Егор.

Когда разъехались с Мариной, у меня было нарастающее чувство раздражения и злости внутри.

Мне хотелось вернуться, поймать этого Марка и как следует мордой об капот, мордой об капот, мордой об капот.

Я даже воочию видел, как это делаю и насколько это будет прекрасно, и как эта мелкая, кудрявая шваль будет извиваться в моих руках и скулить по-бабьи.

Но потом я понимал, останавливал себя и говорил: “Марина взрослый человек. Она знает, что делает. Если ей, чтобы успокоиться, нужен был вот этот вот кудрявый Буратино – ты должен принять. Потому, что тебя она принимала всегда любого”.

Да ни черта я не мог принять.

Меня аж потряхивало от того, что она могла с кем-то или кто-то мог дотронуться до неё, принадлежащей мне.

Ой, и конечно в таком экологичном, правильном мире я должен был сказать: “ну, я же ей изменил, значит все правильно – она имеет право на ответку мне”.

Да только где логика и где я?

Правильно – на разных концах северного полюса. То есть, чисто гипотетически в досягаемости, но практически – невозможно.

Я бесился. Ехал и зубы скрипели так, что крошка на дёснах оседала.

– А у меня же папа другой…

Я чуть было не въехал в жопу впереди стоящей машины. Резко даванул по тормозам и посмотрел на Назара.

– Чего?

Он тяжело вздохнул и прикусил нижнюю губу, вот вот собираясь разреветься.

– Нет, нет, нет. Погоди. Повтори, что ты сказал.

– У меня мама и папа другие же…

Вот здесь то я понял, что пришёл не самый удачный момент для того, чтобы поговорить с мальцом по настоящему, без вот этого флёра и мишуры, о том, что единороги, бабочки, цветочки. Поговорить по настоящему, как взрослый человек с ребёнком, которому нужно донести, что произошла ужасная трагедия.

– Я у тёти Марины спрашивал, знаешь ли ты. Она сказала, что знаешь.

– Знаю. – Выдохнул тихо и прикрыл глаза.

Все это Маринка знала всегда. Вот, что значит умная женщина. Умная, правильная женщина, которая всегда во всем умудрялась найти равновесие. Она даже с ребёнком, которого видела два раза, установила такую связь, о которой я мог только мечтать.

– У меня были папа и мама… А потом их не стало. Мне бабуля объясняла. Но я тогда не понимал. Я понял только, когда Ляля уехала, когда к бабушке стал редко приезжать. Я боялся сказать, потому что думал вдруг ты не знаешь и вдруг меня обратно отдадут.

– Ты ж мой хороший. – Взмахнул рукой до детского кресла и погладил Назара по голове.

Мальчишка действительно был хороший. На Вадима, на Андрюху похожий в детстве . Только мои лоси без каких-либо стопоров – мало гонял в детстве. Надо было больше. А Назар не такой. Назар спокойный, обходительный, мягкий.

Но я уже ощущал его, как своего.

И было бы намного круче, если бы и Марина рядом была. Тогда бы я точно был уверен, что все пойдёт как надо, что я нигде не накосячу.

Но, к сожалению, у меня были такие карты, что как не играй ими, а все равно победить не удастся.

– Я просто боялся, что ты можешь не знать и не будешь меня любить.

– Ну ты чего? – Посмотрел на него искоса. – Я же все знал с самого начала. Ты не переживай, пожалуйста. Я знаю про твоих маму, папу. Я знаю какими они были. Я знаю, что они слишком рано ушли.

Назар наклонился и все-таки заплакал. Я долбанул по тормозам, съехал на обочину и перетащил мальца к себе на колени. Он вцепился в меня пальцами, схватил за ворот пальто.

– Ты только меня не бросай. Ладно? У меня же кроме тебя и тёти Марины больше никого нет. Бабушка, но ей со мной тяжело. Ляля уехала.

– Ты чего глупости говоришь? Никогда я тебя не брошу. Ты же мой. Ты же Донской. Понимаешь?

Назар быстро быстро закивал головой. Я прижал его к себе, как можно сильнее.

Мне очень не хватало Марины. Я не умел с детьми вот в так, в чувства, в эмоции. Я умел с детьми по другому: на велосипед там посадить, научить гонять, научить носки свои стирать.

Мы с трудом с Назаром доехали до дома. Даже ужинать особо не стали – перехватили каждый по бутерброду и ушли укладываться спать. Назар забравшись на меня, тяжело дышал мне в шею и рассказывал о том, что ему было очень страшно, когда мама и папа не приехали. Сердце разрывалось от боли за маленького ребёнка, на судьбу которого пришлось столько всего.

Рано утром стало понятно, что сезон бурь миновал. Назар вроде бы ходил весёлый. Я делал ему завтрак – с овсянкой этой боролся. А потом мы поехали в садик, да на работу.

И когда я приехал на работу, стало понятно, что надо поговорить. Позвонил Маринке. Я приложил все своё красноречие для того, чтобы объяснить, что в этой истории не она плохая, а я дебил.

И в моменте, когда я признавал тот факт, что да, у неё там может кто-то быть – мне физически становилось плохо. Я думал, меня вторым инсультом накроет от этих слов.

И когда я произнёс о том, что наступаю себе на глотку и очень рад, что Марина счастлива с другим мужчиной, меня аж прям всего перекорёжило в нескольких местах. И вместо того, чтобы сказать что-то очень правильное и к месту, Марина звонко захохотала мне в трубку и хохотала так, что у меня градус давления поднимался все выше, выше и выше, и намеревался улететь в стратосферу. Наверное именно из-за этого я заорал.

– Я конечно, твою мать, счастлив за тебя, Марина, но как-то то не от души .Вот не от всей души. И поверь, никто не будет на моём месте возле тебя никогда. Потому что это по определению будет какая-то тварь сморчковая и недостойная. А сейчас я приеду к тебе и покажу, как себя ведёт настоящий мужик. Я тебе покажу, что пережил за последние полгода, Мариночка!

Она хохотала так звонко и мне кажется, я вообще не производил на неё никакого впечатления своим ором, своей импульсивностью, своим давлением.

– И чтоб ты понимала, ты выйдешь за меня второй раз замуж. Я даже не буду спрашивать: согласна ты или нет. Потому, что ты для меня создана. Я с тобой почти тридцать лет душа в душу прожил. И то, что на моём пути появилась какая-то коза – это относится только к тому, что мужик у тебя идиот. Но ты самая, что ни на есть замечательная и лучшая женщина. А поскольку ты лучшая, значит и я стану для тебя самым лучшим. Усекла? Усекла? – Переспросил я зло.

И когда звонкий, искристый смех прекратился в трубке, Марина простонала:

– Господи, Донской, твою мать, скажи просто три слова.

И меня будто бы ледяной водой обдало.

Я остановился, растянул галстук и тихо произнёс:

– Я тебя люблю, Марин…