Тот факт, что Китай вошел в число технологически развитых стран, больше не подлежит сомнению. Существуют разногласия относительно того, хорошо это или плохо, но есть широкий консенсус относительно самого факта. Спросите десять человек, считают ли они Китай реальным соперником США в технологиях, и девять скажут «да», а десятый заявит, что он уже оставил Америку позади; и парадоксально, но те, кто склонен больше всего преувеличивать возможности страны, обычно относятся к ней с наименьшей симпатией. Естественный вопрос, вытекающий из этого: находятся ли США в упадке? Здесь картина остается неясной.
Смещается ли центр притяжения наиболее важных технологических инноваций за пределы США? Остается ли он в США, но распространяется на регионы за пределами залива Сан-Франциско? Растет ли значимость района залива или она снижается? Увеличивается или сокращается разрыв между США и остальным миром? В отличие от вопроса о возвышении Китая, по этим вопросам практически нет даже подобия консенсуса. Я встречал одинаково авторитетных экспертов, которые приводили одинаково убедительные аргументы как в пользу одной, так и другой точки зрения. Поэтому я попытаюсь разобраться во всех противоречивых мнениях о том, что происходит и почему.
Начнем с пессимистов. Некрологи Кремниевой долине пишут примерно столько же времени, сколько она существует. Но кажется, что в последнее время этот хор звучит громче. «Кремниевой долине конец», – заявила New York Times в 2018 году[63]. «Пик Долины», – вскоре после этого написал The Economist[64]. А особенно резкая критика под названием «Конец мифа о Кремниевой долине», опубликованная в The Atlantic в 2022 году, отмечала: «Технологические гиганты, которые формировали нашу жизнь – как онлайн, так и офлайн – на протяжении XXI века, наконец-то уперлись в стену… Теперь, находясь под властью монополий, испорченная токсичностью и чрезмерно зависимая от нестабильной рабочей силы, Кремниевая долина выглядит так, будто она окончательно достигла своих пределов»[65].
Не только СМИ, но и инсайдеры из мира технологий бьют тревогу. Майкл Мориц, бывший ведущий партнер Sequoia, опубликовал в Financial Times статью, где высказал свои опасения относительно текущих тенденций. В статье «Кремниевой долине стоило бы последовать примеру Китая», опубликованной в 2018 году, Мориц жаловался, что пока китайские компании вырываются вперед благодаря безжалостной трудовой этике, работники технологического сектора США отвлекаются на «изматывающие дискуссии» о «несправедливости жизни». Это был упрек как крайне левой политике, проникшей в технологические компании, так и избалованности американских технологических специалистов, которые стали больше заботиться о балансе между работой и личной жизнью, чем о выпуске следующего прорывного приложения. Мориц сетовал, что все это признаки того, что общество «слетело с катушек», и заключил, что «в Китае вести бизнес проще, чем в Калифорнии»[66].
Это перекликается с более широким течением идей о том, что интеллектуальная среда Долины была захвачена политикой идентичности и стала слишком одержимой вопросами социальной справедливости. Периферийные социальные вопросы, обслуживающие узкие группы интересов, диктуют, какой должна быть политика для всех, забывая при этом об их интересах. Слишком много разговоров о социальном прогрессе и недостаточно – об экономическом и технологическом развитии. Перемены в общественных настроениях зашли слишком далеко: равенство стало важнее производительности, социальная справедливость – важнее общественного порядка, а культурное разнообразие – важнее социальной сплоченности.
Но есть и левый контрнарратив, утверждающий обратное. Проблема не столько в том, что Долина стала слишком прогрессивной, сколько в том, что ее мышление стало более ориентированным на рынок, чем на социальные вопросы. Это ослабило прогрессивный характер региона – его способность быть на два шага впереди остальной страны во всем, что касается социальной справедливости, – который и сделал Долину тем, чем она является сегодня. Творчество и нестандартное мышление – лишь побочный продукт этих контркультурных ценностей. Уберите демонов Долины, говорят они, и ее ангелы тоже исчезнут. «Социальное разнообразие и общее благо» – вот что отличает настоящих жителей Сан-Франциско, говорит Дэвид Талбот, основатель и бывший главный редактор Salon[67]. Он добавил, что нынешний конфликт «противопоставляет фундаментальные прогрессивные ценности Сан-Франциско, включая сильную приверженность социальному разнообразию и общему благу – вызывающе индивидуалистическому, даже солипсистскому миру цифрового капитализма».
Все это говорит о том, что Долина подвергается нападкам с обеих сторон идеологического спектра. И хотя их утверждения о проблемах региона – слишком много прогрессивизма или слишком мало? – могут казаться взаимоисключающими, красная нить, проходящая через оба конкурирующих нарратива, заключается в том, что это место уже не то, каким оно было раньше.
«Я думаю, Долина кардинально изменилась, культура трансформировалась», – говорит Виктор Хванг[68]. Виктор провел почти десятилетие в Долине как предприниматель, прежде чем переехать в Канзас. Он рассказывает мне, что уехал, потому что это место теперь меньше связано с мечтами и больше – с коммерцией, место, где идеалисты в значительной степени уступили место прагматикам.
«Я заметил, когда Долина прошла точку невозврата, – это случилось, когда люди, переезжавшие туда, уже не были настоящими ценителями инноваций. Игра кардинально сместилась в сторону вопросов: как мне заработать деньги? Как построить свой личный бренд? Как выкачивать ресурсы из Долины, а не как внести свой вклад в нее? Она изменилась, потому что изменились люди, которые стали туда приезжать. И теперь мы видим, как многие уезжают, потому что магия начала исчезать».
Виктор, бывший вице-президент Фонда Кауфмана – некоммерческой организации, поддерживающей предпринимательство, наиболее известной запуском Программы стипендиатов Кауфмана (уважаемой программы обучения для молодых венчурных капиталистов), – является автором книги «Тропический лес» – о том, чему его научила жизнь в Долине относительно того, почему некоторые места более креативны, чем другие. «То, что я фиксировал в то время, – и у меня было это ощущение, что я находился в эпоху расцвета Флоренции, – я пытался записать это отчасти и потому, что понимал: это исторический момент, который может исчезнуть, – говорит он. – И поэтому я пытался сказать: вот каково это – быть во Флоренции в самый разгар эпохи Возрождения».
Эта книга – размышление о том, почему одни среды похожи на фермы, а другие – на тропические леса[69]. Фермы – это управляемые системы, где входные и выходные параметры определены заранее. Вы сажаете определенные семена и получаете соответствующий урожай. Школы, компании и государственные учреждения – все это среды, похожие на фермы. В таких условиях существует четкое разграничение между желаемым (урожаем) и нежелательным (сорняками), и вся система оптимизирована так, чтобы давать много первого и не допускать второго.
Тропические леса гораздо более хаотичны. В них ничто не задано заранее: ни входные, ни выходные параметры, ни даже процессы. Разнообразные компоненты соединяются в необычных комбинациях, производя множество различных результатов, – это среда, способствующая эволюции новых видов. В тропических лесах нет разделения на урожай и сорняки; то, что сегодня выглядит как ненужный сорняк, завтра может стать самой ценной новой культурой.
Виктор считает, что Долина, которая раньше была этим масштабным предпринимательским тропическим лесом, со временем стала больше похожей на ферму. Экспериментирование и нестандартное мышление, питавшие ее творческие инстинкты, давно сменились более коммерческим подходом, нацеленным на создание компаний с высокой рыночной оценкой.
«Я бы сказал, что тропические леса не умирают за одну ночь, поэтому в Долине, возможно, будет еще пара взлетов, но долгосрочный упадок очевиден, и это видно по людям, – говорит он. Положительный момент в том, что даже если Долина угасает, культура, сделавшая ее тем, чем она является, нашла свой путь во многие другие места. – Я надеюсь, что это станет величайшим наследием Кремниевой долины: она научила мир помнить об инновациях. И перед тем как исчезнуть, она передала это послание всем остальным: вот как это делается».
Отъезд видных фигур технологического мира из района залива Сан-Франциско усилил ощущение, что лучшие годы Долины могут быть позади. Илон Маск переехал в Техас, Питер Тиль – в Лос-Анджелес, Алекс Карп – в Колорадо, а Ларри Эллисон – на Гавайи. Разные города, от очевидно процветающего Остина до не столь очевидного Роли-Дарема, уже провозглашаются «новой Кремниевой долиной».
Кит Рабуа, управляющий директор Khosla Ventures, – одна из заметных фигур, покинувших Долину. Я спросил его, почему это произошло и что это значит для будущего технологий в США.
«Я думаю, Кремниевая долина переживает свой упадок по типу Детройта, но с технологиями этого не происходит, – сказал он. – У технологий сегодня такое же блестящее будущее, как и пять, десять, двадцать лет тому назад. Миру по-прежнему нужно больше технологий. Технологии решают проблемы, а у мира их немало. И единственная волшебная палочка для решения большинства проблем в жизни – это технологии. И так будет продолжаться. Но я думаю, что места и люди, решающие проблемы с помощью технологий, будут распределены шире и с меньшей вероятностью будут сосредоточены в Кремниевой долине и районе залива»[70].
Рабуа весьма открыто высказывался о возвышении Майами как соперничающего центра технологий. Для него это был вопрос того, что город просто гораздо более пригоден для жизни по сравнению с его более устоявшимся конкурентом на Западе. «В конечном итоге это связано со счастьем, – говорит он. – На самом деле очень трудно строить компанию, когда тебя постоянно атакуют, твою собственность воруют и ты сталкиваешься с агрессией со стороны бездомных. Чем больше ты отвлекаешься на неэффективность властей, тем меньше вероятность, что ты сосредоточишься на своей работе. Поэтому я считаю, что Майами, будучи безопасным, динамичным, захватывающим городом, позволяет людям делать свою лучшую работу».
Это мнение я слышал часто. Речь идет не столько об упадке США, сколько об упадке Долины, с перемещением активности в другие центры страны: Остин, Майами, Лос-Анджелес, Бостон. Но альтернатива, которая упоминается чаще всего, – это Нью-Йорк. Город долгое время был вторым по значимости технологическим центром в США, уступая только Долине по всем ключевым показателям: количеству компаний-миллиардеров, оценкам стоимости, успешным сделкам по продаже компаний. Город произвел свою долю звездных компаний, таких как Etsy и Warby Parker.
Chainalysis входит в число недавних нью-йоркских технологических стартапов, привлекающих внимание. Запущенная в 2014 году как фирма цифровой криминалистики для эры блокчейна, эта компания создает программное обеспечение, которое может отслеживать блокчейн-транзакции, такие как биткоин-платежи. У компании интересная предыстория, поэтому будет полезно сделать небольшое отступление и рассмотреть ее истоки.
Стартап родился из одного из самых громких скандалов в криптовалютном пространстве. Большинство людей по-настоящему поняли, что такое криптобиржи и насколько сомнительной может быть их деятельность, только когда FTX, одна из крупнейших криптовалютных бирж в мире, обрушилась в 2022 году, уничтожив десятки миллиардов долларов клиентских средств и отправив своего основателя Сэма Бэнкмана-Фрида в тюрьму. Но до FTX была Mt. Gox – самая первая криптовалютная катастрофа.
Mt. Gox была криптовалютной биржей, появившейся в Токио в 2010 году, когда о биткоине никто толком ничего не знал[71]. В первый день работы на бирже было продано 20 биткоинов по цене 5 центов за монету. С тех пор стоимость одной монеты выросла более чем в миллион раз, превысив 70 000 долларов. В течение нескольких лет после своего основания Mt. Gox обрабатывала 70 % всех биткоин-транзакций в мире. В свой золотой век Mt. Gox не просто участвовала в рынке биткоина – она и была этим рынком.
В 2014 году биржа подверглась масштабной хакерской атаке: 850 000 биткоинов, или 7 % от всего мирового запаса биткоинов, исчезли за одну ночь. На тот момент они стоили около полумиллиарда долларов; по сегодняшнему курсу эта сумма превысила бы 60 млрд долларов. В ходе того, что назвали первым банковским кризисом криптоэпохи, 24 000 человек потеряли свои вклады, а Mt. Gox объявила о банкротстве. Биржа была настолько крупным игроком в криптомире, что крах одной этой компании обрушил цену биткоина вдвое. Известная нью-йоркская газета заявила, не в первый и не в последний раз, что «мечта о биткоине практически умерла»[72]. Mt. Gox, может, и прекратила существование, но память о ней осталась в языке. Название компании фактически стало синонимом краха: «попасть под гокс» (to be goxxed) означает остаться ни с чем.
Кто взломал Mt. Gox? Почти десятилетие никто не знал. Десятки миллиардов долларов в криптовалюте просто испарились, и никто не мог определить, куда все это делось. Шли годы. Стоимость украденного постоянно росла. Криптовалютное состояние, похищенное из Mt. Gox, в конечном итоге стало стоить в три раза больше, чем десять крупнейших банковских ограблений за всю известную историю человечества. Загадка этого преступления только усилила мистический ореол биткоина. Если личность основателя валюты, Сатоши Накамото, была первой главной загадкой в легендах о биткоине, то неясное происхождение «черного лебедя», приведшего к краху крупнейшей в мире криптовалютной площадки, стало второй по значимости. Почему никто не мог разобраться в произошедшем? Дело в том, что технология, лежащая в основе блокчейна, была настолько новой, а передовые методы развивались так быстро, что правоохранительные органы просто не понимали, что происходит. «Никто не знал, что случилось, – рассказывает мне Майкл Гронагер, основатель и генеральный директор Chainalysis. – Вы можете думать – по крайней мере все, с кем я разговаривал, думали, – что мы играем с криптой, а правоохранительные органы уж точно знают все, что мы делаем, и понимают ситуацию гораздо лучше. И я осознал, что они были в полном неведении. Они не понимали, как работает криптовалюта. Как отслеживать деньги. Как делать что-либо»[73].
Во время взлома Mt. Gox Майкл работал в Kraken – конкурирующей криптовалютной бирже из Сан-Франциско, которую он создал несколькими годами ранее. В публичном спектакле, где хакеры водили правоохранительные органы кругами, Майкл увидел возможность. Mt. Gox стала первым крупным криптопреступлением, но, безусловно, не последним. Миру был нужен новый тип компании, способной проводить криминалистический анализ блокчейн-транзакций. Поэтому он покинул Kraken, чтобы запустить Chainalysis – стартап, специализирующийся на отслеживании движений в блокчейне. Теперь их знают как детективов по блокчейну[74].
Chainalysis вскоре была назначена официальным следователем по делу Mt. Gox. С помощью нового стартапа правоохранительные органы наконец смогли распутать дело в 2023 году, спустя десятилетие после взлома. Они проследили путь к операторам BTC-e – криптовалютной биржи, базирующейся в России. Власти США в итоге выдвинули обвинения против двух российских граждан, один из которых был задержан во время отпуска с семьей на пляжном курорте в Греции. Возникшая на руинах Mt. Gox, Chainalysis сейчас работает более чем в 60 странах и раскрывает всевозможные преступления, связанные с криптовалютой, – от отмывания денег до наркоторговли. Стоимость компании оценивается более чем в 8 млрд долларов.
Гронагер, родившийся в Дании и переехавший из Сан-Франциско в Нью-Йорк для запуска Chainalysis, рассказал мне, что это было просто лучшее место для его компании. «Я работал между Копенгагеном и Сан-Франциско, и пытаться делать это при девятичасовой разнице во времени просто неэффективно, – сказал он. – Это просто выжимает все соки. Это совсем не просто.
У меня был разговор с соучредителями, и мы размышляли, какое место лучше всего нам выбрать, учитывая то, что именно мы разрабатываем. Мы обсуждали это на ранних этапах, и наш подход был таков, что нам будет важен общественный сектор – будь то правоохранительные органы, регуляторы или кто-то еще. Мы также строим важнейшую часть финансовой системы. И ни одна из этих двух сфер не представлена на Западном побережье.
Инвесторы говорили нам, что в какой-то момент нам придется перенести все на Западное побережье. А мы отвечали: нет, не придется. И сегодня совершенно очевидно, что существует множество компаний, работающих на Восточном побережье. Так что ситуация изменилась. И стало легче. И мы были в некотором роде частью первой волны перемещения технологического сектора на Восточное побережье».
Вокруг много шума. Много разных мнений, причем все они противоречат друг другу. А еще есть множество аналитических материалов от консультантов с профессионально выглядящими графиками, указывающими в разных направлениях. Венчурные инвестиции снизились. Число компаний-миллиардеров выросло. Доходы остались на прежнем уровне. И т. п. Но слишком часто эти красивые отчеты смешивают краткосрочные изменения с долгосрочными тенденциями. Стрелки, которые сегодня направлены вниз, с такой же легкостью завтра могут указывать в противоположном направлении.
Так что вопрос остается открытым: что на самом деле происходит? Долина себя исчерпала? Или ее лучшие дни еще впереди? В ситуации трудно разобраться. Я решил попытаться получить урок о том, как интерпретировать происходящее в Долине, от человека, который помог создать ее историю. Поэтому я обратился к Джону Хеннесси, председателю Alphabet (материнской компании Google), чтобы узнать, как он оценивает текущую ситуацию и что, по его мнению, может произойти дальше.
Хеннесси провел в самом сердце Долины больше времени, чем, пожалуй, любой другой из ныне активных участников сцены. Ему было всего 25 лет, когда в 1977 году он впервые приехал в Пало-Альто, чтобы присоединиться к факультету электротехники Стэнфордского университета. Это оказалось судьбоносным шагом. Apple была основана годом ранее, Microsoft – двумя годами ранее. Обе компании еще не выпустили ни одного значимого продукта. Все крупные технологические компании – IBM, Xerox, Polaroid – все еще базировались на Восточном побережье. Но изменения наступили быстро. «Честно говоря, я удивлен, насколько быстро все произошло, когда процесс начался, – рассказывает мне Хеннесси. – Apple была основана только в конце 1970-х, а к 1989–1990 годам ситуация полностью поменялась»[75].
Карьера Хеннесси развивалась параллельно с ростом региона. Стремительно продвигаясь по карьерной лестнице, он возглавил факультет компьютерных наук в 1994 году, когда ему еще не исполнилось 40, затем в 1996 году стал деканом Инженерной школы, а в 1999 году сменил Кондолизу Райс на посту проректора. В 2000 году, в возрасте 48 лет, он был назначен десятым президентом Стэнфорда.
Ему предстояло провести во главе университета необычно долгий срок – 16 лет, с 2000 по 2016 год, – период, который совпал, возможно, с самым судьбоносным периодом в истории Долины: рождением и бумом эры доткомов. Как преподаватель, он видел, как формировался регион. Как президент, он наблюдал его золотой век, когда технологии, разработанные в его кампусе или поблизости, преображали экономику и общество практически во всех уголках мира. Google, Instagram, Snapchat – все они появились в этот период.
Как же человек, который не просто наблюдал за всем происходящим, но и в значительной степени сам творил эту историю, оценивает текущую ситуацию? Я спросил Хеннесси, считает ли он, что Долина переживает упадок. В ответ он посмотрел на меня с недоумением. Казалось, этот человек совершенно не тратит время на сомнения относительно будущего места, которое называет своим домом. «В конечном счете именно прорывные технологии снова и снова двигали Долину вперед», – сказал он. Небольшие и средние достижения всегда появлялись во множестве разных мест. Но Долина – это место, которое постоянно порождает те масштабные, революционные технологии, определяющие эпоху, которые время от времени появляются и меняют все: полупроводники, персональные компьютеры, программное обеспечение, смартфоны. И непохоже, что это скоро изменится.
Так что же станет следующей прорывной технологией? По мнению Хеннесси, это искусственный интеллект, причем район залива Сан-Франциско прочно удерживает лидерство. «Это центр нового поколения компаний, занимающихся ИИ. Они будут и в других местах, но, безусловно, Долина превосходит любой другой регион в два, три, четыре или даже пять раз». И эта следующая большая волна может оказаться значительнее всех предыдущих. «Эта технология развивается быстрее всего, что я когда-либо видел, – быстрее микропроцессоров, быстрее персональных компьютеров, быстрее интернета, быстрее веба, быстрее электронной почты».
Мир переходит от эпохи интернет-компаний к эпохе искусственного интеллекта, и Долина – это место, где происходит эта трансформация. Самые влиятельные компании этой новой большой волны сосредоточены именно здесь. Можно утверждать, что Долина не только не угасает, но и переживает значительное расширение. Большинство знаковых имен, которые мы ассоциируем с Долиной, традиционно базировались в южной части района залива. Apple? Купертино. Google? Маунтин-Вью. Facebook? Пало-Альто. Но теперь центр активности смещается севернее, в Сан-Франциско.
Этот город до недавнего времени был относительно незначительным игроком в технологической сфере. «Только десять из примерно пятидесяти лет технологического бума Сан-Франциско вообще имели какое-то значение, – говорит Кит Рабуа. – Он всегда как-то не вписывался в технологический ландшафт в отличие от Южного залива». Но теперь Сан-Франциско может обоснованно претендовать на роль столицы революции искусственного интеллекта[76]. Некоторые из самых известных ИИ-компаний плотно сконцентрированы в одном районе или вокруг него – Хейс-Вэлли, который теперь иногда называют «Интеллектуальной долиной» (Cerebral Valley) из-за высокой концентрации компаний, занимающихся искусственным интеллектом. OpenAI, Anthropic и Databricks – три наиболее влиятельные ИИ-компании в США, если не во всем мире, – все расположены в радиусе 3 километров. Y Combinator также перенес свою штаб-квартиру из Маунтин-Вью на Пирс 70 в Сан-Франциско, в соседний район Догпатч, где его портфель в последние годы заметно сместился в пользу компаний, работающих с искусственным интеллектом.
Даже в Китае я столкнулся с откровенным признанием того, что, когда речь заходит об ИИ, США по-прежнему остаются ключевым центром. «Я думаю, что в сфере ИИ – с точки зрения фундаментальных технологий и исследований – Китай, безусловно, внесет свой вклад, но я бы сказал, что США все еще впереди и будут сохранять лидерство еще много лет», – сказал мне Чжан Яцинь[77].
Чжан во многих отношениях является для технологического сообщества Пекина тем же, кем Хеннесси является для Долины, – бесспорным авторитетом, который одинаково уверенно чувствует себя как в корпоративном зале заседаний, так и в передовой исследовательской лаборатории. Чжан представил трезвую оценку текущего положения дел между США и Китаем в области ИИ. «Есть компоненты, в которых Китай добьется улучшений, но в целом США явно лидируют». По словам Чжана, лидерство в ИИ опирается на четыре элемента: алгоритмы, данные, вычислительные мощности и таланты. С первыми двумя областями у Китая все хорошо, но ему все еще приходится догонять в последних двух.
Что касается вычислительных мощностей, ИИ-приложения требуют интенсивного использования ресурсов, гораздо большего, чем традиционное программное обеспечение, и нуждаются в собственном специализированном оборудовании. В гонке за ИИ грубая вычислительная мощь имеет огромное значение: чем больше у вас вычислительных ресурсов, тем быстрее вы можете обучать и запускать свои ИИ-алгоритмы. И здесь США практически захватили мировой рынок вычислительных мощностей. Их лидерство сводится к одной компании: Nvidia.
Nvidia, также базирующаяся в районе залива Сан-Франциско, безусловно, является крупнейшим бенефициаром бума искусственного интеллекта. Производитель чипов со штаб-квартирой в Санта-Кларе стал основой инфраструктуры развития ИИ. Говоря простым языком, компания производит чипы, которые чаще всего используются в ИИ-приложениях. Компания существует с 1993 года, но ее превращение в суперзвезду произошло недавно. Ее чипы, называемые графическими процессорами или GPU, изначально были разработаны для самых передовых игр. Но позже выяснилось, что их можно перепрофилировать для решения сложных задач, связанных с обработкой алгоритмов ИИ. За этим последовал стремительный рост компании.
Четыре из пяти GPU, продаваемых для работы с ИИ, производятся Nvidia[78]. В опубликованных исследованиях по ИИ ее чипы используются в 19 раз чаще, чем все остальные чипы, вместе взятые. И эти процессоры стоят немало. Самый продвинутый чип Nvidia, H200, может стоить более 40 000 долларов. И все же рынок не может насытиться ими. Клиентам приходится ждать месяцами, а иногда даже годами, чтобы получить заказанные чипы. В 2023 году одна только компания Meta потратила более 10 млрд долларов за год на покупку 350 000 GPU от Nvidia. Один из аналитиков заметил: «В мире ИИ идет война, и Nvidia – единственный торговец оружием»[79].
От многих отраслевых экспертов я слышал, что ни стартапы, ни крупные компании оказались неспособны конкурировать с Nvidia. Многие пытались. Amazon, Meta, Google и Microsoft – все они теперь вошли в бизнес по производству чипов. Но пока никому не удалось подорвать лидерство Nvidia. Почему? Производство чипов – действительно сложная задача. Даже если научные и инженерные принципы хорошо известны, для проектирования и производства высокопроизводительных чипов нужен огромный практический опыт, который трудно воспроизвести в других организациях. То, что кто-то может получить доступ к рецепту изготовления чипов, еще не означает, что у него есть навыки для его успешной реализации.
Это дало Nvidia, а следовательно, и США огромное преимущество перед зарубежными конкурентами. США запретили экспорт флагманского чипа Nvidia H200 и его менее мощного собрата H100 в Китай. Эти ограничения усложнили жизнь китайским компаниям, но не сделали ее невозможной. Многим удалось найти лазейки в этих ограничениях. Nvidia запрещено экспортировать физические чипы в Китай. Но китайские компании все еще могут получить доступ к вычислительным ресурсам через облачных провайдеров, базирующихся в США. Часто они просто приобретают эти чипы через дочерние компании за пределами Китая и разворачивают их в других странах в Азии, например в Сингапуре или Вьетнаме.
У Nvidia также есть серьезные стимулы для того, чтобы закрывать глаза на происходящее. До введения экспортных ограничений на Китай приходилось до четверти бизнеса компании. Это слишком большой рынок, чтобы его потерять. Nvidia разработала менее мощные чипы, производительность которых чуть ниже порога, установленного американскими регуляторами для экспортного контроля в Китай. Эти менее мощные чипы всегда можно объединить в кластеры для достижения того же эффекта, что и у высокопроизводительных моделей. Все это говорит о том, что, хотя США и могут контролировать доступ к вычислительным мощностям для ИИ, уже идет игра в кошки-мышки, направленная на нейтрализацию этого преимущества. Но Китай – не единственная страна, страдающая от американской монополии на глобальные поставки высокопроизводительных чипов. Другие страны также испытывают трудности.
Эдуард Буньон родился в Невшателе, во франкоязычной части Швейцарии. Но он знает Долину примерно так же хорошо, как любой местный житель района залива. Выпускник Стэнфорда стал соучредителем VMware, стартапа в сфере облачных вычислений, в Пало-Альто в 1998 году. Двадцать пять лет спустя компания была продана Broadcom за 69 млрд долларов – крупнейшая технологическая сделка в истории Долины. С тех пор Буньон вернулся в Швейцарию, где преподает в Федеральной политехнической школе Лозанны.
Буньон одинаково хорошо разбирается как в технологических процессах района залива, так и в том, что происходит в Европе. Я спросил его, как он оценивает эти два региона и как он считает – относительная значимость Долины растет или снижается?
«О, я думаю, она растет, – сказал он. – Я считаю, что в революции ИИ они держат все козыри и собираются действовать в типичном стиле Кремниевой долины: сначала быстро двигаться вперед, а думать потом.
У американских компаний есть несправедливое преимущество – они обладают, во-первых, вычислительными мощностями, которые сейчас являются искусственно ограниченным ресурсом, что экономически выгодно одной компании, и это проблема, – это Nvidia. Картины умершего художника имеют произвольно высокую ценность только потому, что художник мертв. И мы понимаем, что этой ценности нет предела. GPU есть GPU. В конечном счете они не должны стоить столько, сколько стоят сегодня. Американские компании имеют это несправедливое преимущество в виде вычислительных мощностей и данных, они собрали данные, поэтому они сейчас впереди остальных»[80].
С переходом к ИИ разрыв между США и остальным миром в области новых технологий, существующий уже почти столетие и вызывающий серьезное беспокойство в таких регионах, как Европа, будет увеличиваться еще сильнее. И, по мнению Буньона, даже Китай не способен создать серьезную конкуренцию.
«И отчасти это потому, что вопрос слишком стратегический, – продолжает он. – Я думаю, что в определенный момент здесь вступает в игру геополитика. Геополитическое допущение, что США просто позволят свободному рынку действовать самостоятельно в сфере ИИ с точки зрения взаимодействия между американскими гражданами и ИИ-системами и дадут Китаю контролировать это? Это было бы слишком просто. И слишком рискованно».
США обладают неоспоримым превосходством над Китаем и в области лучших специалистов для ИИ. Причина проста. В Китае много людей. Но китайский рынок талантов в значительной степени ограничен собственными национальными границами. Китай выбирает лучших из 1 млрд человек; США – из 8 млрд. И это просто дает США колоссальное преимущество в конкуренции.
Более половины всех технологических компаний стоимостью в миллиард долларов в США были основаны людьми, родившимися за пределами страны[81]. Две трети технологических специалистов, работающих в Долине, родились за рубежом[82]. Более половины жителей района залива говорят дома на языке, отличном от английского. В Китае ситуация совершенно иная. В Пекине и Шанхае, безусловно самых интернациональных городах страны, менее 1 % населения родились за рубежом. Китайская технологическая индустрия остается очень китайской и после недавнего экономического разрыва (decoupling) с США становится еще более замкнутой. Технологическая индустрия США является самой глобальной в мире.
Конкурентоспособность технологической индустрии США по отношению к международным соперникам, возможно, связана не столько с нюансами промышленной политики, сколько с особым характером американского общества, который позволяет любому человеку, родившемуся в любой точке мира, переехать в США и считать себя американцем. Это преимущество трудно превзойти. Эта мысль вряд ли нова. Рональд Рейган выразил эту идею в своей речи 1989 года, когда сказал:
Вы можете поехать жить во Францию, но не сможете стать французом. Вы можете поехать жить в Германию, Турцию или Японию, но не сможете стать немцем, турком или японцем. Но любой человек из любого уголка планеты может приехать жить в Америку и стать американцем.
Это, я считаю, один из важнейших источников величия Америки. Мы ведем мир за собой, потому что, в отличие от других стран, мы черпаем наших людей – нашу силу – из каждой страны и каждого уголка мира. И, делая это, мы постоянно обновляем и обогащаем нашу нацию.
В то время как другие страны не могут расстаться с затхлым прошлым, здесь, в Америке, мы вдыхаем жизнь в мечты. Мы создаем будущее, и мир следует за нами в завтрашний день. Благодаря каждой новой волне прибывающих в эту землю возможностей, мы – вечно молодая нация, постоянно бурлящая энергией и новыми идеями, всегда в авангарде, всегда ведущая мир к следующему рубежу. Это качество жизненно важно для нашего будущего как нации. Если бы мы когда-либо закрыли двери для новых американцев, наше лидерство в мире вскоре было бы утрачено[83].
Главная причина, по которой американское лидерство в технологиях так долго не подвергалось сомнению, заключается в том, что любой, кто мог бросить вызов этому превосходству, вместо этого предпочитал стать его частью. Некоторые из самых знаковых технологических компаний Америки были созданы иммигрантами: у Facebook, SpaceX, eBay, Yahoo и Sun Microsystems был как минимум один соучредитель-иммигрант. Другими гигантами, такими как Microsoft, Google и Uber, руководят генеральные директора, родившиеся за пределами США. Когда Stripe вышла на биржу в 2016 году с оценкой в 9,2 млрд долларов, это сделало ее 27-летнего соучредителя Патрика Коллисона самым молодым в мире миллиардером, добившимся всего самостоятельно. Коллисон, родившийся в Ирландии, сказал New York Times, что не может представить создание компании без иммигрантов: «На ранних стадиях стартапа у вас обычно есть очень конкретный набор задач, и существует очень короткий список людей, способных их решить, – сказал он. – Тот факт, что талант находится здесь или что мы можем привлечь его сюда, – вот что заставляет всю эту систему работать»[84].
Для большинства этих международных талантов именно американская университетская система служит способом интеграции в американское общество. В 2023 году в США обучался миллион иностранных студентов – крупнейшая когорта международных учащихся в мире. Как обсуждалось в предыдущей главе, китайские университеты улучшили свои позиции относительно США в нескольких рейтингах. Но их прогресс основан на относительно узких показателях научной продуктивности. Культура американских университетов по-прежнему остается образцом для лучших из лучших во всем мире, и никто – ни Китай, ни Европа – даже близко не подходят к этому уровню. «Я думаю, одна из проблем Европы заключалась в компромиссе между элитарностью и эгалитарностью, – говорит Джон Хеннесси. – Если вы заявляете, что все ваши университеты равны, то вы фактически признаёте, что у вас не будет ни одного университета мирового класса, потому что ни одна страна, даже США, не может позволить себе, чтобы все ее университеты были мирового уровня».
Несомненно, китайские компании активизируют свои усилия по привлечению лучших мировых талантов. Еще несколько лет назад Baidu собрала в своем исследовательском подразделении некоторых из лучших специалистов по ИИ в мире. Команду возглавлял главный научный сотрудник Эндрю Ын, профессор Стэнфорда, признанный одним из ведущих мировых авторитетов в области ИИ. Вскоре за ним последовали другие знаменитости из сообщества ИИ. «Посмотрите на команду, которую он собрал в Baidu, – эти люди, по сути, звезды», – сказал мне Натан Бенаич, автор «Отчета о состоянии ИИ»[85]. В Baidu эта группа разработала Deep Speech 2 – программу ИИ, использующую машинное обучение для понимания человеческой речи, что до сих пор считается значительным прорывом в исследованиях ИИ.
Но если ограничения на доступ к высокопроизводительным чипам – это один из аспектов конкуренции между США и Китаем в области ИИ, то усложнение для Китая процесса привлечения талантов высшего уровня – другой. Международные исследователи стали более настороженно относиться к работе в китайских компаниях, отчасти из-за опасений, что власти США могут счесть их подозрительными. Многие из тех, с кем я беседовал и кто работал на значимых позициях в китайских фирмах, часто неохотно делились своим опытом. Некоторые пытались дистанцироваться или преуменьшить характер своего участия, представляя его как незначительный эпизод в своей карьере, что-то вроде профессиональной командировки за границу, а не как опыт, существенно повлиявший на их профессиональную деятельность.
Правительство Китая реализует более 200 программ привлечения специалистов, самой известной из которых является «Программа тысячи талантов» (ПТТ), запущенная в 2008 году для возвращения на родину высококлассных ученых и исследователей, преимущественно из китайской диаспоры за рубежом. Благодаря ей в Китай вернулось более 7000 исследователей. Однако США вскоре ответили «Китайской инициативой» – программой министерства юстиции, запущенной в 2018 году для расследования китайского шпионажа в американских университетах и исследовательских центрах, которое, как утверждалось, осуществлялось под прикрытием спонсируемых правительством программ, таких как ПТТ.
ФБР инициировало более 2000 расследований в рамках «Китайской инициативы», и в определенный период новое дело открывалось каждые 12 часов. Среди них был громкий арест, а затем последующее снятие обвинений с Чэнь Гана, профессора машиностроения в Массачусетском технологическом институте. «Китайская инициатива», подвергшаяся жесткой критике со стороны организаций по защите гражданских свобод за расовое профилирование американцев китайского происхождения, впоследствии была свернута. Тем не менее атмосфера подозрительности вокруг людей с тесными связями с Китаем сохраняется, и немногие ведущие исследователи китайского или иного происхождения готовы рисковать профессиональными перспективами из-за работы на китайские компании и научные учреждения.
Самые громкие имена, стоявшие за прорывом Deep Speech 2 в Baidu, включая Эндрю Ына, в течение нескольких лет оставили компанию. Сейчас их можно найти в высшем руководстве самых известных американских компаний, занимающихся ИИ. Дарио Амодеи стал соучредителем Anthropic – наиболее значимого американского конкурента OpenAI; Адам Коутс является директором по ИИ в Apple; а еще несколько человек занимают руководящие позиции в подразделениях ИИ в Nvidia и Google. Почти все они работают в районе залива.
Так что даже если о Долине снова пишут преждевременные некрологи, район залива по-прежнему остается центром всех действий, если речь идет о следующем поколении компаний, производящих аппаратное и программное обеспечение для ИИ. Это укрепляет лидирующие позиции Америки в технологиях перед остальным миром, и это очень даже касается Китая. Эту асимметрию порой трудно осознать. Всего шесть американских технологических компаний – Microsoft, Apple, Alphabet, Meta, Amazon и Nvidia – в совокупности стоят больше, чем все компании, котирующиеся на всех фондовых биржах материкового Китая, вместе взятые. С точки зрения масштаба ни о каком сравнении здесь не может быть и речи.
«Смотрите, художники едут в Лос-Анджелес, финансисты – в Нью-Йорк, а технари – в Кремниевую долину, – сказал мне Билал Зубери, венчурный партнер в Lux Capital[86]. – Я оптимистичен насчет будущего Кремниевой долины. Это ничего не отнимает у остального мира. Но если я стремлюсь к превосходству, я хочу настоящего превосходства. Здесь просто все иначе. Дело не только в специфике вашей деятельности. Дело в экосистеме вокруг вас. Это все вместе. Это распространение идей, это обучение друг у друга, взаимная поддержка, сеть контактов, которую вы создаете друг вокруг друга и которая затем поддерживает каждого. Все это действительно важно.
Десять лет назад я бы сказал, что кому-то Китай представлялся чем-то действительно интересным и мощным, но затем Китай пошел совершенно в другом направлении. Суть в том, что если у вас есть возможность быть окруженным лучшими – и теми, кто учится быстрее всех, и теми, кто умеет действовать с максимальной скоростью, чтобы вы могли видеть ошибки, которые они совершают, и учиться на них, а также успехи, которых они достигают, и учиться на них, – я думаю, лучшего места для этого, чем Америка, просто не существует».
В «Исследовании истории», монументальном двенадцатитомном труде по истории цивилизаций, Арнольд Тойнби отмечает, что «рост имеет место там, где на вызов следует успешный ответ, который, в свою очередь, порождает еще один вызов»[87]. Было бы ошибкой предполагать линейное развитие событий в США в условиях меняющегося мира. Впервые со времен окончания холодной войны чувству доминирования Америки в мире брошен серьезный вызов. История не была благосклонна к тем, кто делал чрезмерно поспешные прогнозы об упадке Америки, не учитывая замечательную способность страны адаптироваться к изменениям.
Многие из опасений относительно места США и Кремниевой долины в мире являются повторением дискуссий, которые уже велись ранее. Джон Хеннесси формировался как личность во времена холодной войны, когда были широко распространены опасения, что США отстают в ключевых технологиях. Его отец, инженер, работавший в аэрокосмической отрасли, поощрял его заняться вычислительной техникой, после того как Советы сделали первый шаг в космической гонке, запустив спутник. И все же в течение двух десятилетий он стал свидетелем того, как центр притяжения технологической индустрии решительно переместился сначала в одну страну, затем в один регион, а затем сконцентрировался в небольшом районе вокруг его университета, распространяя свое влияние вовне.
Скептицизм по поводу того, сохранилась ли в Долине прежняя магия или все это лишь обман и иллюзия, хайп и маркетинг, – это тоже то, через что он уже проходил. Однажды, будучи еще младшим преподавателем в Стэнфорде, он сумел привлечь на исследовательский проект более 1 млн долларов – огромная сумма для того времени. Он представлял свою работу на панельной дискуссии, когда модератор спросил других участников, что бы они посоветовали молодому исследователю делать со всеми деньгами, которые ему удалось собрать. Один из скептиков предположил, что все это мошенничество, что ничего не получится и Хеннесси лучше просто взять деньги и скрыться на Барбадосе. Хеннесси, конечно, не сбежал на Барбадос. И он действительно довел эту технологию до реализации. Как специалист по компьютерным наукам, сегодня он наиболее известен разработкой вычислителя с сокращенным набором команд, или архитектуры RISC (Reduced Instruction Set Computer) – подхода к проектированию полупроводников, который сделал микрочипы быстрее и эффективнее. Сейчас эта технология используется в 99 % всех новых компьютерных чипов. Ранняя работа Хеннесси над RISC в конечном итоге принесла ему премию Тьюринга.
Чемпионы создают чемпионов. Фред Терман, бывший проректор Стэнфорда, о котором мы поговорим вскоре, – это человек, который больше всех ответственен за превращение Стэнфорда в то, чем он является сегодня. Но менее известный факт заключается в том, что он также возглавил развитие Корейского института передовых технологий в Южной Корее. Этот институт, широко известный как KAIST, сейчас является ведущей инженерной школой в Азии. Циник увидел бы в действиях Термана создание почвы для конкуренции своей собственной школе за рубежом. Более взвешенный подход заключается в том, что один человек построил две великие школы, причем вторая никак не ослабила позиции первой, и теперь обе сосуществуют в симбиотических отношениях.
Точно так же в общении с Хеннесси я ощутил не какие-то неуверенность или страх того, что лидерство района залива теперь под угрозой, а соответствующее его статусу своего рода патриарха технологий, определенное чувство noblesse oblige, которое говорило о том, что он был бы рад увидеть больше мест, имеющих возможность достичь того, чего они добились в Долине. Но этого просто не происходит. Другие просто не могут не отставать. «Неясно, станет ли кто-либо, любое из этих других мест, широким конкурентом во всем IT-пространстве так, как Долина, – сказал он. – Возможно. Но этого не произошло. Попытки сделать это в прошлом были не очень успешными.
Крупные игроки хотели бы иметь инновационный центр за пределами Долины, который обладал бы той же энергией, что и Долина. Они были бы этому рады, поскольку это помогло бы решить некоторые проблемы с инфраструктурой и высокими затратами, существующие в Долине. Как это могло бы работать? Поживем – увидим».
Большинство людей в какой-то степени осознают, что район залива по своей значимости не имеет конкурентов в мире технологий. Но масштаб его лидерства над другими порой трудно осознать[88]. ВВП на душу населения в Кремниевой долине выше, чем практически в любой стране мира. Она находится в одном ряду с такими нефтяными государствами, как Катар, и опережает небольшие анклавы для сверхбогатых, такие как Макао и Люксембург.
ВВП региона оценивается почти в триллион долларов. Если бы это была страна, она входила бы в двадцатку крупнейших экономик мира. Здесь базируются 200 из 500 крупнейших компаний мира по выручке, 7 из 20 крупнейших компаний мира по рыночной капитализации и более половины всех американских технологических компаний стоимостью свыше миллиарда долларов. Почти половина всех венчурных инвестиций в США приходится на этот регион. По большинству показателей – количеству технологических компаний, их оценке, объему инвестиций, уровню зарплат – Долина не уступает или даже превосходит все остальные регионы США, вместе взятые.
Как все это произошло? Согласно традиционной версии этой истории, история Долины начинается в середине XX века с появления кремниевых технологий в Кремниевой долине. Но возможно, ее истоки уходят гораздо дальше в прошлое, вплоть до предыдущего столетия.
Историю Долины вполне обоснованно можно считать начавшейся в конце 1800-х годов, причем не в Пало-Альто и даже не в районе залива Сан-Франциско, а в 7000 миль оттуда, в проливе Босфор – узком водном пути, который разделяет город Стамбул на две части и обозначает географическую границу между Европой и Азией, а также символическую границу между Востоком и Западом.
Зимой 1883 года Леланд Стэнфорд-младший, 15-летний единственный ребенок состоятельной пары с Западного побережья, отправился в путешествие по Европе со своей семьей – традиционное путешествие для молодых людей из обеспеченных семей того времени[89]. После Рождества в Вене Стэнфорды направились в Константинополь, где молодой Леланд столкнулся с тем, что казалось ему странной и незнакомой культурой. «Когда мы прибыли, мы подумали, что находимся в самой странной стране, в которой мы когда-либо бывали, – писал он своей подруге Лиззи Халл домой. – Кажется, что все турки были одеты по-разному и непохоже друг на друга, потому что их одежда такого множества разных цветов… Мы видели бриллианты буквально бушелями и один изумруд размером с вашу руку».
Леланд, дитя Позолоченного века, родился в семье, окруженной серебром и слугами, после 18 лет бездетного брака и привык к тому, что ему уделяют много внимания и что родители исполняют все его желания. О его рождении было объявлено на роскошном обеде в Сакраменто, где после того, как гости сели за стол, официант принес большое серебряное блюдо с крышкой и поставил его в центр стола. Отец ребенка встал, чтобы объявить, что хотел бы кого-то представить. Крышку подняли, и под ней на ложе из цветов лежал маленький младенец Леланд-младший. Ребенка тут же обнесли вокруг стола и показали каждому гостю. «Он улыбался и очень хорошо перенес свое представление», – писала Берта Бернер, многолетний секретарь матери Леланда, в своих мемуарах в 1934 году[90].
Поэтому во время этого путешествия – во время круиза по Босфору, – когда молодой Леланд настоял на том, чтобы встать у руля небольшого парохода их компании, его родители не смогли отказать сыну в его желании. «Он стоял у штурвала весь день, с резким ветром, обдувающим его лицо, и брызгами, разлетающимися по палубе, потому что день был нелегким, – пишет Берта Бернер. – Он был очень взволнован и очень счастлив».
Позже тем вечером Джейн подумала, что ее сын выглядит немного бледным. Когда они прибыли в Афины, погода резко изменилась, и снег был по колено. Леланд был непреклонен и ходил, осматривая древние храмы, и даже добился встречи с Генрихом Шлиманом, знаменитым археологом, который раскопал место древней Трои. Но к тому времени, когда семья достигла в феврале Италии, здоровье мальчика стремительно ухудшилось. «Климат Рима явно не подходил Леланду», – пишет Берта.
Леланд-младший подхватил тиф, и вскоре его состояние осложнилось высокой температурой, сильными головными болями и тошнотой. Антибиотики еще не были изобретены, и врачи прибегли к обертыванию тела мальчика ледяными мокрыми простынями. Его беспомощные родители в панике перевезли его сначала в Неаполь, затем в Рим и, наконец, во Флоренцию. «В течение трех недель то надежда, то страх овладевали всеми в затемненной комнате», – рассказывает Герберт Нэш, наставник мальчика, в краткой биографии о своем ученике. По мере того как лихорадка Леланда-младшего то усиливалась, то ослабевала, «его разум временами был ясным, а временами – блуждающим»[91]. 13 марта 1884 года, за два месяца до своего шестнадцатилетия, Леланд-младший умер в отеле во Флоренции. Отец Леланда, который все время оставался у постели сына, утром в день смерти мальчика погрузился в беспокойный сон. Когда он проснулся, он повернулся к своей жене и сказал: «Дети Калифорнии будут нашими детьми»[92]. Эти слова, согласно официальной истории учреждения, стали началом Стэнфордского университета.
Отец Леланда-младшего, Амаса Леланд Стэнфорд, во многих отношениях был первым технологическим магнатом Пало-Альто[93]. Многие представители нынешнего поколения технологической элиты Долины сделали свои состояния, создавая сети и соединяя людей. Примерно так же Стэнфорд заработал и свое богатство. Он был в числе первопроходцев одной из самых передовых технологий конца XIX века: железных дорог. Стэнфорд был одним из четырех человек, ответственных за строительство Трансконтинентальной железной дороги, соединившей два побережья США. До Стэнфорда 2000-мильное путешествие между Восточным и Западным побережьем занимало опасные шесть месяцев на конных повозках. Он сократил это путешествие до всего четырех дней на поезде. За эту революцию в транспорте Стэнфорд был щедро вознагражден, что сделало его одним из богатейших людей мира, миллиардером по сегодняшним меркам. Это богатство – финансовая опора его политической карьеры – позволило ему стать восьмым губернатором штата Калифорния, а затем избранным представителем в сенат США, где он служил до своей смерти в 1893 году.
Через год после смерти их сына Леланд и Джейн Стэнфорд в память о нем основали Университет имени Леланда Стэнфорда-младшего. Это до сих пор официальное название учебного заведения, которое фигурирует на печати университета, печатается на каждом дипломе и является именем, под которым учреждение до сих пор даже сегодня каждый год подает свои налоговые декларации.
Стэнфорды пожертвовали большую часть своего личного состояния, более 45 млн долларов, на новый университет. По сегодняшним меркам это составило бы миллиард долларов. Пожертвование включало около 3310 гектаров обширных сельскохозяйственных земель в Пало-Альто – настолько щедрый дар, что даже сегодня, спустя 150 лет, Стэнфордский университет остается одним из пяти крупнейших частных высших учебных заведений в США и крупнейшим землевладельцем в долине Санта-Клара. Земля, переданная Стэнфорду, составляла треть площади города Сан-Франциско и две трети площади острова Манхэттен. Стоимость этой земли, ни один участок которой никогда не был продан, сейчас превышает 20 млрд долларов. «Это, пожалуй, крупнейшее пожертвование в истории, когда-либо сделанное одним человеком для какой-либо цели», – писал Эндрю Карнеги об этом даре в 1889 году[94]. Стэнфорд отличается от других университетов тем, что владеет не только учебными корпусами и спортивными сооружениями, но также торговым центром, полем для гольфа и более чем 700 частными домами.
Леланд Стэнфорд был дальновидным человеком. Но даже он не мог предвидеть, чем станут его университет и прилегающие территории. Когда он пытался представить будущее региона, он видел не Apple, а настоящие яблоки. Он считал, что будущее Долины заключается в экспорте фруктов. «Когда-нибудь вы увидите Пало-Альто, цветущий почти всеми цветами Земли, с фруктовыми и тенистыми деревьями из всех климатических поясов, – писал он в 1887 году. – В будущем мы будем консервировать эти фрукты и отправлять их по всему миру в обмен на богатство, которое позволит нам создавать памятники искусства и наслаждаться теми благами, которые дал нам Бог»[95]. И именно это и произошло. Задолго до появления Кремниевой долины это была, по словам местного поэта, «долина сердечной радости» – миля за милей фруктовых ферм и садов, простиравшихся во всех направлениях. К началу XX века этот регион стал ведущим мировым экспортером вишни, груш, абрикосов и чернослива; до трети мирового запаса этих фруктов поступало с этого участка земли. Эти земледельческие традиции живы и сегодня. Даже сейчас кампус Стэнфорда известен среди студентов как «ферма».
Леланд Стэнфорд, возможно, не предвидел, каким станет университет в будущем, но он был удивительно дальновиден относительно того, сколько времени потребуется для достижения этого будущего. В 1887 году он писал: «Университет, подобно дереву, закладывается в почву, чтобы сперва расти незримо. Я буду надеяться на естественный процесс. Если рост университета окажется не медленным, постепенным и устойчивым, моей вины в этом не будет»[96]. Амаса Леланд Стэнфорд запустил процессы, которые изменят судьбу не только этого региона, но и всего мира. Однако потребуется еще одно поколение, прежде чем созданное им учреждение породит того, кто направит его на путь к тому, каким мы его знаем сегодня.
До Леланда Стэнфорда не было ничего. После него появилось что-то – университет, хотя и не очень хороший. По крайней мере полвека Стэнфорд был колледжем с большими земельными владениями, но скудным бюджетом, который едва имел значение на национальной арене и почти обанкротился в течение первого десятилетия после основания. «Калифорния нуждается в новом университете примерно так же, как Швейцария в пристанище для старых морских волков», – иронизировала газета New York Mail and Express в 1891 году. Леланд Стэнфорд был человеком, который запустил этот процесс, но не он привел Долину или даже университет, носящий его имя, к тем заоблачным вершинам, которые они занимают сегодня. Эта заслуга принадлежит Фредерику Терману.
Фред Терман родился в 1900 году, через семь лет после смерти Леланда Стэнфорда. Вся жизнь Термана была связана со Стэнфордом, и он, в свою очередь, сформировал этот университет больше, чем любой другой человек. Терман практически родился в нем: его отец был выдающимся психологом, разработавшим одни из первых тестов IQ и возглавлявшим кафедру психологии Стэнфорда более 20 лет. Свое раннее детство Терман провел, охотясь на кроликов и собирая бабочек на территории кампуса. Он получил там степени бакалавра и магистра, а вскоре после этого, в 1925 году, вошел в преподавательский состав, где и оставался до своего выхода на пенсию в 1965 году.
Инженер по образованию и администратор по призванию, Терман поднялся по карьерной лестнице, став сначала деканом инженерного факультета, а позже проректором и вице-президентом университета. В Стэнфорде, которому не хватало финансирования и престижа, когда он впервые пришел туда, он грезил о создании «сообщества технических специалистов»: современного аналога средневековых научных сообществ в старых европейских центрах, таких как Гейдельберг и Оксфорд, где могло бы существовать, по его словам, «непрерывное брожение новых идей и стимулирующих вызовов».
Однако фраза, которая больше всего с ним ассоциируется, – это «вершины совершенства» (“steeples of excellence”); это был его маяк для подражания, его Veni, vidi, vici. Она выражала его часто повторяемое убеждение, что, если Стэнфорд хочет стать университетом мирового класса, ему следует избегать попыток быть хорошим во всем и вместо этого сосредоточиться на том, чтобы быть лучшим в нескольких важных областях. «Лучше иметь в своей команде одного прыгуна ростом семь футов, чем сколько угодно прыгунов ростом шесть футов», – писал он. И для него это означало развитие инженерных и научных факультетов университета.
Как и основание Стэнфорда, события, повлиявшие на мышление Термана, также стали непреднамеренными следствиями трагедий, разыгравшихся ближе к берегам Европы, чем к фруктовым садам Пало-Альто. Эта невероятная история начинается с крушения «Титаника». Незадолго до полуночи 14 апреля 1912 года, когда судно столкнулось с айсбергом в тысяче миль от побережья Нью-Йорка, другой корабль находился всего в 20 милях к северу от места катастрофы. Британский пароход «Калифорниан» был так близко к «Титанику», что позже ночью его экипаж мог смутно различить вдалеке, как корма корабля вертикально поднялась из воды, а его корпус переломился пополам. «Титаник» отправил сигналы бедствия на «Калифорниан» почти сразу после столкновения с айсбергом – в 23:40. Но оператор радиотелеграфа корабля всего за несколько минут до этого выключил свое оборудование и лег спать. Более тысячи жизней были потеряны из-за того, что помощь не смогла прибыть вовремя. Эта предотвратимая катастрофа побудила конгресс принять законы для модернизации морской связи и сделать обязательным для всех кораблей наличие передового радиооборудования. Вскоре последовал бум в радиоиндустрии. Как портовый город, Сан-Франциско и весь район залива стали прямыми бенефициарами этой новой волны интереса к беспроводным технологиям.
Регион вскоре стал неожиданным центром радиореволюции. «Пало-Альто для радио и электронных технологий – это то же самое, что Менло-Парк Эдисона для лампы накаливания», – писала газета Palo Alto Times[97]. Федеральная телеграфная компания, или FTC, располагавшаяся в частном доме по адресу Эмерсон-стрит, 913, стала одной из самых известных в отрасли. Она была тогда для радио тем, чем сегодня Tesla является для электромобилей или Apple для смартфонов. Именно в FTC были изобретены вакуумный ламповый усилитель и осциллятор – технологии, которые нашли применение не только в радио, но и в телевидении и всей другой электронике. Вокруг компании возникла целая культура радиолюбителей и изобретателей-любителей. Фред Терман, еще будучи подростком, был впечатлен возвышающимися в его районе 15-метровыми столбами с натянутыми между ними милями алюминиевых проводов. Ему удалось получить летнюю работу в FTC, что на всю жизнь пробудило в нем интерес к радиоинженерии. В конечном итоге это стало предметом его докторской диссертации в Массачусетском технологическом институте.
Научным руководителем Термана был Ванневар Буш, влиятельный организатор науки, который был впоследствии назначен президентом Рузвельтом руководителем Управления научных исследований и разработок, созданного в июне 1941 года с целью использования научных достижений в военных целях. Шесть месяцев спустя японцы разбомбили Перл-Харбор, и США официально вступили во Вторую мировую войну. Управление стало центром военных научно-исследовательских работ. Именно здесь, под непосредственным руководством Ванневара Буша, был запущен Манхэттенский проект. Буш привлек 6000 ученых для работы над военной программой, включая своего бывшего студента Фреда Термана. К тому времени Терман возглавлял кафедру электротехники в Стэнфорде и считался ведущим мировым авторитетом в области радиоинженерии, автором наиболее широко используемого учебника по этому предмету.
Бушу была необходима помощь Термана с одной конкретной проблемой. Краеугольным камнем военной стратегии союзников в Европе была стратегическая кампания воздушных бомбардировок[98]. Американские и британские самолеты взлетали из Англии и летели 7 часов над вражеской территорией, чтобы сбросить бомбы на критически важные объекты инфраструктуры в Германии. Но на ранних этапах войны их действия сталкивались с препятствиями в виде сложной немецкой системы противовоздушной обороны. У немцев были сотни радарных систем раннего предупреждения и тысячи радиоуправляемых зенитных орудий, разбросанных по всей оккупированной Европе. Эти средства ПВО уничтожали до пятой части всех самолетов союзников и привели к гибели, ранению или пленению более 160 000 американских и британских летчиков. Буш хотел, чтобы Терман выяснил, как нейтрализовать немецкую противовоздушную оборону.
В 1942 году Терман возглавил секретную Лабораторию радиоисследований в Гарварде. Основной задачей лаборатории была разработка эффективных средств противодействия немецкой противовоздушной обороне. За два года лаборатория из организации, состоящей из одного человека – его самого, выросла в мощную исследовательскую структуру численностью 850 сотрудников. Она фактически превратила воздушную войну в форму сложного электронного противоборства. Именно здесь инженеры разработали устройства для создания помех радарам и придумали технологию сбрасывания полосок фольги над немецкими системами ПВО для насыщения их детекторов ложными сигналами. К концу войны США отправляли в полет тысячи самолетов одновременно, оснащенных разработанными в лаборатории устройствами для создания радиопомех, которые сбрасывали над оккупированными Германией территориями до трех четвертей всего алюминия, производимого в США. То, что союзники смогли завоевать господство в воздухе над Европой и выиграть войну, было непосредственным результатом работы Термана и его лаборатории.
Терман вынес из войны два вывода. Первый заключался в том, что, несмотря на его эмоциональную привязанность к Стэнфорду, элита Восточного побережья по-прежнему считала его второразрядным учебным заведением. Иначе зачем бы Бушу заставлять его переезжать в Гарвард для руководства радиолабораторией, которая с таким же успехом могла бы работать в Стэнфорде? В 1943 году, когда война была еще в самом разгаре, Терман написал письмо коллеге, в котором изложил свое представление о том, что Стэнфорд стоит перед непростым выбором: либо предпринять активные меры для продвижения вверх по лестнице академической респектабельности и восприниматься серьезно как институт, подобно Гарварду, либо продолжать действовать по-прежнему и еще больше смириться со своей посредственностью. «Послевоенные годы будут очень важными и в то же время критическими для Стэнфорда, – писал он. – Я уверен, что мы либо укрепим наш потенциал и создадим основу для положения на Западе, аналогичного тому, которое занимает Гарвард на Востоке, либо опустимся до уровня, схожего с Дартмутом – уважаемым учебным заведением, имеющим примерно 2 % того влияния на жизнь страны, которым обладает Гарвард»[99].
Его второй вывод заключался в том, что продвижение по этой лестнице признания потребует от университета установления более тесных связей со структурами, связанными с национальной безопасностью. Во время войны Управление научных исследований и разработок потратило почти 450 млн долларов на исследования и разработку вооружений. Массачусетский технологический университет получил 117 млн долларов, Калтех – 83 млн долларов, а Гарвард и Колумбия – по 30 млн долларов: средства, которые оказались по-настоящему судьбоносными для этих учебных заведений. Стэнфорд получил всего 50 000 долларов, что стало еще одним подтверждением его невысокого положения в глазах широкого академического сообщества. Терман хотел занять место среди ведущих университетов и понимал, что единственный способ добиться этого – получить доступ к этим огромным оборонным средствам. Вскоре после его возвращения в кампус в 1945 году Стэнфорд открыл лоббистский офис в Вашингтоне.
И университет нашел в лице правительства заинтересованного партнера. К концу Второй мировой войны американским политикам стало ясно, что ученые внесли не меньший вклад в победу страны, чем солдаты. Произошла смена парадигмы: от индустриальной войны к конфликту, движимому технологиями. В обращении к конгрессу, сделанном ровно через месяц после того, как США сбросили атомные бомбы на Японию, президент Гарри Трумэн заявил: «Ни одна нация не может сохранить лидирующие позиции в современном мире, если она не развивает в полной мере свои научные и технологические ресурсы… ни одно правительство не выполняет должным образом свои обязанности, если оно щедро и разумно не поддерживает и не поощряет научную работу в университетах, промышленности и собственных лабораториях»[100].
Ваннивар Буш, ставший к тому времени самым настоящим ученым-героем, какого только видела страна, появился на обложке журнала Time в 1944 году. В следующем году он написал влиятельный доклад под названием «Наука: бесконечный фронтир», в котором утверждал, что «ученых-исследователей страны необходимо призвать продолжить и в мирное время вносить такой же вклад в национальную безопасность, как и в наше непростое военное время»[101]. Война закончилась. Но военные расходы на оборонные исследования и разработки должны были продолжаться. Так начал формироваться военно-промышленно-научный комплекс[102].
Стэнфорд стал одним из ключевых узлов этого комплекса. Терман быстро привлек ведущих исследователей, работавших с ним в Лаборатории радиоисследований в Гарварде, чтобы они присоединились к нему в недавно сформированной Лаборатории прикладной электроники в Стэнфорде, в одночасье удвоив масштаб инженерной программы университета. Управление военно-морских исследований выписало им первый чек для финансирования фундаментальных исследований в области микроволновых технологий. К 1955 году более половины сотрудников лаборатории Термана имели разрешение на работу с секретными материалами. Студенты писали магистерские и докторские диссертации, которые были засекречены. Терман стал советником практически во всех видах Вооруженных сил США: армии, флоте и военно-воздушных силах. За 15 лет Стэнфорд прошел путь от почти полного отсутствия военного финансирования до положения третьего после Гарварда и MIT крупнейшего получателя федеральных исследовательских средств – финансирования, обеспечившего ему место среди элитных учебных заведений.
Создание «вершин совершенства» в науке и инженерии было первым элементом плана Термана по преобразованию Стэнфорда. Вторым было привлечение в систему средств оборонного ведомства[103]. Третьим – убедить талантливых инженеров, выпускающихся из университета, основывать собственные компании рядом с кампусом, вместо того чтобы уезжать работать в уже сложившиеся компании на Восточном побережье.
Самыми известными из них были Уильям Хьюлетт и Дэвид Паккард. Их компания, Hewlett-Packard, основанная в 1938 году, практически создала образец напористой технологической компании-новичка, запущенной умными двадцатилетними в гараже, которая затем перевернула целые отрасли на своем пути к тому, чтобы стать одной из крупнейших компаний в мире, – фундаментальный принцип, движущий компаниями Долины даже сегодня.
Терман также основал Стэнфордский индустриальный парк, площадь которого составляла около 250 гектаров университетского кампуса. Идея заключалась в том, чтобы облегчить инженерам создание собственных компаний. Это был еще один большой успех. Одним из первых арендаторов этого объекта стал Уильям Шокли, блестящий инженер, изобретший транзистор – основу всей современной электроники. Шокли получил Нобелевскую премию за это достижение, и его компания, Shockley Semiconductor Laboratory, была одним из первопроходцев в этой отрасли. Шокли был гением, но также и невероятно плохим руководителем и, как позже выяснилось, убежденным расистом, поэтому в 1957 году восемь его лучших инженеров ушли, чтобы основать Fairchild – конкурирующую полупроводниковую компанию. Этот акт отступничества, совершенный теми, кто стал известен как «восьмерка отступников», со временем превратился в центральный сюжет легенды Долины, символизирующий отказ от иерархии, авторитета и ортодоксальности: воплощая в едином акте неповиновения саму суть того, как Долина воспринимает себя и свое предназначение.
Время основания Fairchild оказалось очень удачным. Через две недели после создания компании Советский Союз запустил «Спутник», что впоследствии рассматривалось как первый выстрел в космической гонке. Мощный финансовый поток вновь устремился через исследовательские лаборатории. Были сформированы Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA) и Агентство передовых оборонных исследовательских проектов (DARPA). До 80 % государственных расходов на исследования и разработки направлялось на исследования вооружений. Fairchild стала прямым получателем этого щедрого финансирования. Первая партия из 100 транзисторов, произведенных компанией, использовалась для создания компьютера в бомбардировщике B-70. Американский ответ на «Спутник», программа «Аполлон», также работала на транзисторах Fairchild. Только в 1964 году NASA закупило у компании 100 000 интегральных схем. Четыре из каждых пяти долларов, заработанных компанией, поступали от государственных агентств. Это было решающим фактором для развития не только Fairchild как компании, но и интегральных схем, а следовательно, и полупроводников как технологии. В первые годы продукция Fairchild была слишком дорогой для частных клиентов. Именно государственный спрос поддерживал компанию на плаву, пока она не смогла улучшить экономику производства достаточно для того, чтобы ее товары стали доступны частным компаниям. Вскоре последовало массовое внедрение, которое в конечном итоге явилось катализатором цифровой революции.
Fairchild стала своего рода точкой отсчета. Она дала начало характерной культуре стартапов, которая в конечном итоге глубоко укоренилась в Долине. Ее управленческие практики стали нормой ведения бизнеса в Долине: неформальность, плоские иерархии, венчурные инвестиции и вознаграждение сотрудников долями в компании. Но ее самым долговечным вкладом был запуск цикла положительной обратной связи, когда успех порождает еще больший успех. Выпускники Fairchild, известные как «дети Fairchild» (Fairchildren), впоследствии основали некоторые из самых знаковых имен в технологической индустрии. «Каждый раз, когда мы придумывали новую идею, мы порождали две или три компании, пытающиеся ее использовать», – писал Гордон Мур, выходец из Fairchild и основатель Intel[104]. 70 % публично торгуемых технологических компаний в Долине могут проследить свою родословную до этой единственной компании. Само название «Кремниевая долина» было придумано журналистом, который писал о Fairchild и ее влиянии на полупроводниковую промышленность в еженедельнике Electronic News в 1971 году.
«Безумцам. Белым воронам. Баламутам. Круглым колышкам в квадратных отверстиях. Тем, кто смотрит на вещи иначе, кто не следует правилам» – так говорил Стив Джобс в культовой рекламе Apple 1990-х годов. Но эта версия автопортрета Долины как места, где люди просто мыслят иначе, образ мыслителя в водолазке с рукой у подбородка, скрывает другую половину истории: что она была сформирована в такой же мере теми, кто создавал правила, как и теми, кто против них бунтовал. «Это не просто история предпринимательского государства или гаражных предпринимателей. Это и то и другое, – сказала мне Маргарет О’Мара, профессор Вашингтонского университета и автор книги «Код: Кремниевая долина и переделка Америки». – И это то, что особенно в американском контексте, где мы очень бинарны в этих вопросах, людям очень трудно признать – что эти две вещи функционируют в такой симбиотической манере»[105]. Вовсе не будучи изолированной в своем маленьком уголке на дальних окраинах Западного побережья вдали от истории остальной Америки, история Долины – это и есть история Америки, тесно переплетенная с геополитикой Второй мировой войны и холодной войны. Под капотом блестящего предпринимательского спорткара Долины, говорит О’Мара, скрывался мощный двигатель большого правительства, работавший на федеральных долларах.
Многие университеты получают средства оборонного бюджета, но далеко не все формируют успешные предпринимательские экосистемы вокруг себя. Гарвард и Массачусетский технологический институт пользовались гораздо большей и гораздо более длительной поддержкой со стороны оборонного сообщества, чем Стэнфорд. И даже если Бостон добился успеха, район залива явно его обошел. Так что дело не только в университетах и государственных контрактах. Вопрос остается: почему именно Долина?
Анна Ли Саксениан посвятила большую часть своей жизни размышлениям над этим вопросом. В 1970-х годах, когда район залива только начинал обретать известность как хаб для полупроводниковых компаний, Саксениан была молодой аспиранткой в области регионального планирования в расположенном неподалеку Университете Беркли. Она натолкнулась на новостную статью о том, как стремительно развивающаяся электронная промышленность сделала Сан-Хосе самым быстрорастущим городом в США. Поэтому она решила написать об этом диссертацию.
Саксениан несколько месяцев интервьюировала руководителей полупроводниковых компаний в попытке понять, что происходит. В своей диссертации, опубликованной в 1980 году, она пришла к выводу, что рост был неустойчивым и бум не продлится долго. Ее доводы были бы знакомы тем, кто предсказывает закат Долины сегодня: жилье стало слишком дорогим, дорожное движение – слишком перегруженным, зарплаты – слишком высокими, а инфраструктура работала на пределе возможностей.
На оценку Саксениан оказала влияние концепция жизненного цикла продукта, разработанная экономистом Рэймондом Верноном из Гарварда. Согласно этой теории, отраслевые центры повсюду проходят через схожие фазы. Сначала рождается множество компаний. Затем неуспешные исчезают. Затем оставшиеся консолидируются в несколько крупных фирм. А затем они перемещаются в регионы с более низкими затратами. «Я предполагала, что Кремниевая долина последует примеру существующих регионов, таких как Детройт или Питтсбург», – рассказывает мне Саксениан[106].
Через несколько лет стало очевидно, что, вопреки ее прогнозам, Долина продолжала расти. Поэтому, начав работу над докторской в Массачусетском технологическом институте, Саксениан хотела выяснить, в чем она ошиблась. В своей магистерской работе она пришла к выводу, что Кремниевая долина будет развиваться так же, как и все остальные регионы. А в докторской диссертации Саксениан задалась вопросом: что делает это место таким особенным?
Книга «Региональное преимущество: Культура и конкуренция в Кремниевой долине и шоссе 128», основанная на докторской Анны Ли Саксениан и опубликованная в 1994 году, стала классическим объяснением того, почему район залива опередил других конкурентов и стал неоспоримым лидером в новых технологиях. Она сравнила технологический кластер вокруг Стэнфорда в районе залива с кластером, сформировавшимся вокруг Массачусетского технологического института и Гарвардского университета в Бостоне, известным как шоссе 128, чтобы понять, почему один процветал, а другой отставал.
В 1970-х годах именно шоссе 128, а не Долина было ведущим технологическим кластером в США. Регион, прославленный как «Массачусетское чудо» и «Технологическое супершоссе Америки», был домом для самых известных технологических компаний того времени, таких как Raytheon, основанная самим Ванневаром Бушем, Polaroid и DEC. «Когда вы хотели поговорить с ключевыми фигурами компьютерной индустрии, вы садились на самолет и летели либо в Нью-Йорк, либо в Бостон – так тогда было заведено», – вспоминает Джон Хеннесси.
Саксениан считает, что разница в результатах между двумя регионами отчасти является непреднамеренным следствием незначительного отличия в трудовом законодательстве Калифорнии. Калифорния не так строго применяла положения о неконкуренции, как другие штаты, поэтому сотрудники могли свободно переходить из одной компании в другую. В Бостоне смена работы была сложной, и считалось нормой, когда люди оставались с одним и тем же работодателем всю жизнь. «Я знал людей, которые работали в компаниях по производству мини-компьютеров на Востоке, и, если вы переходили из одной компании в другую, вас считали предателем, люди избегали вас, они даже не разговаривали с вами», – вспоминает Хеннесси. В районе залива вы могли уйти из компании в пятницу и пойти работать на ее конкурента уже в следующий понедельник. Люди были лояльны к технологиям, а не к компаниям. Они считали, что работают на Долину, а не на конкретную компанию. С людьми перемещались и новые идеи. Свободное движение информации породило сильный рекомбинаторный эффект: идеи из отдаленных областей могли соединяться в необычных комбинациях, создавая новые технологические формы.
Это породило две совершенно различные корпоративные культуры: одну открытую, другую закрытую. Компании Восточного побережья были вертикально интегрированными, самодостаточными структурами, где текучесть кадров была низкой, секретность высоко ценилась и прилагались все усилия, чтобы удержать знания в пределах организации. Эти фирмы представляли собой обособленные, самодостаточные единицы с четко очерченными границами. На западе все было гораздо более подвижным. Здесь компании функционировали скорее как сеть взаимосвязанных узлов с проницаемыми границами, через которые идеи свободно просачивались в окружающую среду. На востоке существовал кластер, на западе – сеть, и в этом было основное различие.
Саксениан, которая сейчас является профессором в Беркли, где она преподает на протяжении уже более 35 лет, полагает, что эта открытость и гибкость также сделали Долину более приспособленной к изменениям. Регион отличается необычным долголетием. Для промышленных кластеров индустриальной эпохи было нормой возникать одновременно с новой технологией, а затем приходить в упадок и исчезать, когда эта технология заменялась следующей или когда ее перенимали международные конкуренты. Такова история Детройта, Дейтона и Питтсбурга. Но район залива смог переключаться с одной технологии или даже отрасли на другую относительно легко.
Район залива тоже преодолел множество трудностей. Полупроводниковая индустрия, положившая начало этому региону в 1950-х годах, к 1980-м годам в значительной степени проиграла в конкурентной борьбе японским соперникам. В 1980 году тремя ведущими поставщиками полупроводников были американские компании Texas Instruments, Motorola и Philips. К 1986 году их сменили японские фирмы NEC, Toshiba и Hitachi. «Американские компании утверждают, что японский успех частично обусловлен поддержкой их правительства, которое ограничило проникновение американцев на японский рынок и обеспечило японским компаниям доступ к дешевому капиталу», – писала New York Times в 1982 году. Это описание имеет очевидные параллели с сегодняшними тревогами относительно вызова со стороны Китая[107].
«Когда я работала над своим исследованием, люди в начале девяностых писали мне и говорили, что эти предпринимательские фирмы в Кремниевой долине исчезнут, они разорятся», – рассказывает мне Саксениан. И все же четыре десятилетия спустя Кремниевая долина все еще существует, а японская полупроводниковая индустрия утратила свои позиции. Другие центры возникают, а затем теряют гибкость. Но текучесть Долины, где все и вся постоянно меняется и никогда не застывает, позволяет ей возрождаться снова и снова перед лицом неумолимых перемен. Сорок лет наблюдений за Долиной научили Саксениан с осторожностью относиться к скептикам. В конце концов, она сама когда-то была одной из них. «Многие предсказывали ее упадок, – говорит она. – Но я научилась не торопиться списывать Кремниевую долину со счетов, потому что однажды я уже это сделала и ошиблась».
Как и в случае с любым историческим вопросом, было бы преувеличением говорить о существовании чего-то близкого к консенсусу среди исследователей района залива относительно того, почему он стал центром новых технологий. Себастьян Маллаби, автор книги «Закон силы: Венчурный капитал и создание нового будущего», считает, что общепринятые объяснения успеха Долины часто преувеличивают значение отдельной личности, такой как Фред Терман, или отдельной технологии, такой как полупроводники, или отдельного института, такого как Стэнфорд, в ущерб более системному объяснению, которое делало бы акцент на более масштабных изменениях в способах финансирования бизнеса и подходах к риску. Маллаби утверждает, что развитие венчурного капитала, перевернувшего традиционные финансы с ног на голову, является центральным элементом в объяснении того, почему все это произошло и почему именно здесь.
«Меня интересовали различные теории того, почему Кремниевая долина возникла именно в Кремниевой долине, – рассказывает мне Маллаби. – Произошло ли это благодаря Стэнфорду? Из-за оборонных контрактов? Потому что на Западном побережье лучше погода? В чем причина? И я пришел к твердому убеждению, что тем, что отличало Кремниевую долину от Бостона – у которого было преимущество первопроходца во всем этом, – была природа рискового капитала, тот факт, что венчурные капиталисты здесь просто отличались от тех, что были в Бостоне»[108].
Сейчас кажется совершенно нормальным, когда двадцатилетние без профессионального опыта в бизнесе получают финансирование в десятки миллионов долларов и создают компанию. Но всего несколько десятилетий назад это показалось бы странным способом ведения бизнеса. Тогда, если у основателей не было обеспечения, многолетнего опыта в своей отрасли и длительного опыта управления работающей компаний, что обычно означало способность показать, что их предприятие как минимум выгодное, ни одно здравомыслящее учреждение не предоставило бы им финансирование. Но теперь это кажется наивным подходом к инвестированию. Как это произошло? Ответ: венчурный капитал.
Традиционные инвесторы предполагают, что их инвестиции будут приносить доходы в соответствии с распределением по гауссовой кривой. В этом типе инвестирования риск – негативный фактор. Вы инвестируете в десять предприятий. Два работают очень хорошо. Два – очень плохо. Шесть находятся где-то посередине. Очень хорошие результаты компенсируют очень плохие, и в итоге вы получаете разумный общий результат. В венчурном инвестировании риск – положительный фактор. Вы инвестируете в десять высокорисковых проектов. Девять терпят неудачу. Но тот, который выигрывает, приносит настолько большой выигрыш, что девять проигравших просто не имеют никакого значения в общем итоге.
Этот сдвиг в мышлении технологических инвесторов, перешедших от погони за колоколообразным распределением доходности к L-образной доходности – подход, зародившийся в Бостоне, но нашедший свое полное воплощение в Долине, – изменил правила игры для предпринимателей. Для большинства людей самая трудная часть открытия бизнеса – найти на него деньги. При отсутствии инвесторов, готовых рискнуть с непроверенными основателями, предприниматели вынуждены либо рисковать собственными сбережениями, либо отказываться от своих замыслов. Венчурный капитал уменьшает предпринимательские риски, позволяя основателям рисковать деньгами других людей. Одновременно он делает этот процесс более демократичным, обеспечивая доступ к капиталу тем, кто иначе не смог бы начать бизнес. Этот легкодоступный капитал фактически действует как мощный катализатор для создания новых предприятий.
Если главный страх традиционного инвестора – потерять деньги на неудачной инвестиции, то главный страх венчурного инвестора – упустить возможность войти в перспективный проект. Как объяснил мне один венчурный капиталист: «Если я инвестирую десять долларов в компанию, которая окажется следующим Theranos, я просто потеряю десять долларов. Но если я не инвестирую десять долларов в компанию, которая окажется следующим Google, я потеряю в 100 или 1000 раз больше. В венчурном бизнесе упущенная выгода из-за того, что ты не проинвестируешь в хороший проект, намного выше, чем издержки, связанные с инвестициями в плохой».
Это трансформирует систему стимулов для финансистов, смещая их внимание с одержимости рисками инвестиций к одержимости их потенциальной выгодой. Эта атмосфера страха упустить шанс подогревается историями о венчурных капиталистах, упустивших возможности, способные изменить жизнь. Bessemer, одна из фирм, стоявших у истоков отрасли, размещает на своем веб-сайте свой «портфель упущенных возможностей» – компании, в которые у нее была возможность инвестировать, но она этого не сделала. Это больно читать. Apple, Airbnb, Google, Facebook, Intel, PayPal, Snap, Zoom, Tesla: практически триллионы долларов упущенной стоимости. Рискну предположить, что стоимость их портфеля упущенных возможностей, вероятно, затмевает их реальный инвестиционный портфель. «Если бы мы инвестировали в любую из этих компаний, скорее всего, нам больше уже было бы не нужно работать», – отмечает фирма.
Это никак не говорит об инвестиционных способностях Bessemer. Фирма по-прежнему одна из лучших в своем деле. Это лишь подчеркивает, как сложно оценить революционный потенциал идеи, пока она находится в зачаточном состоянии. Даже гиганты технологической индустрии допускали промахи. Джон Хеннесси рассказывает историю о том, как, будучи президентом Стэнфорда, к нему пришли два студента по имени Ларри и Сергей с идеей новой поисковой системы. Он не видел в этом смысла. Зачем миру нужна еще одна поисковая система, когда уже есть AltaVista? Сейчас Хеннесси является председателем совета директоров той самой компании – Alphabet.
Страх сожаления – мощный мотиватор, и венчурные капиталисты со временем стали ставить все меньше условий для выделения финансирования. Запускается множество экспериментов, большинство терпит неудачу, но те немногие, которые добиваются успеха, двигают прогресс вперед. Этот мощный поток денег, устремленный за рискованными идеями, ускоряет темп инноваций. Существуют и другие способы, которыми венчурная индустрия снижает риски, связанные с предпринимательской деятельностью. Когда кто-то открывает компанию, он рискует не только своими деньгами, но и своей карьерой. Что, если, как это часто бывает, дела не пойдут? Тут на помощь приходит благосклонный венчурный капиталист. Он может просто перевести неуспешного основателя в другую компанию из своего портфеля, и карьерный риск исчезает.
Маллаби рассказывает в своей книге историю о том, как Джон Дорр из Kleiner Perkins переубедил настроенного скептически Эрика Шмидта занять пост генерального директора Google в 2001 году. Стартапу на тот момент было меньше трех лет. Шмидт уже был генеральным директором Intuit – публичной компании. Google был рискованной ставкой[109]. Что, если бы он не добился успеха? Дорр заверил Шмидта, что, если дела не пойдут, он всегда сможет найти для него место в другой из своих компаний, что и убедило Шмидта сделать этот решительный шаг. А все остальное уже стало историей.
Венчурная индустрия заслуживает признания за многие достижения, которые обычно приписываются правительству. Например, интернет. Общепринятая версия гласит, что интернет создало DARPA. Это не так, утверждает Маллаби. Интернет был преимущественно правительственной и академической сетью, пока в 1987 году не появилась UUNET – компания с венчурным финансированием, ставшая первым в мире интернет-провайдером. Предлагая подключение к интернету всем желающим, готовым за это заплатить, UUNET вывела технологию за пределы правительственных лабораторий и превратила ее в то массовое явление, которым мы знаем интернет сегодня.
Модель венчурного капитала не просто изменила Долину. Она также изменила Китай. Здесь Маллаби также оспаривает общепринятое мнение о том, что возвышение Китая связано в первую очередь с компетентностью его правительства в долгосрочном планировании. Он считает, что поворотным моментом в судьбе страны стало появление венчурного капитала по американскому образцу 20 лет назад, что в итоге привело к созданию таких технологических лидеров Китая, как Baidu, Alibaba и Tencent. Структура инвестиций разрабатывалась американскими юристами из Кремниевой долины, с урегулированием споров в соответствии с законодательством Нью-Йорка, а сами компании росли, выпуская опционы на акции в стиле Кремниевой долины для первых сотрудников.
Венчурный капитал изменил оценку рисков при создании бизнеса на системном уровне. Маллаби называет его инструментом преодоления страха. И именно это, по его мнению, больше всего остального подстегнуло инновационный двигатель Долины и других регионов. «Готовность делать ставки на этих предпринимателей и их видение сделала Кремниевую долину инновационным двигателем мира, – говорит он. – Пробуй и терпи неудачу, но не бойся пробовать».