите ездить за границу, чтобы играть в гольф, тратить доллары и играть в азартные игры»[159]. Азартные игры считаются исключительно серьезным моральным проступком в корейском обществе, и даже сегодня корейским гражданам запрещено играть в них; закон применяется экстерриториально, что означает, что корейцы подчиняются законам своей страны об азартных играх независимо от того, в какой точке мира они находятся.
1970-е были не так давно. Microsoft и Apple уже выпустили свои первые продукты. The Rolling Stones были на пике популярности. Как и Saturday Night Live. Все они существуют до сих пор. И все же за этот короткий период, пока большая часть мира менялась постепенно, Южная Корея развивалась по экспоненте;[160] стремительно перейдя от авторитаризма к демократии, от среднего уровня доходов к высокому, от склонности к замкнутости и этноцентризму, как у ее северного соседа, к тому, чтобы стать одним из самых глобализированных мест на планете. Это пятый по величине в мире экспортер товаров, большинство из которых – высокотехнологичные продукты, такие как смартфоны Samsung, электромобили Hyundai и плоские экраны LG, а теперь все больше и культурный экспорт, включая хит Netflix «Игра в кальмара», получивший «Оскар» фильм «Паразиты», K-pop и игры-блокбастеры вроде PUBG. Страна, которая еще недавно ограничивала выезд своих граждан за границу, теперь имеет президента, который публикуется в журнале Foreign Affairs, позиционируя свою страну как глобальное ключевое государство (global pivotal state, или GPS)[161] – сознательно технологичное определение ее роли в мире, ставшее часто используемой аббревиатурой, призванной отразить внешнеполитические амбиции страны, которая больше не видит себя «креветкой среди китов»[162], а считает себя технологически развитой державой среднего уровня, способной заявить о своем присутствии на мировой арене. И все эти изменения произошли за период от рождения до зрелости одного человека – Бома Кима.
Эта трансформация выглядит еще более впечатляющей на фоне всей непродолжительной истории страны. Корея сформировалась как современное национальное государство после поражения Японии во Второй мировой войне. До этого весь Корейский полуостров 35 лет находился под жестокой японской оккупацией, которая поддерживалась ужасающей практикой подневольного труда и систематическим подавлением местной культуры. Корейцам запрещалось говорить на своем языке, и их принуждали принимать японские имена. Конец колониализма почти не принес немедленного облегчения страданий, поскольку регион резко переместился из имперской эпохи в период холодной войны и конфликта великих держав. В конце войны наступающая Красная армия заняла север, а армия США взяла под контроль юг, и Корейский полуостров, который на протяжении большей части своей истории был единым целым, был разделен по 38-й параллели северной широты. Разделение, задуманное как временное, стало постоянным, когда две соперничающие великие державы поддержали свои собственные правительства в соответствующих зонах: Корейскую Народно-Демократическую Республику (КНДР) на севере и Республику Корея на юге. Север, который в то время был сильнее и более развитым из двух, вскоре вторгся в соседнее государство. Юг оказался на грани полной капитуляции. В самый критический момент конфликта почти 95 % его территории, включая столицу Сеул, было захвачено вражескими войсками, которые вынудили южнокорейскую армию отступить на небольшой участок земли, известный как Пусанский периметр, на крайнем юго-востоке страны. Только после военного вмешательства ООН с силами, в состав которых входили военные из 21 страны, хотя основную нагрузку взяли на себя США, армия КНДР, поддерживаемая Советским Союзом и Китаем, была оттеснена за 38-ю параллель. Юг, вопреки всем ожиданиям, сохранил всю свою территорию, но это было слабым утешением после трехлетнего вооруженного конфликта, который привел к гуманитарной трагедии катастрофических масштабов[163]. Более миллиона южнокорейцев погибли, а половина городской инфраструктуры и промышленного потенциала страны была уничтожена. Республика Корея вышла из четырех десятилетий колониализма и войны одной из беднейших стран мира с уровнем жизни, сопоставимым с наиболее экономически неблагополучными регионами Африки к югу от Сахары, и даже ниже, чем в таких странах, как Гаити, Либерия и Йемен. Доход на душу населения в Северной Корее был в три раза выше, чем на Юге. Страна почти полностью зависела от иностранной помощи: три из каждых четырех долларов, потраченных правительством, поступали из-за рубежа. Средний кореец зарабатывал менее 100 долларов в год, и в первые годы нередко можно было увидеть голодающих людей, прочесывающих скалистые горы в поисках съедобных трав и растений.
Сегодня Южная Корея прочно входит в число развитых стран с уровнем жизни, сопоставимым с Италией или Испанией. Ее доход на душу населения превышает показатели страны, некогда ее колонизировавшей, – Японии, а производительность труда в три раза выше, чем в Китае. Это одна из десяти крупнейших экономик мира, член ОЭСР и «Большой двадцатки». Страна, которая еще при жизни одного поколения почти полностью зависела от зарубежной помощи, теперь входит в двадцатку крупнейших доноров иностранной помощи, выделяя на нее почти 4 млрд долларов в год, и в течение этого десятилетия должна войти в десятку крупнейших. Это удивительное превращение разоренной войной страны в экономическую, технологическую и теперь все более культурную державу, известное как «Чудо на реке Ханган», стало хрестоматийным примером национального развития, который изучают на экономических курсах по всему миру как одну из, к сожалению, немногих историй успеха бывшей бедной и колонизированной страны, совершившей переход от авторитаризма к демократии и от бедности к процветанию всего за одно поколение.
Экономическое чудо Кореи – результат последовательных усилий сменявших друг друга правительств. Но один человек оказал более значительное влияние на постколониальную историю страны, чем другие. Пак Чон Хи, высокопоставленный военный, захватил власть в результате бескровного переворота в 1961 году и правил страной с жестким авторитарным контролем в течение 18 лет подряд, пока не был убит собственным начальником разведки в 1979 году. Боевым кличем Пака был «Богатая страна, сильная армия» (부국강병) – лозунг, отражавший озабоченность молодой страны защитой от смертельной опасности со стороны северного соседа, который едва не уничтожил ее в самом начале. Военная хунта Пака принялась за реорганизацию экономики с помощью мер, которые впоследствии стали стандартной практикой в развивающемся мире: активное государственное вмешательство, направленное на ограничение импорта, стимулирование экспорта и развитие отечественной промышленности путем защиты ее от иностранной конкуренции.
Но тесные отношения режима с частным сектором страны, которые вывели Корею на путь мощного развития, начинались весьма непросто[164]. В первые годы Пак насильственно национализировал банки, собрал всех видных бизнесменов и заключил их в тюрьму, причем некоторых из них проводили по улицам в шутовских колпаках с плакатами, на которых было написано «Я коррумпированная свинья»[165]. Даже Ли Бён Чхоль, основатель Samsung и самый богатый человек страны, не избежал этой участи. Олигархам удалось выторговать свое освобождение, пообещав восстановить страну в обмен на государственную поддержку, при этом Бён Чхоль произнес свою знаменитую фразу о том, что «правительство и промышленность подобны мужу и жене». Этот союз способствовал росту чеболей – мощных промышленных конгломератов Южной Кореи, таких как Samsung, LG, Hyundai, Lotte и SK, которые до сих пор играют ключевую роль в ее экономике и являются лицом корпоративной Кореи за рубежом даже сегодня.
Чеболь – сочетание слова «чэ», означающего богатство или деньги, и «боль», означающего клан или клику, то есть буквально «денежный клан» – это уникальная для Кореи корпоративная структура. Эти обширные семейные корпорации[166] работают в нескольких не связанных между собой секторах – одна и та же компания может присутствовать в банковском деле, недвижимости, транспорте, электронике, гостиничном бизнесе, здравоохранении и десятках других отраслей – и были созданы при значительной государственной поддержке в виде субсидий, займов и налоговых льгот. Существует более 40 конгломератов, соответствующих этому описанию, но по-настоящему большим экономическим весом обладают лишь несколько: первая десятка владеет более чем четвертью всех деловых активов, а первая пятерка составляет более половины всей стоимости южнокорейского фондового рынка. Семейные династии, управляющие этими предприятиями, входят в число богатейших в мире и пользуются статусом знаменитостей в Корее, за их причудами следят с таким же энтузиазмом, как за выходками Илона Маска и Кайли Дженнер в США. Эти семьи сохранили и даже расширили свое влияние на государственные дела, даже когда значение других институтов, вроде всемогущих в прошлом военных, уменьшилось.
Чеболи имеют скромное происхождение, и многие из них начинали с продажи текстиля, фанеры и даже париков[167]. Это не шутка – у Южной Кореи долгая история доминирования на мировом рынке париков, и эта малоизвестная отрасль имела непропорционально большое значение в раннем развитии страны. В 1960-х годах парики были третьим по величине экспортным товаром страны, принося 10 % всей валютной выручки, при этом до трети париков, носимых в США, происходили из этой небольшой страны на Дальнем Востоке. Со временем эти конгломераты вошли в производственную сферу, тяжелую промышленность, а затем в электронику и высокие технологии, где они теперь играют в высшей мировой лиге. Hyundai, начинавший как небольшая строительная компания, сегодня является третьим по величине автопроизводителем в мире, а недавно стал вторым по популярности брендом электромобилей в США после Tesla, опередив старейшие автомобильные компании страны, такие как Ford и GM. Каждый десятый электромобиль, проданный в США, – это Hyundai. SK Hynix является ведущим мировым производителем чипов памяти с высокой пропускной способностью – важнейших компонентов графических процессоров Nvidia, которые составляют инфраструктурную основу практически всех основных приложений искусственного интеллекта. Эти чеболи, которые в своих ранних воплощениях работали в секторах, считавшихся слишком несерьезными, сегодня входят в число крупнейших компаний мира. 13 из 500 крупнейших мировых корпораций – корейские. Некоторые из них достигли масштаба, превышающего большинство национальных экономик. Совокупные доходы только 10 крупнейших чеболей превышают триллион долларов – больше, чем ВВП любой страны мира, за исключением двадцати крупнейших экономик. Именно эти семейные конгломераты стали двигателями впечатляющего восхождения Кореи, а журнал The Atlantic отмечает, что «без них Южная Корея выглядела бы скорее как развивающийся Вьетнам, чем развитая Япония – единственная другая азиатская страна, присоединившаяся к клубу „развитых“ экономик Организации экономического сотрудничества и развития»[168].
Несколько чеболей выросли до размеров крупнейших компаний мира, но даже среди этих гигантов один выделяется особенно. Группа Samsung, многочисленные дочерние компании которой имеют совокупную стоимость более полутриллиона долларов, по крайней мере в пять раз больше SK Hynix, своего ближайшего конкурента. Samsung входит в 15 крупнейших корпораций мира и является третьей по величине компанией в Азии после Aramco и TSMC. Для внешнего мира Samsung известен в основном электроникой и бытовой техникой: смартфонами, телевизорами, стиральными машинами и холодильниками. Но в Корее присутствие компании гораздо более масштабное, практически всеобъемлющее[169].
Samsung руководит более чем 80 различными направлениями бизнеса и занимается всем: от строительства дорог, кораблей и нефтяных вышек до владения больницами, тематическими парками и спортивными командами и даже управления целыми городами. Существует старая шутка о том, что в Корее можно прожить жизнь в мире Samsung от первого до последнего дня: человек может родиться в медицинском центре Samsung, вырасти в квартире Samsung, полностью оборудованной техникой Samsung и построенной строительной компанией Samsung, в городе, созданном с нуля Samsung, где он носит одежду бренда Samsung, учится в школе Samsung, а затем, поступив на обязательную военную службу, оказывается в танке производства Samsung, после службы идет работать в одну из сотен компаний Samsung, для поступления в которую ему, разумеется, пришлось сдать Глобальный тест способностей Samsung (GSAT), затем женится через брачное агентство Samsung, оказывается на пенсии в доме престарелых Samsung и в конечном итоге – в похоронном бюро Samsung. И все это делает вполне реальным мир, где никого не удивит реклама во время поминальной речи: «Сегодняшняя церемония прощания с тетей Марианной проводится при поддержке компании Samsung».
Ни одна другая частная компания в мире не имеет столь значительного влияния на внутреннюю экономику своей страны, как Samsung в Корее. Эта компания, которую Washington Post однажды назвала «всемогущим монолитом»[170], обеспечивает пятую часть всего экспорта и пятую часть всего ВВП Кореи, что особенно примечательно, учитывая, что Samsung, как и другие чеболи, не является полностью публичной компанией, а в своей основе остается семейным конгломератом, в котором потомки его основателя Ли Бён Чхоля принимают ключевые решения практически по всем важным вопросам. Присутствие Samsung в повседневной жизни настолько всеобъемлюще, что некоторые корейцы часто цинично называют свою страну «Республикой Samsung», и даже объективная оценка влияния компании на государственные дела показала бы, что ее влияние уступает только влиянию корейского правительства. Компания, которая в последние годы утратила благосклонность общественного мнения, на протяжении большей части своей истории воспринималась как нечто большее, чем просто бизнес, и отождествлялась с самой нацией, выступая главной сюжетной линией в превращении Кореи из разоренной войной страны в четвертую по величине экономику Азии.
Даже за пределами Кореи вряд ли найдется другая компания, способная сравниться с масштабом технических возможностей Samsung и глобальным размахом ее деятельности. Это компания, которая была ключевым участником консорциумов, построивших самое высокое здание в мире – Бурдж-Халифа в Дубае, а также второе по высоте здание – Мердека 118 в Куала-Лумпуре, и судно, которое на момент спуска на воду было крупнейшим в мире контейнеровозом – MSC Gülsün, зарегистрированным в Панаме, и атомную электростанцию Барака в ОАЭ – первую в арабском мире, обеспечивающую четверть всего электричества страны, а также Prelude FLNG – плавучую платформу для сжиженного природного газа, принадлежащую Shell и пришвартованную у побережья Западной Австралии, которая является крупнейшим плавучим объектом в мире, в шесть раз превосходящим размеры самого большого американского авианосца, – судно, способное вместить достаточно топлива, чтобы обогревать весь Лондон в течение недели, и достаточно прочное, чтобы выдержать циклон 5-й категории. При этом этот корпоративный гигант имеет весьма скромное происхождение.
Samsung (в буквальном переводе «три звезды» – раннее свидетельство глобальных амбиций компании) был основан в 1938 году, когда Корея все еще находилась под японским колониальным правлением, как небольшая торговая компания с капиталом всего в 25 долларов, которая продавала лапшу и сушеную рыбу. После обретения независимости компания расширилась в сферы сахара, текстиля, страхования и розничной торговли, и только в 1960-х годах впервые вышла на рынок электроники с запуском черно-белого телевизора. Основатель компании хотел построить ее по образу Mitsubishi, и в первые годы компания вела себя как традиционный японский дзайбацу, который навязывал жесткую военную дисциплину, а руководители беспрекословно выполняли указания. Таким образом, в своем первом воплощении, которое длилось более полувека, Samsung рассматривался не более чем производитель дешевых копий повседневной потребительской электроники – микроволновых печей, видеомагнитофонов, видеокамер, которые уже были представлены на западных рынках, а “Sam-suck” («Сам-отстой») было распространенным выражением среди тех, кто задумывался о покупке продукции компании.
Только в 1990-х годах, после смерти основателя компании, когда бразды правления перешли к новому поколению, репутация Samsung начала меняться. В 1993 году новый председатель, третий по старшинству сын основателя, Ли Кун Хи, совершил глобальное турне по разветвленной империи, которую он унаследовал, завершив поездку во Франкфурте, где собрал высшее руководство на трехдневное совещание. На нем он призвал менеджмент «поменять все, кроме жены и детей». Это событие, которое внутри Samsung стало известно как «Франкфуртская декларация», ознаменовало трансформацию компании из производителя второго эшелона с высоким объемом и низким качеством в законодателя высококлассного дизайна, который вскоре станет крупнейшей и самой могущественной компанией электроники в мире.
Нигде превосходство Samsung в сфере аппаратных решений не проявляется так отчетливо, как в том, что является, пожалуй, самой значительной и повсеместно используемой технологической платформой, запущенной за последнюю четверть века, – смартфонах. Это самый популярный в мире производитель смартфонов, опережающий Apple, Xiaomi и практически сотни других производителей мобильных телефонов на самом конкурентном рынке для любого технологического продукта в мире. Каждый четвертый пользователь смартфона использует Samsung. Доминирование компании в сегменте смартфонов еще более удивительно, учитывая тот факт, что это был единственный крупный производитель мобильных телефонов, который сумел выжить после тектонического сдвига, произошедшего в отрасли с появлением iPhone.
Samsung производит портативные устройства с 1980-х годов, и после десятилетий, проведенных в тени скандинавских и японских конкурентов, компании удалось прочно завоевать вторую позицию после Nokia – место, которое она занимала, когда Стив Джобс вышел на сцену Macworld в начале 2007 года, чтобы представить свое революционное устройство. И все же, несмотря на то что практически ни один из гигантов досмартфонной эры – Nokia, Ericsson, BlackBerry, Motorola – не смог сохранить свою значимость при смене технологических платформ, Samsung не только адаптировался, но и процветал, обогнав Apple менее чем за пять лет и заняв лидирующую позицию как самый продаваемый производитель смартфонов в мире. Wall Street Journal еще в 2013 году задавалась вопросом: «Не стал ли Samsung теперь привлекательнее, чем Apple?»[171] Тем самым компания стала редким исключением из «дилеммы инноватора» – термина, введенного Клейтоном Кристенсеном, профессором Гарвардской школы бизнеса, который был ранним инвестором в Coupang. Этот термин относится к устойчивой тенденции, когда доминирующий технологический пионер одной эпохи полностью упускает свой шанс при столкновении со следующей большой волной: Kodak и цифровая фотография, Blockbuster и потоковое видео, Intel и графические процессоры – примеры, которые приводятся чаще всего. Samsung повторил этот подвиг в категории за категорией: от телевизоров до аккумуляторов, полупроводников и чипов памяти.
Присутствие Samsung в бизнесе смартфонов значительно шире, чем можно судить по объемам продаж. Компания также является крупным поставщиком компонентов для своего основного конкурента, Apple, причем эти два гиганта вместе поставляют почти половину всех смартфонов, продаваемых в мире ежегодно. Отношения начались в 1983 году, когда 28-летний Стив Джобс встретился с Ли Бён Чхолем, чтобы приобрести чипы памяти для планшетного компьютера, который он планировал создать, – за целых двадцать семь лет до выпуска iPad. Это стало началом долгих и сложных отношений с южнокорейским гигантом, поставляющим полупроводники, чипы памяти и дисплеи для устройств Apple, что поставило Samsung в необычное и завидное положение – компания зарабатывает деньги не только когда продает собственный смартфон или планшет, но и когда его основной конкурент продает свое устройство. Это было напряженное сотрудничество между двумя технологическими гигантами, которых часто описывают как друзей-соперников, наиболее влиятельных игроков в давнем противостоянии между iOS и Android – главной битве в мире технологий. Компании часто подавали в суд друг на друга за нарушение патентов, одновременно со временем углубляя отношения, в результате которых Samsung стал крупнейшим поставщиком Apple, а Apple, в свою очередь, стала крупнейшим корпоративным клиентом Samsung.
Раньше считалось очевидным, что то, что хорошо для Samsung, хорошо для Кореи, а чеболи признавались главной движущей силой экономической трансформации страны. Но в последние десятилетия этот консенсус в значительной степени разрушился. Экономическая модель, ставшая источником послевоенного возрождения Кореи, теперь вызывает общественное недовольство из-за концентрации чрезмерной экономической власти в руках слишком малого числа корпораций. Критики утверждают, что десятая по величине экономика мира фактически превратилась в игровую площадку для горстки семей. Двое из трех корейцев полагают, что чеболи нуждаются в реформировании, а поддержка таких мер еще выше среди молодежи – трое из каждых четырех людей в возрасте 20 и 30 лет выступают за сдерживание ведущих конгломератов страны[172]. Формируется растущий консенсус: если политическая демократизация была последней крупной вехой в корейской истории, то следующим логическим шагом в эволюции общества должна стать экономическая демократизация.
Конгломераты имеют слишком большое влияние не только в экономике. Оно также распространяется на политику. Иногда это происходит очень открыто и законно, как в случае с Ли Мён Баком, бывшим генеральным директором инженерного подразделения Hyundai, который в 2008 году был избран президентом страны. Но тесная связь между правительством и промышленностью в основном развивается вдали от общественного внимания, в более теневых договоренностях[173]. До недавнего времени считалось вполне нормальным, когда политики просили у руководителей чеболей деньги в обмен на политические услуги. Корейская корпоративная история изобилует скандалами, в которых высокопоставленные фигуры чеболей замешаны во всевозможных экономических преступлениях – от уклонения от уплаты налогов до взяточничества и растраты. Большинство из них получают мягкие приговоры, а некоторые полностью избегают наказания. Суды издавна снисходительно относятся к руководителям чеболей, которых часто считают «слишком важными, чтобы посадить» (too big to jail) из-за опасений, что слишком суровое наказание может создать негативный «системный риск» для экономики. В вынесении приговоров за громкие финансовые преступления сформировался характерный паттерн, который часто называют «правилом трех-пяти», ставшим исключительной привилегией высокопоставленных фигур чеболей: виновного руководителя приговаривают к трем годам заключения, а затем откладывают исполнение приговора на пять лет, впоследствии смягчая его до такой степени, что те вообще не отбывают тюремное заключение.
Ли Кун Хи, бывший председатель Samsung и сын основателя конгломерата, автор знаменитой Франкфуртской декларации, изменившей направление развития компании, был осужден дважды – один раз за взяточничество и один раз за уклонение от уплаты налогов, – но в обоих случаях получил помилование. Один из этих случаев также затронул Ли Мён Бака, бывшего руководителя Hyundai, которого обвинили в получении 6 млн долларов от председателя Samsung в обмен на помилование. Бывшему президенту был назначен пятнадцатилетний тюремный срок, но и он в конечном итоге был помилован. Этот случай рассматривался как яркий пример того, насколько глубоко укоренилось влияние чеболей в корейском обществе, где и тот, кто дает взятку, и тот, кто ее получает, тот, кто предлагает помилование, и тот, кто его получает, – все занимают заметное место в системе чеболей.
Негодование по поводу растущего влияния горстки компаний, тлевшее десятилетиями, вылилось в полноценный общественный кризис в 2016 году, когда преемница Ли Мён Бака на посту президента, Пак Кын Хе, также была уличена в неподобающих финансовых отношениях с чеболями. Избрание Пак Кын Хе, дочери Пак Чон Хи – военного диктатора, считающегося отцом современной Кореи, – рассматривалось как важная политическая веха для страны, которая в очередном стремительном достижении своей непродолжительной истории сумела избрать женщину-лидера всего через 25 лет после перехода к представительной демократии – успех, которого не смогли добиться гораздо более зрелые демократические государства. Но ликование было недолгим. Пак была свергнута в результате скандала, напоминающего фэнтезийный сюжет Толкиена, когда выяснилось, что ею фактически управляла ее духовный советник Чхве Сун Силь – женщина, не занимавшая никакой официальной государственной должности, но тем не менее получившая доступ к некоторым президентским полномочиям. Советница унаследовала свою власть над президентом от своего отца – шамана, основавшего религиозный культ «Церковь будущей жизни» и провозгласившего себя «Буддой будущего». Посольство США в Сеуле однажды охарактеризовало его в секретной депеше как «корейского Распутина», имевшего «полный контроль над телом и душой Пак в годы ее становления». Он впервые вступил в контакт с будущим президентом, когда она была еще молодой женщиной, утверждая, что видит призрак ее покойной матери – бывшей первой леди, погибшей в 1974 году от пули, предназначавшейся ее мужу, – которая просила его помочь ее ребенку. Вскоре он стал наставником молодой Пак, положив начало длившимся десятилетия отношениям, в которых шаман, а затем его дочь передавали послания из загробного мира наследнице самой значимой фигуры в современной корейской истории, которая сама впоследствии стала первой женщиной, занявшей высший политический пост страны.
Неудивительно, что в деле фигурировали большие деньги. Выяснилось, что советница Чхве Сун Силь занималась вымогательством и получила более 60 млн долларов от чеболей, переводя эти деньги в свои фонды. В этом также был замешан Samsung. Конгломерат передал более 35 млн долларов некоммерческим организациям Чхве и сделал другие пожертвования, включая лошадь стоимостью в миллион долларов по кличке Витана V, подаренную ее дочери-наезднице, проживавшей в Европе. Прокуроры утверждали, что пожертвования были сделаны для устранения регуляторных препятствий при планируемом слиянии двух бизнес-подразделений Samsung – версия, которую компания оспаривает, представляя себя пострадавшей стороной в схеме шантажа Чхве Сун Силь. Эти разоблачения спровоцировали массовые демонстрации, в которых приняли участие 16 млн человек – почти треть населения страны. На протяжении 12 недель по субботам люди выходили на улицы, требуя отставки президента. Протесты, крупнейшие в корейской истории, получили название «Революция свечей» и в конечном итоге вынудили Пак Кын Хе покинуть свой пост, после чего ей был объявлен импичмент и она была приговорена к 24 годам тюремного заключения. Ли Чжэ Ён, фактический глава Samsung, также был приговорен к пяти годам лишения свободы. Оба были помилованы до отбытия полного срока наказания.
Критики утверждают, что культура безнаказанности для власть имущих фактически создала двухуровневое общество, в котором к чеболям и их окружению применяются одни правила, а ко всем остальным – другие[174]. Напоминания об этом социальном расслоении проявляются не только в форме откровенных преступлений, но и часто в виде скандалов с участием высокопоставленных бизнесменов, демонстрирующих недопустимое поведение. Это происходит настолько часто, что в корейском языке появился специальный термин – «габджиль» (갑질), означающий злоупотребление властным положением. Самый нашумевший инцидент произошел в 2014 году, когда 40-летняя Хизер Чо, наследница крупного чеболя Hanjin Group, летела первым классом из Нью-Йорка в Сеул рейсом Korean Air – авиакомпании, принадлежащей ее семье. Бортпроводник подал ей орехи макадамия в пакете, а не на тарелке, как она предпочитала. Разъяренная этой дерзостью, она, по словам очевидцев, «рычала как дикий зверь», заставила стюарда встать на колени и просить прощения, неоднократно ударяя его по костяшкам пальцев своим планшетом. Затем она распорядилась вернуть самолет, уже выруливавший на взлетную полосу, обратно к терминалу, чтобы высадить провинившегося члена экипажа. Этот эпизод, вошедший в историю как «скандал из-за орехов», вызвал общенациональное возмущение и привел к уголовному преследованию Хизер Чо, получившей приговор в один год тюремного заключения. Она вышла на свободу через пять месяцев. Другие громкие проявления «габджиль» включали случай, когда владелец чеболя напал на охранника, пытавшегося закрыть ресторан до того, как бизнесмен закончил обедать, и еще случай, когда предприниматель похитил молодых людей, подравшихся в баре с его сыном.
Корейцы, возможно, были бы более склонны закрывать глаза на эти выходки, если бы считали, что чеболи выполняют свое первоначальное обещание – обеспечивать высокие бизнес-показатели и создавать богатство, которое, в свою очередь, служило бы прочной экономической основой для всеобщего процветания. Но и этот нарратив разрушается. Экономический вклад этих конгломератов, который был неоспорим в первые полвека после обретения независимости, теперь многими рассматривается как чистый убыток[175]. Переломный момент наступил во время Азиатского финансового кризиса 1997 года – самого травматичного опыта, который страна пережила со времен Корейской войны, – когда ее валюта потеряла более 75 % своей стоимости по отношению к доллару. Правительству пришлось пойти на поклон к Международному валютному фонду – унизительный опыт для страны, которая в годы, предшествовавшие кризису, во всем мире считалась примером впечатляющего экономического успеха и сама начала считать себя полноправным членом богатого мира. МВФ предложил пакет финансовой помощи в размере 58 млрд долларов – крупнейший в истории. Заем спас страну от немедленной экономической катастрофы, но не без серьезных психологических травм. Чтобы собрать средства для погашения долга, правительство обратилось к обычным корейцам с призывом добровольно пожертвовать свои сбережения, и те откликнулись с таким патриотизмом, который редко можно увидеть где-либо в мире в мирное время. Почти 3,5 млн человек, или четверть населения страны, выстроились в очередь у пунктов сбора, чтобы сдать домашнее золото: кольца, ожерелья и всевозможные украшения[176]. Ли Чон Бом, звезда бейсбола, сдал все трофеи и медали, которые он завоевал за свою карьеру. За два месяца было собрано 226 тонн золота стоимостью более 2,2 млрд долларов, которое было расплавлено и отправлено в МВФ.
Причины кризиса были сложными, но многие согласны с тем, что он был частично вызван снижением конкурентоспособности корейской промышленности, которая десятилетиями расширялась за счет стабильного притока дешевых кредитов, гарантированных тесными связями с правительством, предпочитавшим удобные отношения прагматичной оценке кредитоспособности и рисков[177]. Чеболи, считая себя слишком крупными, чтобы обанкротиться, и уверенные, что государство всегда придет на помощь, набрали опасные объемы долгов, большая часть которых была номинирована в долларах и выдана иностранными кредиторами. После обвала национальной валюты многие компании, развивавшиеся за счет заемных средств, оказались не в состоянии выполнять свои финансовые обязательства и разорились. Среди них оказался Daewoo, второй по величине чеболь страны, чье банкротство с дырой в бюджете в 50 млрд долларов стало крупнейшим в мировой истории до краха Enron в 2001 году. Корея в конечном итоге полностью расплатилась со своими международными кредиторами на три года раньше графика и возобновила свой головокружительный взлет. Но для этого потребовалось пережить много боли и принести коллективные жертвы[178]. Страна вышла из кризиса, но при этом вынесла несколько тяжелых уроков, главным из которых была необходимость пересмотреть отношения с чеболями: бизнес-группы, которые до сих пор считались бесспорными чемпионами экономики, отныне все чаще будут восприниматься как ее главные антигерои[179].
Чеболей обвиняли не только в том, что они причастны к Азиатскому финансовому кризису, но и в том, что эти монополии препятствовали выходу на ведущие позиции нового поколения компаний, которые могли бы поставить экономику на более диверсифицированную и стабильную основу. «В старой экономике вы должны были быть поставщиком Samsung или работать на Samsung – это было очень важно, – рассказал мне Джимми Ким, соучредитель сеульского стартап-инкубатора SparkLabs. – Вы первый поставщик, второй поставщик, третий поставщик – вы в этой экосистеме, так вы выживаете»[180]. Азиатский финансовый кризис спровоцировал серьезное переосмысление принципов организации экономики и привел к волне изменений в сложившемся политическом порядке страны. Национальные выборы, прошедшие вскоре после кризиса в 1997 году, ознаменовали первый случай в постколониальной истории Кореи, когда кандидат от оппозиции выиграл президентские выборы с мирным переходом власти от правящей партии к оппозиции. В своей инаугурационной речи новый президент Ким Дэ Чжун прямо указал на власть конгломератов, отметив, что кризис «не произошел бы, если бы политические, экономические и финансовые лидеры этой страны не были запятнаны сговором между политикой и бизнесом»[181]. Его ответ на кризис был конкретным и прогрессивным для того времени: государственная поддержка нового поколения венчурных компаний. «Компании с венчурной поддержкой – это цветок нового века», – отметил он в своей инаугурационной речи, добавив, что «мы решительно будем проводить политику, направленную на то, чтобы сделать нашу страну сильной в передовых технологиях».
Время этого сдвига в экономических приоритетах было благоприятным, так как совпало с расцветом интернета и появлением крупных платформ[182]. Правительство разглядело шанс для построения новой цифровой экономики, независимой от контроля чеболей. Оно выделило средства для новых компаний, и в течение трех лет до трети венчурного финансирования поступало напрямую из государственных источников. Кроме того, правительство предлагало новым стартапам займы по ставкам ниже рыночных и смягчило требования для листинга на Kosdaq, корейском аналоге Nasdaq, что облегчило новым компаниям привлечение капитала с публичных рынков. Одновременно были введены ограничения для чеболей, препятствующие их чрезмерному проникновению в новые секторы, – они могли инвестировать в новые предприятия, но владеть не более чем 30 % бизнеса, и то при условии, что они не являлись крупнейшим акционером.
Росту новых компаний после Азиатского финансового кризиса также способствовал невиданный ранее массовый уход талантливых сотрудников из старых конгломератов. До кризиса между чеболями и их сотрудниками существовал неформальный общественный договор о пожизненном трудоустройстве. Однако в условиях беспрецедентного финансового давления на конгломераты это соглашение перестало действовать: тысячи сотрудников были уволены, а многие ушли по собственному желанию – ситуация, ранее невообразимая для Кореи. Эта миграция талантов оказалась благотворной для корейской экономики, поскольку некоторые из них стали источником для нового поколения корейского предпринимательства. Ким Бом Су и Ли Хэ Джин, подружившиеся во время работы в Samsung, оба ушли, чтобы развивать собственный интернет-бизнес, который они в конечном итоге объединили, создав крупнейший интернет-портал Кореи. Однако их отношения переросли в соперничество, и они разошлись, став конкурентами. Ли Хэ Джин возглавил Naver – поисковую систему, ставшую корейским аналогом Google, а Ким Бом Су – Kakao, который начинался как сервис обмена сообщениями, своего рода корейский WhatsApp, а позже эволюционировал в универсальное приложение. Стоимость обеих компаний выросла до десятков миллиардов долларов, и к 2021 году они вошли в пятерку самых дорогих компаний на фондовом рынке. Их основатели стали миллиардерами, добившимися всего самостоятельно, что до тех пор было редким явлением в Корее, где доминировали чеболи.
Поначалу Kakao и Naver рассматривались как предвестники новой эры для корейского бизнеса. Правительственная политика принесла плоды: победители новой цифровой экономики отличались от лидеров старой промышленной экономики, и казалось, что железная хватка чеболей над промышленностью наконец была ослаблена. История Kakao и его основателя Ким Бом Су особенно сильно отзывалась в обществе, поскольку он происходил из среды, которая совершенно не вписывалась в традиции старой деловой элиты[183]. Ким родился в небогатой семье: его отец работал на фабрике по производству ручек, а мать была горничной в отеле. Он вырос в одном из самых неблагополучных районов Сеула, где жил в однокомнатной квартире с восемью родственниками. Он стал первым в своей семье, кто поступил в университет – его приняли в Сеульский национальный университет, корейский аналог Гарварда, где он оплачивал обучение, подрабатывая репетитором. После получения диплома инженера он устроился в Samsung – самое престижное место работы для выпускника университета в Корее того времени. Впоследствии он стал предпринимателем и переехал в США, где в 2007 году познакомился с первым iPhone и сразу разглядел его коммерческий потенциал. Вскоре он вернулся в Корею и в 2010 году, вдохновляясь WhatsApp, запустил KakaoTalk, который быстро стал самым популярным сервисом обмена сообщениями в стране.
Влияние компании на цифровую экономику распространилось и на другие страны Азии[184]. У Кима давние партнерские отношения с Tencent и Naver, которые в конечном итоге переросли в конкуренцию. Tencent внедрил некоторые функции KakaoTalk в свое собственное суперприложение WeChat, в то время как Naver запустил аналогичный сервис в Японии под названием Line. Оба эти конкурирующих сервиса стали крупнейшими мессенджерами в своих странах, которые значительно больше Кореи по размеру, оставив Киму лишь утешительную награду в виде гораздо меньшего корейского рынка и лишив его возможности создать по-настоящему международный бренд. Впрочем, сложно слишком сильно ему сочувствовать. Kakao стал одной из трех самых дорогих публичных компаний в Корее, а когда во время пандемии онлайн-экономика резко пошла вверх, Ким Бом Су обогнал Ли Джэ Ёна, наследника династии Samsung и председателя крупнейшей компании страны, став самым богатым человеком в Корее. Это было воспринято как переломный момент в корейской промышленности, символическая передача эстафеты от предыдущего поколения семейных бизнесов, управляемых наследниками унаследованных состояний, к новому поколению публичных компаний, созданных технологическими миллиардерами, добившимися всего самостоятельно[185]. Ким Бом Су закрепил свою репутацию лица ответственного капитализма в Корее, когда присоединился к таким фигурам, как Билл Гейтс и Уоррен Баффетт, подписав «Клятву дарения» – обязательство пожертвовать большую часть своего состояния на благо общества, став вторым корейцем, когда-либо взявшим на себя такое обязательство.
Жизнь непредсказуема, события редко развиваются по плану, и именно здесь эта сказка о Золушке внезапно принимает мрачный оборот. Увлечение Кореи победителями своей платформенной экономики оказалось недолгим. Прошло совсем немного времени, и новые платформенные компании начали демонстрировать модели поведения, поразительно напоминающие старые чеболи: предпочтение семейных связей профессиональному управлению, создание разветвленных империй, охватывающих совершенно разные отрасли, и участие в антиконкурентных практиках. Разграничение между собственностью и управлением, которое является отличительной чертой публичных компаний в более зрелых экономиках, с этими платформами становилось все более размытым. В какой-то момент Ким нанял свою жену, брата и двоих детей в качестве руководителей компании. Если чеболи обвиняли в том, что они вытесняли новые компании, становясь всемогущими монолитами, использующими свою рыночную власть для создания закрытых экосистем вокруг своих клиентов, чтобы те могли пользоваться только их услугами, исключая всех остальных, то новые платформенные компании тоже превращались во всеобъемлющие цифровые экосистемы. К 2023 году Kakao создал 175 дочерних компаний – больше, чем любая другая компания, за исключением SK Group[186]. Он представлен во всех сферах: от обмена сообщениями до игр, банковских услуг, платежей, совместных поездок, цифрового издательства и поиска – и это лишь некоторые направления. The Washington Post охарактеризовала Kakao как «Facebook Messenger, WhatsApp, Uber, Google Maps и Venmo – все в одном приложении»[187]. За десятилетие после своего основания эта компания стала настолько важной частью повседневной жизни корейцев, что, когда в декабре 2022 года один из ее центров обработки данных загорелся, сбои затронули всю страну: маленькие магазины, онлайн-бизнесы и таксисты – никто не мог обрабатывать платежи. Даже президент страны был вынужден вмешаться в ситуацию, признав, что считает услуги Kakao частью «базовой инфраструктуры» страны – характеристика, часто использовавшаяся в прошлом для чеболей, которые были «слишком большими, чтобы обанкротиться». «Kakao превратился из символа роста и инноваций в символ старой алчности, – заявил Сон Ён Гиль, представитель правящей партии, в Национальном собрании в 2021 году. – Мы найдем способ остановить его стремительную экспансию»[188].
Теперь Kakao столкнулся с теми же регуляторными проблемами, которые давно стали неизбежной частью ведения бизнеса для практически любого чеболя[189]. В 2023 году корейская прокуратура выдвинула обвинения против его основателя и высшего руководства в антиконкурентном поведении. Дело касалось предполагаемых манипуляций с ценой акций SM Entertainment – K-pop компании, которую Kakao стремился приобрести в ожесточенной борьбе с HYBE, компанией, управляющей бойз-бендом BTS. Прокуроры обвинили Кима в искусственном завышении цены акций SM Entertainment с целью предотвратить ее поглощение HYBE. Летом 2024 года Ким был арестован в связи с этим делом, что замкнуло круг: человек, которого когда-то считали претендентом на изменение системы, где доминировали чеболи, теперь разделил участь старых корпоративных боссов[190]. Это также ознаменовало собой восстановление статус-кво. Состояние Kakao и Кима резко упало, а список богатейших людей страны снова заполнили знаковые личности из мира чеболей. Этот эпизод поднимает фундаментальные вопросы о том, был ли изначальный диагноз экономических проблем Кореи, поставленный после Азиатского финансового кризиса, верным. Правительство действительно добилось успеха в политике смещения экономического центра тяжести от конгломератов. И все же простое изменение формы организации бизнеса не устранило фундаментальную тенденцию к экономической концентрации в корпоративной экосистеме страны. Возможно, проблема кроется не в самой структуре чеболей, а в более глубоких институциональных и культурных факторах, которые продолжают обеспечивать рыночное доминирование нескольких могущественных организаций. И если это так, то насколько решаема эта проблема средствами государственной политики?
История корейских технологий традиционно представляется как трехактная пьеса. Сначала появились крупные чеболи, такие как Samsung и Hyundai. Это были мощные промышленные компании, которые изначально производили дешевые имитации, а затем перешли к более высокотехнологичному производству. Затем пришли крупные интернет-платформы, такие как Naver и Kakao. Они были очень похожи на компании, уже существовавшие в других странах, – Google, WhatsApp, – но адаптировали свои продукты для изолированного национального рынка, что и позволило им достичь масштаба. Первое поколение компаний было глобальным, и они до сих пор остаются лицом корейского бизнеса в мире. Второе поколение компаний мало известно людям за пределами Кореи. Но это вовсе не признак ослабления конкурентоспособности корейского бизнеса, а скорее свидетельство обратного: растущей мощи корейской экономики. Первому поколению корейских предприятий пришлось сосредоточиться на экспорте, потому что страна была недостаточно богатой, чтобы быть привлекательным рынком. Им приходилось зарабатывать валюту за рубежом. Но благодаря общему подъему корейской экономики ее компании теперь могут обслуживать собственное население и при этом вырастать до размеров крупнейших предприятий в мире. Это история Coupang, одного из крупнейших дебютантов на фондовом рынке США, который добился этого, несмотря на то что компания работает только с корейскими клиентами.
По общему мнению, Корея сейчас находится на этапе третьего поколения технологических компаний. К ним относятся такие имена, как Krafton – создатель блокбастера PUBG, хорошо известного геймерам во всем мире, а также другие стартапы, такие как Sendbird, TwelveLabs, Moloco, GeneEdit и Lunit, которые оцениваются в миллиарды долларов, но все еще мало заметны за рубежом. В их случае это объясняется тем, что они разрабатывают программное обеспечение для других компаний, а не продают продукты и услуги обычным потребителям, поэтому по самой природе своего бизнеса они непубличны. Я беседовал с их основателями, чтобы выяснить, что представляют собой технологические компании нового поколения и как они оценивают ситуацию в технологическом секторе Кореи. Сразу выделились две особенности. Первая заключается в том, что, хотя все эти компании основаны корейскими предпринимателями, их лучше рассматривать как гибридные компании, поскольку их присутствие распространяется как на США, так и на Корею. У меня сложилось впечатление, что наличие двойного присутствия – одной ногой в США, другой в Корее – считается желанной целью нового поколения корейских предпринимателей. Вторая особенность в том, что их бизнес основан не на копировании того, что уже доступно в других странах (модель первого поколения корейских компаний), и не на монетизации закрытого внутреннего рынка (модель второго поколения), а на реальном технологическом преимуществе перед конкурентами. Они идут в ногу со временем или опережают его в передовых областях, таких как применение искусственного интеллекта для обнаружения рака и разработка инновационной генной терапии, часто находясь на переднем крае мировых достижений.
Джэ Ли вырос в США и стал одним из первых корейцев, поступивших в Эксетер – престижную школу-интернат в Нью-Гэмпшире. После получения степени в области компьютерных наук в Беркли в 2017 году он вернулся в Корею для прохождения обязательной службы в армии, где вместо винтовки получил назначение в Корейское киберкомандование. Его задачей было индексирование даркнета для обеспечения поиска, особенно нежелательного видеоконтента. Именно там он познакомился с будущими соучредителями своего стартапа. В итоге они ушли из армии, чтобы запустить TwelveLabs – компанию, использующую искусственный интеллект для поиска видео. Поиск, несомненно, является крупным бизнесом, породившим гигантские компании цифровой эры, но его возможности до сих пор ограничивались текстом и изображениями. Поиск видео известен как чрезвычайно сложная задача, и TwelveLabs делает ставку на то, что сможет решить эту проблему. Одни применения видеопоиска очевидны: навигация по большим видеоархивам для поиска нужного кадра или перемотка фильма либо видео на YouTube непосредственно к нужному месту. Другие менее очевидны, но не менее прибыльны – например, контекстная реклама, способная изменить глобальную рекламную индустрию объемом в триллион долларов. Современный уровень рекламы – это показ целевых роликов, специально созданных под профиль аудитории и привычки просмотра. С контекстной рекламой алгоритмы смогут определять, что вы смотрите, а затем показывать рекламу, напрямую связанную с содержанием вашего видео: например, если вы смотрите фильм со сценой из Венеции, алгоритмы TwelveLabs могут распознать это и предложить вам рекламу туров в Италию. Джэ, который делит свое время между Сан-Франциско и Сеулом, рассказывает мне, что многое из того, над чем он работает, соответствует духу сверхотрыва – поддерживаемой правительством инициативы по выводу корейского бизнеса на принципиально новый уровень по сравнению с конкурентами. «Наша стратегия состоит в том, чтобы опередить наших конкурентов настолько, что для них очевидным выбором становится просто сдаться, поскольку корейские компании оторвались от остальных так далеко», – говорит он[191].
Среди наиболее известных представителей нового поколения корейских предпринимателей – Джон Ким, который был первым в рейтинге игроков Unreal Tournament в Корее, прежде чем направил свою энергию на создание компаний. Он говорит, что тот же методичный подход, который помог ему подняться на вершину игрового мира, оказался для него полезным и в качестве предпринимателя: «Я разработал систему регулярных упражнений для целенаправленного самосовершенствования. Как мне улучшить стрельбу из рельсовых пушек? Как мне улучшить стрельбу из ракетных установок? И как мне повысить точность по сравнению со скоростью? Это своего рода методология декомпозиции задач»[192]. Компания Кима Sendbird, оцениваемая сейчас более чем в миллиард долларов, помогает компаниям разрабатывать коммуникационные функции в их веб- и мобильных приложениях. Функции чата в таких приложениях, как Reddit и Hinge, – результат работы Sendbird. Ким, участник акселератора Y Combinator, говорит, что, хотя Корея добилась существенного прогресса в развитии своей предпринимательской культуры за последнее десятилетие, возникли новые проблемы, такие как стремительное сокращение населения страны. В Корее самый низкий уровень рождаемости в мире, который упал до 0,72 в 2023 году, что значительно ниже уровня воспроизводства 2,1, необходимого для поддержания стабильной численности населения. «Когда речь идет о размере рынка, ни одна компания не может противостоять демографическим тенденциям», – говорит он.
Предприниматели, управляющие этим новым поколением гибридных компаний, пользуются преимуществами крепких отношений, которые сложились между Кореей и США с момента основания корейского государства, сформированного в условиях холодной войны. Эти связи с тех пор только укрепились. По количеству студентов, отправляемых на обучение в США, Корея занимает третье место после Индии и Китая, что особенно впечатляет, учитывая, что население каждой из этих стран превышает миллиард человек. Относительно численности своего населения Корея лидирует в мире по количеству студентов, обучающихся в США. Корее также помогает многочисленная корейская диаспора в США: некоторые ее представители, включая Бом Кима из Coupang, возобновляют контакты с исторической родиной благодаря улучшению ее положения в последнее время.
Хан Ким родился в Корее, но переехал с семьей в США, когда ему было всего десять лет. После обучения в Вест-Пойнте он стал лейтенантом армии США. Военная служба вернула его в Корею, где, командуя местными войсками, он заново открыл для себя свою историческую родину. Как человек, выросший в эпоху холодной войны, после падения Берлинской стены он начал искать новое предназначение в жизни, и этот поиск привел его в бизнес-школу Стэнфорда. После получения степени MBA он основал Altos – венчурный фонд со штаб-квартирой в Кремниевой долине; это произошло в 1996 году. Первые годы компании были трудными – ей было сложно пробиться в индустрию, где господствовали более опытные фирмы с развитыми местными связями. Преодолев затяжной кризис, компания выжила благодаря тому, что вышла за пределы Долины в другие американские города, не охваченные основными венчурными инвесторами, а впоследствии расширила свою деятельность и на Южную Корею[193]. Altos стал одной из немногих компаний, добившихся успеха по обе стороны Тихого океана. Фонд сделал раннюю ставку на Roblox – игровую компанию, которая, дебютировав на фондовом рынке в 2021 году с оценкой в 41 млрд долларов, принесла Altos, своему крупнейшему акционеру, более 8 млрд долларов прибыли. В Корее компания также показала впечатляющие результаты, сделав ранние инвестиции в лидеров новой волны корейских технологий: Coupang, Woowa Brothers и Krafton, что закрепило за ней статус венчурного фонда первого эшелона в стране. «Я действительно считаю, что корейское стартап-сообщество выиграло от прихода американцев корейского происхождения в Корею, – говорит мне Хан. – Те, кто хорошо сработался с коренными корейцами, я думаю, преуспели. А те, кто придерживался позиции „я знаю лучше“, все потерпели неудачу»[194].
Другой руководитель технологической компании с корейско-американскими корнями, который прошел типичный путь – престижное образование в Лиге плюща и карьера на Уолл-стрит, – но в итоге вернулся в Сеул, объяснил мне, что развивающаяся Корея открывала перед ним намного более заманчивые возможности, чем те, что ожидали его в США. «Когда я в 20 лет пришел на Уолл-стрит в 2009 году, там практически не было корейцев, сумевших пробиться наверх, на которых можно было бы равняться, – рассказал он мне. – Я понял, что если останусь в инвестиционном банкинге, то даже в 45 лет все равно буду лишь винтиком в большом механизме. Я стану управляющим директором, если правильно разыграю свои карты и буду активно участвовать в офисной политике, но буду всего лишь управляющим директором, отвечающим за какой-то сектор или за такую страну, как Корея, которая с точки зрения глобального распределения инвестиций относительно невелика. И тогда у меня будет хорошая семья с двумя детьми, и я буду жить в Вестчестере. Это просто скучно, если честно». Он добавил: «Я просто считаю, что, когда возвращаешься в относительно небольшую страну, появляется гораздо больше интересных возможностей, и ты можешь достичь большего на более раннем этапе своей жизни».
Даже предприниматели, выбирающие обратное направление – переезжая из Кореи в США, – обнаружили, что сохранять связи с технологическим сообществом на родине полезно. Кунву Ли получил степень бакалавра в Корейском институте передовых технологий (KAIST), после чего переехал в США для получения докторской степени по биомедицинской инженерии в Калифорнийском университете в Беркли. Там он тесно сотрудничал с Дженнифер Дудной – лауреатом Нобелевской премии и пионером технологии CRISPR. CRISPR (короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами) – это инструмент для редактирования генов, работающий как молекулярные ножницы, которые могут точно разрезать ДНК в определенных местах, позволяя ученым с высокой точностью модифицировать, удалять или вставлять гены. Это открывает двери в совершенно новую эру медицины. Несмотря на то что CRISPR может точно редактировать гены, ему все еще необходимо достичь целевых клеток в организме, чтобы работать, и именно здесь вступает в дело компания Кунву. GenEdit разрабатывает системы доставки, способные доставить компоненты CRISPR туда, где они необходимы. Хотя компания преимущественно сосредоточена на американском рынке, она сохраняет присутствие и в Корее. «Создание лаборатории и затраты на производство в Корее в девять раз ниже, – рассказал мне Кунву. – Мы решили, что нет причин не использовать это преимущество, и открыли дополнительную площадку в Корее»[195].
Большая часть этих производственных мощностей в Корее – заслуга Samsung, которая в 2011 году основала биотехнологическое подразделение Samsung Biologics, быстро ставшее мировым лидером в биофармацевтическом производстве. Это замыкает круг, возвращая нас к непреходящей роли чеболей в корейской экономике. В отличие от других стран, где старшее поколение технологических компаний было полностью вытеснено последующими игроками – такими как IBM, Nortel, Nokia, – в Корее эти старые компании сосуществуют с более поздними поколениями и продолжают активно проникать в новые секторы, где часто конкурируют на самом высоком мировом уровне. Более новые фирмы подают большие надежды, но их ценность все еще лежит преимущественно в будущем. Когда речь идет о наглядном могуществе корейской промышленности на международной арене, именно чеболи по-прежнему задают тон, присутствуя во всем – от полупроводников до чипов памяти и аккумуляторных батарей. Иккджин Ан, основатель Moloco – еще одной технологической компании с капитализацией более миллиарда долларов, представленной в США и Корее, – поделился со мной мнением о чеболях, идущим вразрез с общепринятым. При всех их недостатках именно эти компании показали корейцам, как конкурировать с внешним миром, и новое поколение все еще может многому научиться у своих предшественников. «Когда растешь ребенком, то идеализируешь своего отца, – рассказал мне Иккджин. – Он самый могущественный человек. Он может все. Он настоящий супермен. Потом ты становишься подростком и начинаешь ненавидеть отца. Он то сделал не так, он это сделал не так, он мог бы сделать лучше. Почему он мне не помогает? А потом, когда ты достигаешь среднего возраста и у тебя появляются собственные дети, ты наконец понимаешь, что у родителей есть как достоинства, так и недостатки, но это не их вина. И наконец, ты осознаешь, что можешь учиться на том, что они сделали хорошо, начинаешь ценить это и понимаешь, что твоя роль – усовершенствовать достигнутое»[196].