Экспансия

Летом 2000 года Дэвид Валлерстайн, энергичный 25-летний консультант южноафриканского конгломерата Naspers, отправился в Шэньчжэнь на встречу с Ма Хуатэном, 29-летним соучредителем китайского интернет-стартапа, разработавшего онлайн-чат QQ – китайскую версию ICQ, популярного мессенджера от AOL для персональных компьютеров. QQ, запущенный в 1999 году, приобрел огромную популярность среди китайской молодежи, только начинавшей пользоваться интернетом, и за год привлек миллион пользователей – и это в стране, где доступ к Сети имели всего около 22 млн человек. В распоряжении Валлерстайна была внушительная по тем временам сумма в 100 млн долларов, которую Naspers выделил для инвестиций в формирующуюся интернет-экономику Китая. Он ехал в Шэньчжэнь с весьма убедительным предложением о покупке молодой компании Хуатэна.

Валлерстайн привык к успешным встречам в Китае. Страна все еще была бедной, средний житель зарабатывал менее 100 долларов в месяц, иностранные инвестиции были редкостью, а сама идея технологического стартапа воспринималась как малопонятная диковинка. Валлерстайн с его 100 млн долларов обычно был желанным гостем, куда бы он ни пришел. Но не в этот раз. После обмена любезностями и короткой встречи Ма Хуатэн, также известный как Пони Ма, вежливо сообщил Валлерстайну, что его двухлетняя компания Tencent не продается. Спасибо, что пришли, и до свидания.

Валлерстайн опешил. Раньше он ни с чем подобным не сталкивался. Но он проделал весь путь из Пекина не для того, чтобы его просто отправили обратно. Не испугавшись отказа, он пригласил Хуатэна и его четырех соучредителей на ужин в тот же вечер, где, как гласит легенда, все сильно напились. На следующее утро он вернулся в офис Tencent, чтобы представить новое предложение о том, как две компании могли бы сотрудничать. Потребовался более чем год ухаживаний, прежде чем Хуатэн наконец согласился и продал половину Tencent компании Naspers за 34 млн долларов[17] – смелая инвестиция для того времени и места, затмившая даже ставшую легендарной ставку Softbank в 20 млн долларов на Alibaba, сделанную всего годом ранее.

После заключения сделки Валлерстайн, калифорниец по рождению, выпускник Вашингтонского университета и Беркли, в свободное время играющий на рок-гитаре, стал первым иностранным руководителем, нанятым Tencent. Он оказался первым человеком за пределами пятерки основателей, вошедшим в высшее руководство компании. На тот момент трехлетняя компания насчитывала всего 45 сотрудников и имела единственный продукт – QQ, который только-только начал приносить прибыль. «В первые годы я часто выступал с речами, чтобы воодушевить команду, убедить компанию, что однажды мы сможем стать международным брендом и участником глобальной экономики, – рассказывает мне Валлерстайн, предпочитающий работать из переоборудованного под офис церковного здания в Пало-Альто. – В 2000 году такие идеи казались совершенно фантастическими. Думаю, даже после нашего выхода на биржу мы все еще не до конца осознавали, что можем играть какую-то роль или оказывать влияние на международных рынках»[18].

В свои пятьдесят Валлерстайн посвятил ровно половину жизни компании Tencent. Долгое время он был самым высокопоставленным американцем в руководстве компании, а сейчас остается американцем с самым длительным стажем в высшем эшелоне этого бизнеса. Он один из немногих западных специалистов, подхваченных волной невероятного взлета Tencent и Китая – от практически полной неизвестности до абсолютной значимости во всех технологических сферах за невероятно короткий срок – всего 25 лет. На пике своего развития, в начале 2021 года, Tencent с рыночной капитализацией, приближавшейся к 1 трлн долларов, была самой дорогой компанией Азии. Ранняя инвестиция Naspers в 34 млн долларов выросла до более чем 200 млрд долларов, став одним из самых феноменально успешных вложений в истории капитализма – корпоративным эквивалентом выигрыша в лотерею Powerball.

Naspers начиналась как скромный газетный бизнес в Стелленбоше, Южная Африка, в 1915 году и большую часть XX века занималась изданием газет и журналов на языке африкаанс[19]. Эта единственная инвестиция в малоизвестный китайский стартап, инициированная 25-летним консультантом, превратила ее в глобальный интернет- и медиагигант, который в определенный момент прорвался в ряды 100 самых ценных компаний на планете, соперничая на равных с такими технологическими лидерами, как Amazon, Netflix и Facebook. Доля Naspers в Tencent, составляющая практически всю стоимость компании, сделала ее – с большим отрывом – самой ценной компанией на всем Африканском континенте.

Каким образом Tencent удалось так вырасти за такое короткое время? В первые годы рост компании практически полностью обеспечивался ее десктопным мессенджером QQ. Первый продукт компании, которым до сих пор пользуются 800 млн человек, обеспечил ей капитализацию «всего лишь» в несколько миллиардов, но не в сотни миллиардов долларов; принес известность в масштабах Китая, но не мирового рынка. Стремительный рост компании начался более чем через десятилетие после ее основания, когда она переключила фокус с настольных компьютеров на мобильные устройства. В 2011 году она запустила WeChat – ориентированное на смартфоны суперприложение, которое вывело Tencent и китайский интернет-опыт на совершенно новый уровень. WeChat объединяет функциональность Facebook, WhatsApp, Uber, Instagram и различные другие платежные и розничные функции – все, что пользователь может захотеть делать в интернете на смартфоне, собрано в одном приложении. С помощью WeChat Tencent контролирует самый важный цифровой сервис на крупнейшем в мире цифровом рынке. Почти каждый – и речь идет буквально о каждом – житель Китая использует его. WeChat настолько важен для повседневной жизни в стране, что смартфон без флагманского продукта Tencent для среднего пользователя стал бы практически бесполезным.

Первая должность Валлерстайна в компании называлась «руководитель международного направления». Он свободно владел английским и мандаринским диалектом китайского, приобрел ключевой жизненный опыт в США, Азии и Африке и делил свое время между Западным побережьем и Китаем. Поэтому было вполне естественно, что его роль заключалась в том, чтобы стать мостом между Tencent и внешним миром. Задача большинства руководителей с подобными обязанностями в компаниях обычно состоит в том, чтобы взять то, что они продают на домашнем рынке, и попытаться продать это за границей. Валлерстайн не мог этого сделать. «Все было настолько адаптировано под китайский рынок, что наши сервисы не выглядели привлекательными ни для кого за пределами Китая, – вспоминает он. – Поэтому мы на самом деле не особо стремились продвигать наши продукты за рубежом».

Роль Валлерстайна заключалась не столько в том, чтобы вывести Tencent в мир, сколько в том, чтобы принести мировые достижения в Tencent. В начале 2000-х использование интернета в Китае начинало стремительно расти, и страна ежемесячно пополнялась десятками миллионов новых интернет-пользователей, многие из которых с любопытством пытались понять, какие возможности открывает это новое окно во внешний мир. Tencent увидела перспективу в удовлетворении ненасытного аппетита недавно подключившихся к Сети китайских потребителей к иностранной музыке, иностранным играм – ко всему иностранному. Задачей Валлерстайна было удовлетворить этот спрос. «Я был гораздо больше сосредоточен на том, чтобы привнести в Китай превосходные технологии, ценные активы и интеллектуальную собственность, – говорит он. – И основой этой стратегии было лицензирование отличных игр для китайского рынка».

Первые попытки Tencent выйти за пределы материкового Китая были довольно простыми. Валлерстайн наладил партнерство с зарубежными разработчиками игр, чтобы распространять их продукты на платформах Tencent в Китае. Если игры были успешными, они делили прибыль между собой. Однако со временем эти отношения стали более глубокими. Tencent перешла от простого распространения иностранных игр в Китае к приобретению долей в зарубежных компаниях-разработчиках. «Мы обнаружили, что многие студии, которые нас интересовали, испытывали нехватку капитала, и мы не были уверены в их выживании, – рассказывает Валлерстайн. – Но нам нравились их игры. Как обеспечить их выживание? Мы решили инвестировать в них и приобрести небольшую долю, чтобы у них был капитал для завершения разработки своих игр».

QQ был первой версией Tencent; WeChat – второй. Скромные и чисто прагматичные ранние инвестиции компании в небольшие игровые компании проложили путь для третьей версии Tencent: ее метаморфозы из ориентированного на Китай разработчика приложений для смартфонов в высокодиверсифицированный глобальный технологический конгломерат, который иногда называют Berkshire технологического мира.

Первые попытки Tencent войти в игровую индустрию, где до этого доминировали американские и японские компании, на протяжении почти пяти лет терпели сокрушительные неудачи. Сегодня эти трудности становления остались в далеком прошлом – компания превратилась в крупнейшего игрового издателя в мире. Tencent владеет долями более чем в сотне игровых студий от США до Европы, Японии и Южной Кореи, а в ее портфолио входят некоторые из самых востребованных игр[20]. Компания полностью владеет базирующейся в Лос-Анджелесе Riot Games, создателем League of Legends, в которую ежемесячно играют более 180 млн человек; почти половиной Epic Games из Северной Каролины, разработавшей Fortnite с аудиторией в 350 млн игроков; а также более чем 80 % финской студии Supercell, создавшей популярную франшизу Clash of Clans, которая привлекает свыше 100 млн пользователей ежемесячно.

Tencent владеет миноритарными долями в Activision Blizzard, американском разработчике видеоигр, создавшем Call of Duty, World of Warcraft и Candy Crush; французском издателе Ubisoft, выпустившем хит Assassin’s Creed; и Krafton, южнокорейском издателе PUBG. Трудно найти популярную игру, которая каким-то образом не связана с Tencent. Grinding Gear Games (Новая Зеландия), Funcom (Норвегия), Sharkmob (Швеция), Sumo Group (Великобритания), Inflexion (Канада) – все эти компании принадлежат Tencent.

Как компания социальных сетей Tencent привлекает более миллиарда пользователей. Но гораздо меньше людей знают о том, что как игровая компания Tencent также охватывает более миллиарда человек. Разница в том, что если пользовательская аудитория приложений социальных сетей компании почти полностью китайская, то аудитория игр, связанных с Tencent, – во всем мире.

Присутствие Tencent в индустрии развлечений не ограничивается играми. Компания также является ключевым участником мирового музыкального рынка. Tencent Music Entertainment (TME) – самый популярный музыкальный стриминговый сервис в Китае. Можно было бы назвать его «китайским Spotify», но это было бы некорректным сравнением[21]. Музыкальный сервис Tencent не только имеет больше пользователей, чем Spotify (самая популярная музыкальная стриминговая компания за пределами Китая), но и фактически является третьим по величине акционером Spotify, так что их отношения сложно назвать конкурентными. Tencent также входит в число крупнейших акционеров Universal – ведущей музыкальной компании мира. Кроме того, Tencent активно присутствует в киноиндустрии. Ее производственное подразделение Tencent Pictures участвовало в создании крупных американских франшиз, таких как «Терминатор: Темные судьбы», «Люди в черном: Интернэшнл», а также таких хитов, как «Конг: Остров черепа», «Чудо-женщина» и «Веном».

Большинство людей за пределами Китая, слыша о Tencent, по-прежнему ассоциируют ее с WeChat. Однако это представление давно устарело. Стремительная международная экспансия компании вывела ее далеко за рамки социальных сетей, игровой индустрии, сферы развлечений, китайского рынка и вообще какой-либо четкой категоризации, превратив в многопрофильный международный холдинг с долями в более чем тысяче компаний. Свыше 600 из них находятся за пределами Китая, включая такие известные американские технологические бренды, как Snap, Reddit и Discord[22]. В 2017 году Tencent заплатила 1,78 млрд долларов за 5 % акций Tesla, став на тот момент пятым по величине акционером этого технологического гиганта[23]. К 2021 году, на пике своей международной активности в области слияний и поглощений, Tencent сформировала инвестиционный портфель публичных компаний стоимостью 190 млрд долларов, а также владела долями в непубличных компаниях на десятки миллиардов долларов[24].

В 2014 году Валлерстайн перешел на должность директора по инновационным исследованиям (Chief eXploration Officer, CXO), став фактическим руководителем внутреннего венчурного фонда Tencent. В его обязанности входил поиск сверхпередовых технологий по всему миру – радикальных амбициозных проектов, которые могли бы не только увеличить прибыль компании, но и предложить реальные решения для важнейших проблем человечества в области здравоохранения, энергетики и устойчивого развития. Из своего офиса в Пало-Альто он контролировал инвестиции на миллиарды долларов в довольно экзотичные идеи, включая Moon Express – стартап, цель которого состоит в размещении дронов на лунной поверхности, и Planetary Resources – компанию, исследующую возможности добычи ресурсов на астероидах.

Tencent выросла настолько, что могла позволить себе тратить «деньги на утопические проекты», преображаясь по образу своих коллег из Кремниевой долины, чьи бизнес-планы порой звучат так, будто они заимствованы из научно-фантастических романов. Речь шла уже не столько о монетизации захваченных рынков или максимизации стоимости акций, сколько о создании общего искусственного интеллекта, превращении человечества в вид, обитающий на нескольких планетах, и распространении света сознания. Работа Валлерстайна теперь заключалась не просто в достижении успеха, а в том, чтобы творить добро[25]. Когда он выпустил свой первый рок-альбом, в него вошла песня «Последний шанс», в которой он поет: «Это шанс встретиться с реальностью / Последний танец для всего человечества», а завершается композиция затухающим тиканьем часов.

Валлерстайн начал свою карьеру с привлечения внешнего капитала в перспективные компании Китая. Со временем его работа трансформировалась в прямо противоположную: инвестирование китайского капитала в зарубежные компании. В ней в миниатюре нашла отражение одна из крупнейших тенденций, разворачивающихся на уровне глобальной экономики. Десятилетиями Китай был крупнейшим получателем прямых иностранных инвестиций среди развивающихся стран. Теперь же объем иностранных инвестиций, исходящих из Китая, превышает объем инвестиций, поступающих в страну. В 2023 году приток иностранных инвестиций в Китай составил 33 млрд долларов – минимальный показатель за три десятилетия[26]. В 2022 году отток иностранных инвестиций из Китая достиг рекордных 163 млрд долларов – самый высокий показатель за всю историю[27].

Это касается не только Дэвида Валлерстайна, не только Tencent и не только технологической индустрии. Китайские частные и государственные предприятия приобретают иностранные активы во всех секторах, чему отчасти способствует государственная стратегия «Идти вовне» (Going Out). Сегодня Китай является вторым по величине в мире источником иностранных инвестиций.

Заключение сделок охватывает различные отрасли и географические регионы. Крупная китайская страховая компания Anbang владеет отелем Waldorf Astoria в Нью-Йорке. Китайский автопроизводитель Geely владеет шведским концерном Volvo. Китайская государственная автомобильная группа BAIC является крупнейшим индивидуальным акционером Mercedes-Benz. А китайская государственная химическая компания Sinochem владеет базирующейся в Швейцарии Syngenta – крупнейшей в мире компанией по производству сельскохозяйственных химикатов.

Ажиотаж вокруг сделок не остался незамеченным. США уже давно ужесточают меры против китайских производителей оборудования, таких как Huawei и ZTE. Теперь эти ограничения распространяются и на китайских инвесторов. В январе 2024 года Министерство обороны США добавило International Data Group (IDG), один из наиболее известных пекинских венчурных фондов, в список организаций, классифицированных как «компании, связанные с китайскими военными», которые участвуют в модернизации китайских вооруженных сил путем «обеспечения доступа к передовым технологиям и экспертизе». IDG, который начинал как американская венчурная фирма из Бостона, позже выкупленная китайской командой, отрицает эти обвинения. Это первый случай, когда крупная инвестиционная фирма со штаб-квартирой в Китае была включена правительством США в санкционный список. Обвинение имеет особый вес, учитывая, что оно исходит не от гражданского ведомства, ответственного за надзор за торговыми отношениями, такого как министерство торговли, а от структур национальной безопасности в Пентагоне. В конечном итоге министерство обороны исключило IDG из своего списка организаций, но этот эпизод подчеркивает возросшие геополитические риски для инвестиционных фирм, работающих одновременно в США и Китае[28].

Еще несколько лет назад американские компании охотно принимали средства от китайских инвесторов. Теперь все иначе. «В 2017–2018 годах компании, нуждающиеся в значительных инвестициях, могли рассматривать Китай как источник капитала, но сейчас это, очевидно, невозможно, – рассказал мне Шахин Фаршчи, управляющий партнер американской венчурной компании Lux Capital. – Плохо ли это? Я так не думаю. Считаю, что компаниям следует эффективнее управлять своими финансами, и в США достаточно капитала. Поэтому, если у компании действительно перспективная бизнес-модель, она сможет привлечь необходимый капитал в США»[29].

Американские регуляторы также ограничивают движение капитала в обратном направлении – из США в Китай. В сентябре 2023 года президент Байден подписал указ, запрещающий частным американским фондам инвестировать в определенные технологии в Китае и требующий предварительного разрешения для других направлений. Несколько ведущих американских венчурных компаний, включая Sequoia Capital, GGV Capital и DCM Ventures, либо официально отделились от своих китайских подразделений, либо заявили о планах сократить или реструктурировать инвестиции в Китай. Кит Рабуа, управляющий директор Khosla Ventures, крупной американской венчурной фирмы, выразил общее настроение, сказав мне: «Мы считаем Китай авторитарным режимом, который идеологически обанкротился и выглядит сомнительным с моральной точки зрения. Поэтому мы не хотим участвовать в укреплении власти КПК»[30].

Совсем недавно США были крупнейшим источником внешнего капитала для китайских технологических стартапов, а Китай – крупнейшим источником иностранных инвестиций в американские технологические компании. Сейчас ситуация изменилась. Это экономическое разделение происходит в то время, когда венчурные фирмы обеих стран сталкиваются с перенасыщенными внутренними рынками, что вынуждает их искать новые возможности за рубежом. «Я готов финансировать компании практически в любой точке мира, – говорит Кит Рабуа. – Нас не интересует, где они находятся. Мы будем их финансировать. Они могут быть где угодно – кроме Китая». Поскольку две крупнейшие мировые экономики сокращают взаимное присутствие на рынках друг друга, значительная часть капитала, который ранее циркулировал между ними, теперь перенаправляется в другие регионы, создавая новые возможности для компаний из географических зон, которые раньше оставались вне поля зрения крупных технологических инвесторов.

Одним из выгодоприобретателей этой ситуации становится Европа. Континент долгое время считался далеким третьим по силе и конкурентоспособности технологического сектора. Если в США и Китае крупнейшими компаниями являются технологические гиганты вроде Apple и Tencent, то в Европе корпоративный ландшафт по-прежнему формируют более старые компании из традиционных секторов – люксовых товаров и фармацевтики. Одна из причин, по которой континент не создал глобально значимых технологических компаний, заключается в том, что европейские предприниматели просто не имеют доступа к огромным объемам венчурного капитала, необходимого для их развития. Теперь китайские инвесторы начинают заполнять этот пробел.

Alibaba и Didi Chuxing вложили сотни миллионов в европейские финтех-стартапы, такие как N26, Lydia и WorldFirst. Kuka, одна из крупнейших робототехнических компаний Германии, была приобретена китайской группой Midea в 2022 году. Tencent владеет долями в десятках европейских игровых студий, включая крупнейшую на континенте – Ubisoft.

Как и США, европейские политики также усиливают контроль за китайскими инвестициями в стратегические технологии. Правительство Германии заблокировало приобретение Aixtron, производителя полупроводников, китайским инвестиционным фондом Fujian Grand Chip Investment Fund, предположительно по настоянию правительства США. NEURA Robotics, немецкая компания, производящая роботов, способных воспринимать окружающую среду и работать с людьми (так называемых когнитивных роботов или коботов), была основана благодаря инвестиции в 80 млн долларов от единственного инвестора – китайского конгломерата Han’s Group. В 2023 году компании пришлось выкупить доли своих китайских инвесторов и перенести все производство из Китая в Германию, по словам основателя компании, в связи с «сегодняшним деглобализированным миром». Инвестор компании сообщил мне, что у нее теперь более яркие перспективы, поскольку она может двигаться вперед с «чистым списком акционеров»[31].

Дело не только в безопасности. Это также вопрос взаимности. «Проблема с Китаем в том, что некитайскому игроку крайне сложно добиться успеха на китайском рынке – правила игры там нечестные и несправедливые для чужаков, – говорит Хуссейн Канджи, венчурный инвестор из Лондона. – Мы не можем играть на их поле, но они могут играть на нашем»[32].

В США отношение к Китаю последовательно негативное. В Европе настроения более противоречивые. Серьезные подозрения относительно мотивов Китая соседствуют с тем, что иногда выглядит как активная защита более тесных экономических связей со второй по величине экономикой мира и крупнейшим торговым партнером ЕС. Европейские лидеры призывают к более тщательной проверке сделок с участием Китая, одновременно выражая недовольство намеками на то, что решения о том, с кем Европа может или не может вести бизнес, могут приниматься где-то помимо Брюсселя. Председатель Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен подчеркнула необходимость для Европы сохранять свою «стратегическую автономию»[33].

Один высокопоставленный европейский чиновник сказал мне, что, размышляя о технологической конкуренции, они с опаской смотрят на соперников как с Востока, так и с Запада. «Дело не в ценностях, а во власти, – сказал он. – И очень показательно, что люди осознают: последние две смены технологических платформ – интернет и мобильные технологии – породили колоссальный объем американской „мягкой“ и порой „жесткой“ силы. И я думаю, что существует общее понимание, которое точно есть у Макрона и Стармера, что ИИ выглядит как смена технологической платформы такого же масштаба. И если Европа не попытается вступить в игру, это только усугубит то, что мы наблюдали в период после 1997–1998 годов».

Китай иногда рассматривается как антагонист европейской промышленности: дешевый конкурент, черная дыра интеллектуальной собственности. Однако порой он становится и ее неожиданным спасителем. Lilium – мюнхенская компания, производящая электрические летающие аппараты. Основанная в 2015 году, она представляет собой амбициозное исключение в консервативной стартап-среде. Компания пережила свой тяжелейший кризис в начале 2023 года, когда понесла убытки более 390 млн долларов, в результате чего цена за акцию стала составлять менее одного доллара. Столкнувшись с неизбежным исключением из листинга Nasdaq и не сумев привлечь необходимый капитал от местных инвесторов, компания обратилась к Tencent, которая фактически спасла ее от неминуемого краха, предоставив финансовую поддержку в размере 175 млн долларов. Дэвид Валлерстайн входит в совет директоров Lilium.

«Это стало спасением для Lilium, то, что они сделали, было просто замечательно, – говорит Герман Хаузер, британско-австрийский соучредитель Arm, одной из самых известных технологических компаний, появившихся в Европе. – Нам необходимо заключать сделки с Китаем. Поступать иначе – просто глупо. Нельзя игнорировать крупнейший рынок, крупнейшую экономику в мире. Люди настолько ориентированы на доллар и все еще так сосредоточены на США, что не многие знают: Китай является крупнейшей экономикой по паритету покупательной способности и вскоре станет таковой и в долларовом выражении. Они уже являются ведущим рынком в ряде областей, таких как смартфоны, платежные системы и электромобили. BYD недавно обогнал Tesla, став крупнейшим производителем электромобилей в мире. Так что просто глупо игнорировать это. Вам придется иметь дело с Китаем, нравится вам это или нет»[34].

Хаузер, который сейчас возглавляет Amadeus – базирующийся в Кембридже венчурный фонд, ориентированный преимущественно на технологически сложные стартапы в Европе, большую часть своего времени он уделяет продвижению технологического суверенитета – идеи о том, что Европа должна занять более независимую позицию в технологических вопросах. «Я думаю, что в глубине души у европейцев есть очень сильное ощущение, что Европа должна быть независимой от США и Китая, – говорит он. – Мы, безусловно, способны быть независимыми… США оказывают большое давление на Европу, особенно в отношении политики по Китаю, но я недостаточно разбираюсь в политике, чтобы знать, происходит ли это так же, как когда американцы настойчиво говорят о разъединении с Китаем и заявляют, что не будут с ним сотрудничать, а если посмотреть на реальное положение дел, то после этих заявлений они увеличили объем торговли на 25 %. Европейские политики тоже будут говорить правильные вещи, чтобы американцы были довольны, но что они будут делать на самом деле? Нужно смотреть на показатели торговли, и я думаю, что эти показатели все еще довольно обнадеживающие».

Европейские предприниматели испытывают на себе последствия напряженности в отношениях между США и Китаем. Им необходимы крупные суммы иностранного капитала для создания масштабных компаний, и порой такие инвестиции могут прийти только из таких стран, как Китай, но они опасаются попасть между двух огней в соперничестве, в котором часто считают себя нейтральными наблюдателями. Tencent заплатил 8,4 млрд долларов за финскую игровую студию Supercell – одна из крупнейших технологических сделок на континенте за всю историю. Генеральный директор компании Илкка Паананен сказал мне: «Мы, как представители нейтральных стран Северной Европы и компании из этих стран, не смогли бы построить эти по-настоящему глобальные бизнесы, имеющие клиентов во всех странах мира… И это становится все более сложной задачей из-за нарастающей разобщенности в мире. Конечно, с экономической точки зрения это вызывает некоторое беспокойство»[35].

После десятилетий рекордного роста китайские технологические компании сейчас страдают от кардинально изменившейся бизнес-среды как внутри страны, так и за рубежом. Давление со стороны регулирующих органов усложняет для них приобретение новых активов и сохранение существующих на Западе – регионе, который десятилетиями был единственным направлением их усилий по международной экспансии. Tencent пришлось полностью выйти из капитала Tesla, продав свои 5 % акций как раз тогда, когда производитель электромобилей стал крупнейшей автомобильной компанией в мире.

Китайское правительство также начало закручивать гайки для крупных технологических компаний. В декабре 2023 года оно ввело новые ограничения для игровых компаний, нацеленные на сокращение времени, которое люди проводят за видеоиграми. Tencent, некогда компания стоимостью почти в триллион долларов, потеряла треть своей рыночной капитализации. На фоне этих потрясений Валлерстайн, самый влиятельный американец в китайском технологическом гиганте на протяжении большей части истории компании, в январе 2024 года ушел с должности директора по инновационным исследованиям и теперь является советником компании по таким вопросам, как климат и здравоохранение.

Я спросил Валлерстайна, рок-гитариста, который живет и дышит Tencent, уроженца Калифорнии, чья личная история вплетена в миф о создании одного из крупнейших технологических гигантов Китая, испытывает ли он какие-либо противоречивые чувства из-за напряженности между страной, откуда он родом, и страной, которая сделала его тем, кто он есть; что он думает о негативном восприятии китайских технологий, о текущем тупике и о том, как ситуация может развиваться дальше.

«Я не думаю, что сейчас происходит реальное стратегическое планирование текущей ситуации. Есть определенные указания, есть высказывания на высоком уровне, делаются заявления, которые затем отражаются в политике, но я не вижу четкого представления о том, к чему все должно прийти.

Совершенно не ясно, каким образом китайские компании могли бы восприниматься позитивно в США, даже если они делают то, что по американским меркам считается хорошим. Мне кажется, что импорт в Китай большого количества американской интеллектуальной собственности – фильмов, спортивных мероприятий, медиаконтента, музыки, всего в духе Снуп Догга – должен приносить высшую оценку. Не знаю, существует ли инстанция, которая выдает такие оценки, но на практике я никогда не получал ни одобрения, ни рукопожатия со словами: „Эй, по крайней мере, вы, ребята, когда импортируете наши фильмы, музыку, игры или интеллектуальную собственность и платите нам за это справедливую цену, даете нам деньги, – это хорошо, это позитивно“.

Я считаю, что правительствам по всему миру необходимо определить, какие действия они считают позитивными, а не только негативными. Можно сказать: это плохо, нам это не нравится. Мы считаем, что вы воровали интеллектуальную собственность, – это плохо. Прекратите это делать. Но также нужно говорить: когда вы делаете вот это, – это хорошо, делайте больше. Я выступаю за поощрение позитивных действий между странами. Думаю, вполне нормально заявлять, что нам нравится такое поведение, мы хотим, чтобы люди импортировали больше иностранной продукции, нашей продукции или чего-то еще. Нам нужно разобраться, где кнуты, а где пряники. И где же пряники? Потому что, мне кажется, до сих пор были только кнуты.

Я не думаю, что люди действительно понимают, к чему они стремятся, куда движутся. Лучшие друзья Америки – это все те страны, с которыми Америка воевала. И когда лидеры говорят: „Хорошо, мы о чем-то договорились, мы провели переговоры, вопрос решен“, удивительно, как быстро люди прекращают конфликтовать и начинают ладить».

Мозги

В 2015 году четыре исследователя из пекинской лаборатории Microsoft Research Asia (MSRA) опубликовали основополагающую статью, ставшую одним из важнейших прорывов в машинном обучении. Работа под названием «Глубокое остаточное обучение для распознавания изображений», или просто ResNet, описывала, как можно выстраивать нейронные сети слоями для значительного повышения эффективности систем искусственного интеллекта.

Искусственный интеллект – это общий термин, охватывающий различные подходы к имитации человеческого познания в машинах. Нейросети – один из популярных подходов. Они представляют собой своеобразные искусственные аналоги биологических нейронных сетей нашего мозга: сложное переплетение взаимосвязанных узлов, или нейронов, согласованно работающих над обработкой информации.

Исследователи давно предполагали, что нейронные сети можно выстраивать слоями для увеличения вычислительной мощности систем искусственного интеллекта. Однако реализация этого на практике оказалась сложной задачей. По мере увеличения глубины нейронных сетей качество проходящего через них сигнала ухудшалось. Это напоминает игру в «испорченный телефон» – чем больше участников, через которых проходит сообщение, тем сильнее оно искажается. В глубоком обучении это явление известно как проблема исчезающего, или затухающего, градиента.

Команда MSRA в Пекине решила эту проблему, предложив технику «обходных связей». Они разработали способ обучения нейронных сетей глубиной в сотни слоев без заметной потери сигнала. Это открыло путь к созданию более мощных систем ИИ, которые сделали возможными такие приложения, как распознавание лиц и автономное вождение. ResNet также является одним из ключевых усовершенствований, отличающих AlphaGo (программу DeepMind, играющую в го лучше людей) от AlphaZero – более продвинутого игрового бота с обобщенными возможностями, способного играть в несколько игр, включая го, шахматы и сёги – три наиболее стратегически сложные настольные игры в мире – на уровне, недоступном человеку.

Менее чем за десятилетие статья о ResNet набрала почти четверть миллиона цитирований в Google Scholar. Это самая цитируемая работа по искусственному интеллекту за всю историю. Это также самая цитируемая публикация в области компьютерных наук. Фактически это самая цитируемая научная статья, опубликованная в XXI веке. Авторами работы о ResNet стали Хе Каймин, Чжан Сянъю, Жень Шаоцин и Сунь Цзянь. Все четверо получили степени бакалавра, магистра и доктора наук в китайских университетах. Никто из них не работал за пределами Китая до публикации этой революционной работы. Все они получили награды на ведущих мировых конференциях по ИИ и конкурсах компьютерного зрения.

В 2015 году они выиграли ImageNet – крупное соревнование по искусственному интеллекту в Стэнфорде, приглашающее исследователей представить алгоритмы ИИ для распознавания объектов на изображениях. Система, представленная MRSA, стала первой, которая превзошла возможности человека в распознавании изображений на их наборе данных. ResNet не был единичным успехом. Последние три соревнования ImageNet были выиграны командами из Китая.

«Раньше Китай производил много некачественных исследований в области искусственного интеллекта, – говорит Джеффри Хинтон, признанный британский ученый-компьютерщик и профессор Торонтского университета. – Затем он стал производить много некачественных исследований и какое-то количество качественных. Теперь он производит много качественных исследований, причем некоторые из них – абсолютно мирового уровня»[36].

Хинтон является автором работы «Классификация ImageNet с помощью глубоких сверточных нейронных сетей», или AlexNet, которая была самой цитируемой статьей по искусственному интеллекту до появления ResNet. Она до сих пор остается второй наиболее цитируемой научной работой в этой области. Хинтон также выиграл соревнование ImageNet и получил практически все основные награды в области компьютерных наук, включая премию Тьюринга (известную как Нобелевская премия в области компьютерных наук) и, для полноты картины, настоящую Нобелевскую премию – на этот раз по физике. По его словам, обилие научных публикаций делает Китай единственной страной, которая находится в наилучшем положении для того, чтобы стать лидером в области искусственного интеллекта. По его мнению, растущая научная мощь Китая вполне может сделать его следующей глобальной державой, масштаб которой «сопоставим с Британской империей».

В 1990 году на долю Китая приходилось всего 1,2 % научных публикаций в мире. Сейчас он обогнал США, став ведущим мировым источником научных статей. Почти четверть всех научных публикаций в мире сегодня подготовлены в Китае. И речь идет не только о количестве. Китай также производит большую часть исследований высочайшего качества в мире. В 2022 году он опередил США в Nature Index – рейтинге стран, публикующих наибольшее количество статей в самых престижных научных журналах мира. Китай также сместил США с первого места в рейтинге, составляемом компанией Clarivate, которая анализирует цитируемость научных публикаций. Недавняя статья на обложке журнала The Economist о превращении Китая в научную сверхдержаву провозгласила: «Старый мировой научный порядок, в котором доминировали Америка, Европа и Япония, подходит к концу»[37].

2

Лаборатория Microsoft Research Asia, создавшая ResNet, начинала свой путь в крайне скромных условиях. Основанная в 1998 году как Microsoft Research China, она появилась в то время, когда интернетом пользовалось менее 0,1 % населения Китая. В лаборатории работало всего пять сотрудников, размещавшихся в заурядном офисном здании в районе Чжунгуаньцунь Пекина, который в то время состоял в основном из деревень и огородов с ухабистыми кривыми улочками, по которым ездили повозки, запряженные волами.

С тех пор этот район стал сердцем процветающего технологического сообщества Пекина. Теперь Чжунгуаньцунь известен как китайская Кремниевая долина и входит в десятку самых дорогих мест в мире для аренды коммерческой недвижимости. На его проспектах расположились ведущие университеты Китая, такие как Цинхуа и Пекинский университет, а также офисы крупнейших технологических гигантов страны – Baidu, Sina и ByteDance. Более половины всех китайских технологических стартапов-миллиардеров – более 100 компаний – базируются в этом районе.

ResNet – не единственное достижение лаборатории MSRA. Здесь были разработаны технологии обработки и визуализации рукописного ввода, заложившие основу для компьютерных технологий с использованием стилуса. Многие технологии, применяемые сегодня в системах распознавания лиц по всему миру, также были созданы в этой лаборатории. MIT Technology Review назвал MSRA «самой передовой исследовательской лабораторией в мире», а Институт Полсона – «важнейшим институтом в становлении и развитии китайской экосистемы искусственного интеллекта». Китайские СМИ окрестили ее «„Академией Вампу“ китайского интернета», проводя параллель с военной академией начала XX века, выпускавшей командиров как для Гоминьдана, так и для Коммунистической партии Китая[38].

MSRA, в которой сейчас работает более 200 научных сотрудников и 300 приглашенных исследователей, для Китая стала тем же, чем были Bell Labs или Xerox PARC для США в их период расцвета, и считается колыбелью китайской технологической элиты. Среди 7000 выпускников лаборатории – одни из самых влиятельных персон в технологической индустрии страны: Ван Цзянь, технический директор Alibaba; Ма Ин, главный научный сотрудник и руководитель направления ИИ в ByteDance (материнской компании TikTok); Инь Ци, основатель и генеральный директор Megvii, ведущей китайской компании по распознаванию лиц; Тан Сяооу, миллиардер, сооснователь и генеральный директор SenseTime, еще одной компании в сфере распознавания лиц; и Ли Шипэн, один из основателей MSRA, который сейчас возглавляет исследовательское направление в iFlyTek, одной из ведущих китайских компаний в области искусственного интеллекта.

Microsoft стала одной из первых крупных международных корпораций, создавших серьезную исследовательскую лабораторию в Китае, и тем самым заложила модель, которой впоследствии воспользовались многие. Свыше 1300 иностранных компаний открыли в Китае передовые исследовательские центры, чтобы задействовать потенциал растущего резерва научных кадров страны. Некоторые из этих центров были созданы по образу и подобию MSRA и укомплектованы бывшими сотрудниками этой лаборатории.

3

Чжан Яцинь был одним из пяти основателей MSRA. Сегодня он известная фигура в китайской технологической индустрии, а в 2008 году был факелоносцем во время Олимпийских игр в Пекине. Однако его жизненный путь начинался совсем не многообещающе.

Чжан потерял отца во время Культурной революции и воспитывался матерью и бабушкой. В детстве его мать не верила, что сын сможет даже поступить в университет. Председатель Мао считал образованные слои населения контрреволюционными и закрыл всю систему образования на целое десятилетие – с 1966 по 1976 год, – чтобы искоренить из общества элитарные и буржуазные тенденции. После смерти Мао в 1976 году школы и университеты постепенно начали возвращаться к жизни. В 1978 году Чжан сдал первый за 12 лет общенациональный вступительный экзамен в высшие учебные заведения Китая.

Он сдал экзамен и попал в заголовки национальных газет. Чжан Яцинь был всего лишь 12-летним ребенком – самым юным на тот момент абитуриентом, принятым в высшее учебное заведение в Китае. Этот вундеркинд поступил на инженерный факультет за тысячу километров от дома – в Научно-технический университет Китая (USTC), иногда называемый «китайским Калтехом», небольшой элитный научный вуз в Хэфэе, столице восточнокитайской провинции Аньхой.

После окончания университета Чжан получил стипендию на обучение в США, где в возрасте 23 лет защитил докторскую диссертацию в Университете Джорджа Вашингтона. В 31 год он стал действительным членом Института инженеров электротехники и электроники (IEEE) – самым молодым человеком, удостоенным этой чести за столетнюю историю организации. А в следующем, 1998 году, когда он получил звание «Выдающийся инженер года», президент Клинтон направил ему письмо, в котором назвал его «примером для подражания».

Чжан проработал в Microsoft 16 лет, занимая в том числе пост директора MSRA и председателя Microsoft China, высшего представителя компании в стране. В 2014 году, как раз когда отечественные технологические компании Китая начали быстро расти, он покинул Microsoft и стал президентом Baidu, где возглавил развитие новых технологий и бизнес-направлений. Сейчас Чжан преподает в Цинхуа, недалеко от своего бывшего офиса MSRA в Чжунгуаньцуне, и занимает пост декана Института исследований искусственного интеллекта (AIR) – самого престижного академического подразделения Китая по подготовке специалистов по ИИ.

Я спросил Чжана, почему он, в отличие от большинства ученых, которые уходят на высокооплачиваемые должности в быстрорастущей технологической индустрии Китая, решил пойти в обратном направлении. «Деньги для меня не имели большого значения, – сказал он. – Оглядываясь назад, я понимаю, что больше всего удовольствия мне приносила работа в Microsoft Research»[39]. AIR – это попытка Чжана воссоздать магию MSRA в университетской среде и подготовить новое поколение китайских специалистов по ИИ, способных совершать фундаментальные прорывы, подобные ResNet.

Как и MSRA, Университет Цинхуа также является плодом американо-китайского партнерства, хотя и сложившегося при весьма своеобразных обстоятельствах. Его истоки восходят к Боксерскому восстанию – движению начала XX века против иностранного влияния в Китае. После подавления восстания иностранными державами, в том числе США, президент Теодор Рузвельт добился одобрения конгресса на использование части контрибуций, взысканных с побежденной династии Цин, для финансирования стипендиальной программы, позволяющей ежегодно отправлять сотню китайских студентов на обучение в США. В 1911 году на эти средства в Пекине был основан Колледж Цинхуа. Бюро образования США и ИМКА привлекли 16 американских преподавателей, составивших первый преподавательский состав университета. На третьем курсе студенты Цинхуа переводились непосредственно в американские колледжи для завершения образования в США.

Рожденный в результате национального унижения, Цинхуа сейчас является важным источником национальной гордости[40]. Широко признанный лучшим университетом страны, он особенно известен своими влиятельными выпускниками, играющими огромную роль в национальной политике. Среди выпускников – шестой и седьмой генеральные секретари Коммунистической партии Китая (КПК) Ху Цзиньтао и Си Цзиньпин, которых часто называют «верховными лидерами» страны. Два выпускника Цинхуа последовательно управляли Китаем в течение непрерывных двух десятилетий. Учитывая историю их альма-матер, пропитанную колониальным прошлым страны и берущую свои истоки в одном из самых унизительных эпизодов недавней китайской истории, пожалуй, неудивительно, что именно эти две фигуры наиболее известны тем, что повели современный Китай по более решительному и националистическому пути.

В последние годы китайские университеты значительно укрепили свою репутацию. Согласно Лейденскому рейтингу, который ранжирует университеты по объему научных исследований, шесть из десяти лучших университетов мира находятся в Китае[41]. По версии Nature Index – семь из десяти. Саймон Маргинсон, профессор высшего образования Оксфордского университета, рассказал мне, что если оценивать исключительно по уровню факультетов естественных наук, технологий, инженерии и математики, то китайские университеты сейчас опережают американские[42]. «Университет Цинхуа значительно превосходит всех остальных, – говорит он. – На втором месте Чжэцзянский университет. Массачусетский технологический институт примерно на седьмом или восьмом месте, это единственный американский университет в первой десятке»[43].

Академическое положение Цинхуа в немалой степени укрепилось благодаря ученым, вернувшимся на родину, таким как Чжан Яцинь, которые привносят в образовательный процесс знания, полученные в ведущих исследовательских институтах США и Китая. «Если взглянуть на преподавательский состав, он высочайшего уровня», – говорит мне Чжан. Среди других выдающихся преподавателей Цинхуа – математик Яу Шинтун, обладатель медали Филдса, ранее занимавший именную профессуру в Гарварде, и Эндрю Яо, специалист по компьютерным наукам, лауреат премии Тьюринга. Яо оставил именную профессуру в Принстоне и отказался от гражданства США, чтобы вернуться в Китай и занять должность в Цинхуа и Китайской академии наук (КАН).

По словам Чжана, его замысел создать аналог MSRA реализуется даже лучше, чем он ожидал. «Студенты Цинхуа, даже на уровне бакалавриата, очень хороши, для них совершенно естественно быть частью исследовательской команды, – говорит он. – Уровень студентов так же впечатляет, как в Массачусетском технологическом институте, Калтехе и Колумбийском университете, – это поразительно. Я думал, что это займет больше времени, но я рад видеть, что это уже происходит».

4

И MSRA, и университет Цинхуа – это плоды американо-китайского партнерства и всего лишь два ярких примера того, что исторически было гораздо более широким научно-техническим сотрудничеством. Согласно исследованию, опубликованному в Journal of Quantitative Science Studies, Китай и США являются крупнейшими партнерами друг друга в высокоцитируемых научных публикациях[44].

Сейчас это сотрудничество переживает непростые времена. На Microsoft оказывается давление с требованием закрыть MSRA; компании пришлось публично заверить американских регуляторов, что она внедрила защитные механизмы, ограничивающие участие исследователей в политически чувствительных проектах[45]. Google уже закрыл свою исследовательскую лабораторию искусственного интеллекта в Китае. Многие выпускники MSRA, включая Ли Шипэна, одного из основателей института, находятся под прямыми санкциями правительства США. Один из авторов статьи о ResNet, Чжан Сянъю, сейчас работает в Megvii – известной китайской компании в сфере искусственного интеллекта, которая также внесена американским правительством в черный список.

До сих пор неясно, насколько успешны эти меры в попытке сдержать развитие передовых исследовательских возможностей Китая. Однако очевидно, что они ускоряют уже наметившуюся тенденцию к развитию собственных разработок в сфере исследований и разработок в Китае.

Тан Цзе – один из наиболее успешных выпускников Цинхуа. Он получил докторскую степень в этом университете в 2006 году и сейчас является профессором на факультете компьютерных наук. Его исследования сфокусированы на больших языковых моделях (LLM) – особенно актуальном направлении машинного обучения. Тан разработал несколько самых передовых языковых моделей, созданных в Китае, которые лежат в основе ChatGLM – китайского варианта ChatGPT.

В 2019 году Тан запустил Zhipu – стартап в области искусственного интеллекта, отпочковавшийся от Цинхуа. Он рассказал мне, что этот шаг был обусловлен не столько коммерческими причинами, сколько тем, что университеты стали менее подходящими для масштабных исследований. «Даже в Соединенных Штатах, даже Стэнфорд и MIT не могут проводить такие же исследования в области ИИ, как OpenAI, – говорит он. – Большие языковые модели требуют значительных ресурсов, именно поэтому мы создали отдельную компанию»[46].

Zhipu – крупнейший по объему инвестиций конкурент OpenAI из Китая. Летом 2024 года его оценивали в 3 млрд долларов. Среди инвесторов – такие гиганты, как Alibaba, Tencent и Xiaomi, а также венчурное подразделение саудовской Aramco, вложившее 400 млн долларов[47].

Ассортимент продуктов Zhipu аналогичен OpenAI: чат-бот, генератор изображений по тексту и генератор видео по тексту. Большинство моих собеседников считают, что Zhipu отстает от OpenAI примерно на год – все, что появляется у OpenAI, в течение года появляется и у Zhipu. Я спросил Тан Цзе, выходит ли их конкуренция с OpenAI за рамки чат-ботов и генераторов изображений. «В ближайшей перспективе мы будем просто догонять OpenAI; все, что делает OpenAI, будем делать и мы, – ответил он. – А в долгосрочной перспективе, конечно, мы нацелены на создание общего искусственного интеллекта».

Основатели Zhipu получили образование в Китае. Значительная часть капитала компании номинирована в юанях, а не в долларах. Это отступление от привычной практики среди предыдущего поколения китайских технологических компаний, которые стремились привлекать специалистов с зарубежным образованием и явно предпочитали иностранный капитал. Это говорит о том, что технологическая отрасль страны, которая раньше искала ресурсы и признание за рубежом, теперь все больше опирается на собственные силы. Американские инвесторы уже сокращали свои инвестиции в Китай. Теперь и китайские компании с осторожностью относятся к привлечению американских средств.

«Геополитически ситуация крайне сложная, – говорит Руи Ма, операционный директор американской компании по исследованию рынка Alphawatch, внимательно следящая за технологическими стартапами в Китае. – Люди не хотят работать с долларами США. Они стремятся сохранять свою структуру собственности без американских инвесторов. Они хотят выходить на публичные торги на китайских рынках капитала. Я разговаривала с одной компанией, у которой клиентами являются предприятия, и эти предприятия не хотят пользоваться услугами поставщиков с американскими инвесторами. Это выглядит странно, но такова реальность. Возможно, ситуация изменится, поскольку это не официальное правило, просто люди думают: „Это может быть рискованно“. Так что процесс происходит с обеих сторон»[48].

Некоторые самые блестящие умы Китая, раньше стремившиеся попасть в американские университеты, теперь пересматривают свои планы. По данным Госдепартамента США, количество китайских студентов в американских учебных заведениях с 2019 года сократилось на 20 %[49]. Во многом это связано с атмосферой подозрительности, которая сейчас окружает студентов китайского происхождения в американских кампусах. Но существуют и другие факторы.

«Лично я считаю, что это происходит потому, что у людей есть чувство принадлежности, гордость за свою цивилизацию», – говорит известный руководитель из китайской технологической отрасли, сам выпускник ведущих программ в США и Китае.

Тан Цзе указывает на своем веб-сайте десятки студентов, которыми он руководил и которые получили докторские степени на самых конкурентных факультетах компьютерных наук в мире. Гарвард, Стэнфорд, Массачусетский технологический институт, Принстон, Университет Карнеги—Меллона, Беркли – практически нет ни одной программы первого эшелона, которая не была бы представлена в этом списке. Я спрашиваю его, почему он решил остаться, когда так много его студентов уехали.

«Некоторые мои друзья пытались убедить меня поехать в США, работать в крупной компании или даже стать профессором в университете, – сказал он. – Но в конечном итоге это был мой выбор, мое решение. Я подумал, что смогу сделать что-то значимое в Китае и, возможно, так смогу лучше помочь своей стране. Поэтому я решил остаться.

С самого начала, когда я решил остаться в Цинхуа, я был уверен, что студенты Цинхуа находятся на одном уровне со студентами Калтеха, Массачусетского технологического института и Стэнфорда. Разница лишь в том, что у них неодинаковые ресурсы и возможности. Поэтому, если предоставить им достаточно возможностей посещать различные компании и университеты мира и если дать им такие же ресурсы, я думаю, они смогут очень быстро расти. Именно этим мы занимались последние десять лет».

Внедрение

Фундаментальная наука в Китае сейчас находится в гораздо лучшем состоянии, чем когда-либо прежде. Однако было бы разумно не преувеличивать ее значимость по сравнению с другими странами. Общий объем и качество научных публикаций резко выросли, но лишь немногие из этих работ можно считать действительно прорывными открытиями и инновациями. ResNet по-прежнему остается исключением, а не правилом для китайских исследований.

По некоторым показателям Китай значительно отстает от западных стран. За один только 2023 год США получили столько же Нобелевских премий в научных областях, сколько Китай за всю свою историю. Среди лауреатов Нобелевской премии в различных областях науки всего пять уроженцев материкового Китая, причем четверо из них получили ее за работу, выполненную в американских университетах. Это свидетельствует о том, что даже при увеличении доли Китая в высокоцитируемых исследованиях в качественных изданиях, на США по-прежнему приходится непропорционально высокая доля влиятельных, прорывных работ.

Есть два объяснения того, почему Китай редко получает Нобелевские премии. Первое, предложенное Саймоном Маргинсоном из Оксфордского университета, заключается в том, что Нобелевские премии являются отстающим показателем научных достижений. «Цикл Нобелевских премий растягивается на десятилетия, а китайская наука в ее нынешнем подъеме существует всего двадцать лет, – говорит он. – Нобелевские премии достаются людям, которые сделали свои лучшие работы двадцать или тридцать лет назад. Я буду удивлен, если Китай не начнет показывать лучшие результаты».

Согласно второму объяснению, культура научных исследований в США по своей природе более благоприятна для создания прорывных открытий. США поощряют фундаментальные научные исследования, в то время как научная среда Китая остается более ориентированной на прикладные исследования. Потребуются десятилетия, чтобы изменить эти устоявшиеся институциональные особенности.

«По-настоящему прорывные технологические инновации, по крайней мере по моей оценке, не появятся в Китае в течение двух поколений, – говорит известная фигура в технологической индустрии Китая, занимавшая высокие должности в американских и китайских технологических гигантах. – Шансы очень невелики. Потому что Соединенные Штаты, на мой взгляд, в некотором роде уникальны благодаря культуре, основанной на иммиграции, и университетской среде».

Большинство представителей китайской технологической сферы открыто признают, что Китаю еще предстоит многое наверстать для регулярного создания фундаментальных прорывов. И их это устраивает. По их мнению, ближайшее конкурентное преимущество Китая в сфере инноваций заключается не в разработке новых технологий, а в их более быстром внедрении, чем у кого-либо другого. Они видят, что появление новых технологий происходит в две фазы. Первая – изобретение, которое связано со знаниями и творчеством. Здесь США впереди, а Китай отстает. Вторая – внедрение, которое связано со скоростью, эффективностью и дисциплиной. В этом у Китая есть преимущество.

Ли Кайфу, основатель MSRA, занимавший высшие должности в Microsoft и Google в Китае, а сейчас управляющий директор ведущего венчурного фонда Sinovation, сказал мне: «Трансформация, через которую прошел Китай, состоит из трех фаз: от имитатора к незначительным инновациям и затем к реальным инновациям. Сегодня, на мой взгляд, ситуация в мире такова, что блестящие новые идеи по-прежнему в основном рождаются в США, но у китайцев сильнее трудовая этика, инженерная дисциплина, способность к реализации, настойчивость и готовность делать все необходимое, даже если это скучно, чтобы создать успешный конечный продукт. Это сочетание упорства, трудолюбия и готовности заниматься рутинной работой. И я считаю, что это невероятное сочетание для создания успешного продукта.

И хотя все самые впечатляющие открытия – от глубокого обучения до сверточных нейронных сетей и, в последнее время, трансформеров и больших языковых моделей – сделаны американцами, я бы сказал, что их инженерная реализация, скорее всего, будет выполнена в Китае лучше с точки зрения инженерного совершенства, соответствия продукта рынку, скромности, трудолюбия и постоянного совершенствования продукта. Китайцы всегда чувствуют необходимость конкурировать с самими собой, понимая, что, если они этого не сделают, это сделает кто-то другой, и не делаются самодовольными»[50].

Если раньше главной идеей китайской технологической отрасли было копирование того, что уже работает в США, и внедрение этого на огромном закрытом внутреннем рынке, то новая стратегия состоит в быстром освоении новых технологий, даже если они разработаны в других странах, и их масштабном развертывании раньше, чем они будут запущены в использование где-либо еще в мире.

Некоторые примеры хорошо известны: 5G, мобильные платежи, солнечная энергия, электромобили, промышленные роботы, литий-ионные батареи. Ни одна из этих технологий не была изобретена в Китае. Но у каждой из них масштаб внедрения на материке сейчас превышает показатели всего остального мира, вместе взятого.

Можно привести и другие, новые примеры, например автономные транспортные средства. США все еще впереди Китая, когда речь идет о совершенстве технологий автономного вождения. Но в Китае на дорогах значительно больше самоуправляемых автомобилей. По улицам Пекина и Шанхая курсируют сотни беспилотных такси – явление, которое все еще редко встречается в западных городах. Baidu управляет крупнейшим в мире парком роботакси, а его полностью автономный сервис вызова такси Apollo имеет сеть из тысяч беспилотных такси, охватывающую десяток городов Китая.

В Сюнъане, городе, построенном с чистого листа в 100 километрах к югу от Пекина, вся транспортная инфраструктура изначально спроектирована для автономного передвижения. В системе общественного транспорта города действует парк беспилотных автобусов, поездку на которых можно бесплатно забронировать заранее простым касанием экрана смартфона. Этот город, возведенный на территории, которая еще в 2017 году представляла собой преимущественно болота и сельскохозяйственные угодья, сейчас рассматривается как своего рода испытательный полигон для тестирования новых технологий перед их внедрением в других частях страны.

Сюнъань – еще один пример кажущейся безграничной способности Китая создавать оживленные мегаполисы буквально на пустом месте. Он считается преемником таких городов, как Шэньчжэнь и Пудун, которые не столько развивались естественным путем, сколько были созданы по воле властей с самого верха политической иерархии страны. Шэньчжэнь неразрывно связан с именем Дэн Сяопина, который определил его как первую Особую экономическую зону Китая – лабораторию для испытания рыночных принципов, идеи, которая в 1979 году была еще весьма спорной. То, что тогда выглядело как незначительный эксперимент в экономическом планировании, в ретроспективе оказалось одним из самых значимых решений в истории современного Китая.

Решение Дэна создать в Шэньчжэне экономический анклав, тем самым отступив от социалистических канонов, действовавших в остальной части страны, ознаменовало поворотный момент – первый осторожный шаг к открытию экономики и установлению базовой доктрины, которая сейчас лежит в основе благосостояния страны. А Цзян Цзэминь своим непосредственным участием трансформировал Пудун из некогда неразвитого района в ведущий мировой финансовый центр. Панорама города с характерными сферами телебашни «Восточная жемчужина» и напоминающим открывашку для бутылок Шанхайским всемирным финансовым центром стала наиболее часто используемой визуальной метафорой восходящего Китая.

Сюнъань – это еще одна знаковая попытка китайского президента создать урбанистическое чудо. Часто называемый «городом будущего», он рассматривается как своего рода памятник, воздвигнутый Си Цзиньпином в ознаменование своего пребывания у власти. Сюнъань – это город-спутник Пекина, спроектированный для перемещения части функций из переполненной столицы страны, и менее чем за семь лет в нем поселилось более миллиона жителей – примерно столько же, сколько в Далласе или Амстердаме.

«Я действительно считаю, что Китай может играть ведущую роль во второй фазе любой новой технологической революции, – продолжил Ли Кайфу. – Американцы обычно изобретают большинство технологий. Скажем, 70 %. Остальное может быть разделено между Европой, Китаем, Индией и другими странами. Но важно то, что как только значимая технология описана и становится доступной в интернете или научных статьях, китайские компании с большей вероятностью вырвутся вперед благодаря своему инженерному превосходству».

За этим убеждением, что даже если Китай не может превзойти США в изобретательстве, он все равно может превзойти их в реализации, скрывается едва замаскированная уверенность, широко распространенная в технологических кругах Китая, что годы быстрого роста без серьезной внешней конкуренции сделали американские технологические компании изнеженными и самодовольными. В своей книге «Сверхдержавы искусственного интеллекта» Ли Кайфу, выросший в Теннесси, пишет, что китайские предприниматели похожи на «гладиаторов», которые усвоили «урок Колизея» – «убей или убьют тебя». Такое спартанское происхождение может не способствовать «творческому мышлению», но породило маниакальную рабочую этику, на фоне которой «компании Долины выглядят вялыми и безжизненными, а инженеры – ленивыми»[51].

Я спросил высокопоставленного руководителя китайской технологической компании, работавшего на руководящих должностях в крупных технологических компаниях США и Китая, как его опыт работы в американских технологических компаниях соотносится с тем, что он видит в Китае. «Это интересное сочетание, – сказал он. – С одной стороны, все очень по-китайски: коррупция, откаты, приходится иметь дело с множеством проблем с людьми. С другой стороны, набор технологий и инженерный персонал практически как в Google. Некоторые части технологического стека действительно лучше, чем у Microsoft».

Речь идет не только о масштабе внедрения, но и о его скорости. Практически все, с кем я беседовал, считают, что Китай не только работает усерднее, но и движется быстрее. Восемь из десяти стартапов, которые быстрее всех достигли оценки в миллиард долларов, пришли из Китая, и все они добились этого менее чем за 18 месяцев[52]. Китай менее чем за десятилетие прошел путь от отсутствия высокоскоростных железных дорог до создания сети, вдвое превышающей по протяженности пути всего остального мира. В сентябре 2022 года была запущена Temu, недорогая альтернатива Amazon. К 2023 году она стала самым скачиваемым бесплатным приложением в США и вторым по посещаемости сайтом электронной коммерции в мире. Всего через год после запуска ее продажи превысили 5 млрд долларов.

«Итак, разница в том, что китайские компании, даже крупные, очень быстрые – у них высокая маневренность при внедрении, – говорит Чжан Яцинь. – А еще они просто очень быстро выходят в новые области. Когда я присоединился к Baidu, их основным бизнесом был поиск. После моего прихода мы занялись облачными вычислениями, автономным вождением, всеми направлениями ИИ, виртуальными помощниками, мы вышли в сферу полупроводников, новых чипов. Baidu разрабатывает собственные чипы. Половина инфраструктуры Baidu, облачной или искусственного интеллекта, использует собственные чипы. Точно так же, как Google. Мы освоили довольно много новых бизнес-направлений, и мы приняли эти решения очень быстро. Очевидно, было проделано много работы, стратегического анализа, но все происходило очень-очень быстро».

Я допытывался у Чжан Яциня, который был главой Microsoft в Китае и президентом Baidu, как, по его опыту, эта гибкость работает в реальных условиях. «Приведу пример, – ответил он. – Когда я был в Microsoft, у нас проводились большие совещания. В Пекине у нас два больших здания. Я хотел решить простую проблему. Каждый раз, когда люди приходили на совещание с ноутбуками, им нужно было подключиться к проектору, это занимало пять—десять минут, возникали существенные задержки. Поэтому я сказал: “Почему бы нам просто не сделать беспроводной дисплей?” Казалось бы, ничего сложного. Затем, конечно, мы вернулись с предложением. Нам пришлось сформировать команду. И просто месяцами ничего не двигалось с места. Это ведь не такая уж сложная задача. Но они просто не могли ее решить.

Когда я пришел в Baidu, я обратился с той же просьбой к IT-команде. И в течение двух недель все 500 конференц-залов были оборудованы полностью беспроводными проекторами. Причем не только для подключения с компьютера, но и с телефона. Они сделали все очень просто. Просто вводишь код – и все. Они не возвращались ко мне с предложениями о создании специальной команды или плана проекта. Они просто сделали это. Я думаю, это характерно для многих китайских компаний. Они видят задачу, и группа людей просто решает ее. Это культура гибкости. Люди очень эффективно переходят от идеи к реализации».

2

Компании, пытающиеся внедрять новые технологии, не смогли бы добиться успеха, если бы общество не было готово принять эти изменения. В начале 2024 года, как раз когда Baidu анонсировала роботакси шестого поколения, в китайском квартале Сан-Франциско толпа напала на беспилотный автомобиль Waymo и подожгла его[53]. Были также случаи, когда пешеходы били автомобили Waymo и прокалывали им шины. В 2020 году в Великобритании произошло более сотни случаев поджогов и вандализма в отношении вышек 5G и другой беспроводной инфраструктуры из-за теории заговора, согласно которой радиоволны от технологии 5G делают организм человека более восприимчивым к коронавирусу. Когда в Сан-Франциско впервые появились электрические самокаты, противники этого транспорта быстро начали сбрасывать их с многоэтажных парковок, поджигать и выбрасывать в озеро.

Подобный крайний технологический скептицизм и общее сопротивление новшествам и переменам не характерны для современного Китая. Возможно, потому, что люди просто не имеют возможности выражать несогласие? Не исключено. Но это также в немалой степени связано с тем, что китайский менталитет сформировался в условиях, где стремительные перемены – просто норма жизни. Представьте человека, родившегося в Шэньчжэне в 1980 году. Сейчас он комфортно чувствует себя в середине жизненного пути, но далеко не стар; впереди у него еще целая половина жизни. И все же за полжизни он стал свидетелем таких быстрых и масштабных изменений своего окружения, с которыми за всю историю человечества мало кто сталкивался.

В 1980 году Шэньчжэнь был небольшим рыбацким поселением с 30 000 жителей. Средний житель зарабатывал менее 15 долларов в месяц. Если это место и было тогда чем-то известно, то разве что как канал нелегальной эмиграции для тех, кто покидал Китай в поисках лучших возможностей за рекой в Гонконге, который в то время все еще оставался британской колонией. Более полумиллиона человек покинули коммунистический Китай через Шэньчжэнь способом, поразительно напоминающим современные миграционные кризисы вдоль побережья Европы. Некоторые уплывали на самодельных плотах, другие бросали вызов непогоде и акулам, переплывая залив Шэньчжэнь, ширина которого в самом узком месте составляет три мили, часто лишь для того, чтобы по прибытии быть задержанными пограничным патрулем Гонконга.

Поток мигрантов теперь течет в обратном направлении. 30 июня 2024 года китайское правительство открыло транспортный коридор Шэньчжэнь – Чжуншань, соединивший два берега дельты Жемчужной реки и сокративший время в пути между Гонконгом и материком вдвое. Эта 24-километровая восьмиполосная магистраль, мегасооружение, удерживающее 10 мировых рекордов, включает два подвесных моста, два искусственных острова (один из которых имеет форму бриллианта) и подводный туннель. В день открытия более 125 000 автомобилей заполнили трассу из Гонконга в Шэньчжэнь, вызвав километровые пробки. Путешествие из Гонконга, которое должно занимать всего 90 минут, в этот день растянулось на 6 часов. Только за этот выходной более миллиона жителей Гонконга направились на материк. Сорок лет назад жители материкового Китая рисковали жизнью, чтобы бежать в Гонконг. Сегодня в общем трансграничном потоке между Гонконгом и Шэньчжэнем наблюдается чистый приток на материк.

Люди едут в основном ради доступа к процветающей экономике Шэньчжэня. Бывший рыбацкий поселок превратился в бурлящий мегаполис с населением 17 млн человек – третий по величине город Китая после Шанхая и Пекина. Он занимает второе место в мире по числу небоскребов, пятое – по концентрации миллиардеров и седьмое – по концентрации компаний из списка Fortune 500. Город, конечно, больше всего известен своим технологическим сектором и является домом для таких компаний, как Huawei, Tencent, DJI и BYD. В Шэньчжэне, который практически не существовал 45 лет назад, больше технологических стартапов стоимостью в миллиард долларов, чем во всей Германии – стране, существующей в своем современном виде более 150 лет. Жители этого «города без истории» в среднем самые молодые и самые богатые во всем Китае.

Зак Дихтвальд, эксперт по молодому поколению Китая, утверждает, что именно эти стремительные экономические изменения сформировали уникальное отношение китайской общественности к внедрению новшеств. Он использует разработанный им Индекс пережитых изменений (Lived Change Index), чтобы продемонстрировать, насколько динамика трансформаций в Китае не имеет аналогов в других странах. Индекс основан на ВВП на душу населения и отслеживает масштаб экономических изменений, которые население пережило за свою жизнь. С 1990 года американцы увидели рост ВВП на душу населения примерно в 2,7 раза. В то же время человек, родившийся в Китае в 1990 году, стал свидетелем роста ВВП на душу населения в 32 раза, а в Шэньчжэне – в 322 раза.

В 1980 году, когда Дэн Сяопин только начал открывать экономику, доля Китая в мировом ВВП составляла 2 %. В 2024 году она выросла до 18 %. «Жить в Китае с 1990 года в широком смысле означает жить в стране, которая движется и меняется быстрее, чем любое другое место на Земле, – пишет Дихтвальд. – Задайте себе вопрос, как жизнь в условиях таких перемен сформировала бы ваши ожидания относительно развития и ваше понимание того, на что способны правительство, технологии и коммерция»[54].

Таким образом, если китайское общество получает больше технологий, то в значительной мере потому, что оно само хочет больше технологий. Здесь активно действует кейнсианский принцип, согласно которому спрос стимулирует рост предложения. Это обеспечило китайскому потребителю доступ к продуктам и услугам, которые во многих случаях лучше того, что предлагается в других странах, а в некоторых случаях вообще не имеет аналогов в мире.

«Я думаю, что в плане клиентского опыта Китай лучше практически во всех аспектах, – говорит Руи Ма, основательница исследовательской фирмы, базирующейся в Калифорнии. – Там гиперконкурентная среда и потребители крайне требовательны. Когда китайцы приезжают в США, они обычно отмечают, что сервис здесь действительно плохой и все делается очень медленно».

Уже 10 лет назад большинство крупных интернет-магазинов в Китае предлагали доставку в день заказа в крупных городах, причем бесплатно – эта услуга уже включена в стоимость. В остальном мире это до сих пор не стало обычной практикой. Технология распознавания лиц интегрирована во множество сервисов, чтобы снизить барьеры и ускорить процессы; в аэропортах пассажирам не нужно предъявлять посадочный талон, даже в электронном виде, – достаточно отсканировать лицо, чтобы пройти на посадку.

В Китае также происходит гораздо более тесное взаимодействие между цифровым и реальным пространством. По меньшей мере пять лет китайские покупатели могут сканировать QR-коды на продуктах, таких как мясо и овощи, в продуктовых магазинах и видеть всю цепочку поставок от фермы до полки прямо на экране своего телефона. Это слияние границ между физическим и виртуальным миром, происходящее в разных отраслях Китая, медленно внедряется на других рынках. И причина не в том, что у других нет доступа к тем же технологиям. Разница в основном заключается в том, что люди в других странах просто не столь восприимчивы к новым технологическим решениям.

3

Неустанная культура китайских технологических компаний и активное стремление китайских потребителей к освоению инноваций в определенной степени объясняют, почему Китай является исключением в принятии новых технологий. Но это обсуждение было бы неполным без учета роли китайского правительства. Здесь картина выглядит более сложной.

Китайское правительство в каком-то смысле выступает главным спонсором отечественных технологических компаний. Оно предоставляет им существенную финансовую помощь в форме субсидий, налоговых льгот и прямых инвестиций. Например, согласно данным CSIS, в период с 2009 по 2021 год Пекин инвестировал 125 млрд долларов только в сектор электромобилей[55]. Китайские компании получают выгоду от государственной поддержки не только таким непосредственным образом. «Китай обладает огромным потенциалом для централизованного достижения целей», – отмечает Саймон Маргинсон из Оксфорда. Другими словами, китайский режим обладает качеством, редким среди правительств: компетентностью. «Я бы сказала, что правительство в Китае исключительно хорошо строит инфраструктуру», – говорит Руи Ма. Китайские компании имеют преимущество, выстраивая свои услуги на этом прочном и постоянно развивающемся фундаменте, что значительно ускоряет процессы.

И именно эта компетентность в значительной мере обеспечивает легитимность правительства. Ключевое противоречие современного Китая заключается в том, что правительство сохраняет жестко контролируемую политическую систему, одновременно пользуясь необычайно высоким уровнем общественного доверия. Согласно недавнему исследованию китайского общественного мнения за 15 лет, 95 % граждан Китая выразили удовлетворение своим правительством. Эти цифры напоминают показатели Северной Кореи, с той разницей, что опрос проводился Центром Эша при Школе управления имени Кеннеди при Гарвардском университете. «Мы склонны забывать, что для многих в Китае, в их личном опыте последних четырех десятилетий, каждый следующий день был лучше предыдущего», – отметил Тони Саич, директор Центра Эша, руководивший этим исследованием[56].

Даже самые критические опросы обычно показывают поддержку китайского правительства на уровне 50–70 %, что сопоставимо с рейтингами одобрения самых популярных правительств в западных демократиях, например администрации президента Обамы в конце его президентского срока. В статье «Что Запад неправильно понимает о Китае» Рана Миттер, профессор Школы Кеннеди, и Элсбет Джонсон, старший преподаватель Школы менеджмента Слоана, пишут: «Многие китайцы убеждены, что недавние экономические достижения страны – масштабное сокращение бедности, огромные инвестиции в инфраструктуру и становление Китая как технологического инноватора мирового уровня – стали возможны благодаря, а не вопреки авторитарной форме правления»[57].

Один известный руководитель технологической компании из Пекина, который в 1980-х годах уехал из Китая на учебу в США и провел не одно десятилетие на руководящих постах двух крупных американских технологических компаний, сказал мне, что никогда не думал, что когда-либо вернется в Китай «Но, честно говоря, все меняется, – сказал он. – Я аполитичный человек, но я вижу, что Китай как государство, его экономика, все мои родственники, мои родители – они теперь счастливы. Их жизненные условия, по правде говоря, очень хорошие. И мой взгляд на китайское правительство тоже изменился по сравнению с моим изначально враждебным отношением. Эти люди выполняют свою работу весьма достойно. Я не должен испытывать неприязнь к ним из-за того, что у меня было довольно бедное детство, потому что если сравнить повседневную жизнь людей с тем, к чему я привык раньше, она изменилась, и я думаю, их действительно стоит за это уважать».

Но обширное присутствие китайского правительства в некоторых отношениях также препятствует технологическим изменениям. Даже если такие компании, как BYD, Tencent и Huawei, являются наиболее узнаваемыми лицами корпоративного Китая за рубежом, внутри страны государственные предприятия по-прежнему доминируют в экономике. На государственные предприятия приходится 60 % рыночной капитализации публичных компаний в Китае. Все 10 крупнейших корпораций страны и три четверти всех китайских компаний в списке Fortune 500 – государственные предприятия. Это вытесняет частную инициативу из обширных секторов экономики, делая целые отрасли фактически закрытыми для созидательного разрушения со стороны новых стартапов.

Присутствие государства ощущается и в секторах, не находящихся под его прямым контролем. Например, китайское правительство жестко контролирует процесс первичного публичного размещения акций. В США выход на биржу – это заявительная процедура; в Китае – разрешительная. Неприбыльным компаниям просто не разрешается дебютировать на фондовом рынке – подход, который в США сочли бы устаревшим. Airbnb и Amazon считались весьма успешными публичными компаниями, даже если более десяти лет они оставались крайне убыточными. В Китае бизнес-моделям такого типа просто не позволили бы выйти на публичные рынки.

«У Китая своя динамика и особенности, поэтому вам действительно нужно его понимать, – сказал мне видный китайский венчурный инвестор. – Вы не можете просто заявить: „Хорошо, давайте создадим множество космических технологических компаний!“ Так не получится. Политика действительно имеет огромное значение. Поэтому, как бы странно это ни звучало, мы должны ежедневно смотреть новости CCTV и анализировать ситуацию. Мы должны изучать резюме каждого бюрократа и выяснять, какой сектор может выиграть от этих новых повышений и назначений новых чиновников».

Китайские компании на собственном горьком опыте узнали, что то, что можно быстро внедрить, так же быстро можно и свернуть. Примеров предостаточно. В ноябре 2020 года Пекин остановил долгожданный выход Ant Group на биржу, который должен был оценить компанию более чем в 300 млрд долларов – крупнейший на тот момент дебют на фондовом рынке в мире. В последующие годы китайские технологические компании подверглись беспрецедентному контролю. На Alibaba был наложен рекордный штраф в 2,8 млрд долларов, а на Didi – 1,2 млрд. Эти репрессивные меры уничтожили триллион долларов капитализации китайских технологических компаний – сумму, сопоставимую по своей величине со всей экономикой Нидерландов.

Теперь корпоративному Китаю абсолютно ясно, что, когда шестеренки китайской бюрократии начинают вращаться в обратном направлении, судьба целых отраслей может измениться в одночасье. В 2021 году майнинг и торговля криптовалютой были объявлены вне закона. Затем запретили коммерческое репетиторство, что практически за одну ночь пустило ко дну всю индустрию онлайн-образования. Вскоре после этого были введены новые ограничения на видеоигры, которые государственные СМИ назвали «духовным опиумом», ограничив время игр для несовершеннолетних всего тремя часами в неделю, причем не любыми, а только с 8 до 9 вечера по пятницам, субботам, воскресеньям и в праздничные дни. Это объявление вызвало обвал рынка в игровом секторе на 80 млрд долларов.

Каковы были истинные мотивы того, что получило название «летний шторм» или «кампания по закручиванию гаек во всех сферах»? Самое безобидное объяснение состоит в том, что хотя бы некоторые из этих мер были оправданным регуляторным надзором. Ужесточение контроля над частным образованием многие приветствовали как необходимую меру для снижения давления бессмысленной гонки – известной в Китае как «инволюция» (состояние, при котором человек не развивается, а лишь топчется на месте), – лишавшей молодежь детства. Чжан Тайсу, профессор Йельской школы права, назвал это «естественной, давно назревшей корректировкой курса»[58]. Одни трактовали масштаб этой кампании в политическом ключе: старая политическая власть страны ставит на место новую финансовую элиту. Другие же видели здесь более глубокие идеологические и исторические тенденции – возвращение к идеалам «красного Китая».

Пожалуй, ничто так точно не отражает фактическую идеологию Китая последних 25 лет, как высказывание Дэн Сяопина: «Пусть некоторые разбогатеют первыми». Этот «позолоченный век», как считают некоторые, возможно, достиг своего пика. Недавнее исследование Томаса Пикетти, Ли Яна и Габриэля Цукмана показало, что по показателям распределения богатства Китай теперь присоединился к клубу богатых капиталистических стран. «Уровень неравенства в Китае раньше был близок к показателям Скандинавских стран, а теперь приближается к американскому», – заключают они[59]. Во влиятельных кругах КПК это воспринимается как сигнал того, что необходимость в уступках, которые Дэн Сяопин делал частному предпринимательству, себя исчерпала и пришло время сменить курс.

Вскоре после начала кампании по закручиванию гаек, в октябре 2021 года, председатель Си Цзиньпин опубликовал статью в «Цюши», ведущем теоретическом журнале КПК, в которой обратился к концепции «всеобщего процветания» или «всеобщей зажиточности» (共同富裕) – идеологически нагруженному термину, восходящему ко временам Мао Цзэдуна[60]. Эта фраза трактуется по-разному, но отражает определенную тенденцию, целостный образ мышления, как лозунги «Сделаем Америку снова великой» (“Make America Great Again”) или «Вернем контроль» (“Take Back Control”). В своем нынешнем воплощении она широко интерпретируется как выражение намерения партии обуздать то, что Си Цзиньпин неоднократно называл «варварским ростом» и «беспорядочным расширением капитала».

Однако внутреннее стремление китайского правительства ограничить крайности капитализма может не вполне согласовываться с его внешнеполитической целью – ослаблением влияния США в Азии. В то время как нынешнее руководство проводит четкое разграничение между «китайской модернизацией» и «западной модернизацией» для формирования экономического мышления внутри страны, оно также продвигает «мобилизацию всей страны» – еще один отголосок коммунистической идеологии середины XX века – для эффективного технологического противостояния тому, что Си Цзиньпин назвал возглавляемыми США попытками «сдерживания, окружения и подавления». Трудно понять, как подрыв технологического сектора страны – того самого компонента «всей нации», который до сих пор обеспечивал технологический прогресс, – может способствовать достижению этой цели.

Китайское правительство прекрасно это осознаёт. Считается, что кампания по закручиванию гаек, начавшаяся в 2021 году, уже прошла, и крупные технологические компании в основном приняли новые правила игры. Некоторые компании уступили государственным структурам небольшие доли собственности, известные как «золотые акции», что дает правительству формальное право голоса в бизнес-решениях[61]. Время покажет, будет ли достаточно этого непростого взаимодействия технологического сектора с государственными властями, чтобы в ближайшие годы колебания политического курса не ушли слишком далеко от принципа «пусть некоторые разбогатеют первыми» в сторону «всеобщего процветания». Ответ может зависеть от того, смогут ли компании обеспечить то единственное, чего партия, возможно, желает даже больше, чем внутреннего триумфа китайской системы над западным капитализмом: неоспоримое лидерство Китая в глобальной гонке за новые технологии.

Ли Кайфу был преподавателем, исследователем, руководителем технологической компании и венчурным инвестором. Когда наш разговор подходил к концу, я спросил его: «Что дальше?» «Запуск венчурных проектов», – ответил он. Я понял, что он имел в виду, несколько недель спустя, когда появилась новость о запуске им компании 01.AI – пекинского стартапа, напрямую конкурирующего с OpenAI. Летом 2024 года Стэнфордский университет признал новую большую языковую модель компании, Yi-Large, третьей самой продвинутой в мире[62]. Название 01.AI, по-китайски «Лин-И Вань-У», отсылает к отрывку из даосского трактата «Дао Дэ Цзин» и означает «ноль-один, все». Компания достигла оценки в 1 млрд долларов всего за 8 месяцев.

«Китай больше не подражатель, он ученик, – сказал мне Ли Кайфу. – Америка – учитель, а Китай – ученик, когда речь идет о великих технологиях. Но сейчас Китай – это одаренный ученик, который не только учится у учителя, но и, возможно, превосходит его в исполнении, не так ли?»