Полгода спустя.

— Этого в моём доме не будет. – Произнёс с той самой интонацией Шурика Егор, стоя в спальне, и махнул рукой в сторону окна.

Я провела ладонью по волосам, зачёсывая их назад, и положила ногу на ногу.

– Вот этого мракобесия, – дрогнул голос Егора.

Он стоял весь раскрасневшийся, широкоплечий, в одних трусах, которые пыталось разорвать здоровенное осадное бревно.

И вот он, значит, стоял, эмоционировал, ругался, а я сидела и понимала такую вещь, что консервативность, конечно, хорошо, но не в нашем случае.

– Вот этого мракобесия, – повторил с нажимом Егор, – в моём доме не будет.

Я щёлкнула пальцами, взмахнула рукой.

– Ты всегда можешь купить себе другой дом. – Медленно произнесла и расстегнула крючок корсета на груди.

У Егора дёрнулся глаз.

Почему-то происходит иногда такая ситуация, что за длинным браком скрывается не только безумно счастливая жизнь, совместные походы в кино и торговые центры, дети, бизнес, любовь. За очень длинной жизнью скрывается ещё такой момент, как усталость от типичных сценариев, от классических ролей. И в какой-то момент становится понятно, что надо что-то менять.

К сожалению, для меня это стало понятно только в разводе. К сожалению, я не замечала до того, как Егор рассказал мне про свою измену, что наш брак с ним стал слишком правильным, что ли, достаточно уютным, тёпленьким. Таким, знаете, как грелочка у бабушки под ножками. Если я уж делала осознанный выбор в пользу своего вечно ворчащего, недовольного, экстраординарного бывшего мужа, то я не хотела жить ту жизнь, которая у нас была с ним до этого. Я хотела иначе.

– Я тебе и так этот дом купил, потому что ты отказалась возвращаться в наш.

Да, действительно, Егор купил новый дом в южной части города, в другом, более статусном посёлке. В более престижном. Я вообще не смотрела на цену. Мне было важно, что именно в этом месте у меня будет дом.

Я вообще понимала, что если сейчас начну пасовать, соглашаться с Егором, довольствоваться меньшим, то опять вернусь в свой брак. Я туда уже не хотела. В моём браке случилась беда, страшная для меня. Это травматическая ситуация, и я не хотела возвращаться туда, где мне было больно.

Поэтому, если я делала выбор в пользу Егора и его осадного бревна, которое всё не может улечься мирным образом, то я хотела, чтобы всё было иначе.

И да, фактически нельзя было сказать, что мы с ним жили вместе эти полгода, нет, нельзя. Я демонстративно подчёркивала тот факт, что вместе мы, наверное, не будем. Потому что вместе – это означало опять принять те роли, которые у нас были в браке. Вот пока мы не выучим новые роли – ничего по-старому не будет.

Да, Егор очень много времени проводил рядом со мной. И, соответственно, Назар тоже очень много времени проводил рядом со мной. Я даже в какой-то момент уговорила Егора поступить по-мудрому и нанять своеобразную гувернантку для Назара. Потому что отдавала себе отчёт, что мы не сможем в должной мере заниматься ребёнком. Хотя бы потому, что у нас сейчас у самих был большой раздрай в жизни, в отношениях. Особенно в отношениях именно между нами.

К сожалению, Егор очень долго упирался. Только буквально месяц, как у нас появилась приходящая няня, скажем так. Она была примерно нашего возраста, но очень чопорная и аристократичная. Она с двух слов нашла подход к Назару. Он мне потом сидел и рассказывал в саду в тенёчке:

– Людмила Васильевна говорит, что настоящие джентльмены не ковыряются в носу. Это правда?

Я улыбнулась, наклонилась к Назару и тихо заметила:

– Но если в ванной и наедине с собой, то можно. Я тебе точно говорю.

Назара я не воспринимала своим ребёнком. Я воспринимала его, в принципе, ребёнком. Просто мальчиком, у которого очень непростая ситуация. Но я не считала нужным перетягивать внимание на себя и делать, как это делает Егор, – показывать тот факт, что есть полное принятие. У Егора его не было. Он очень хотел этого принятия, но я понимала, что он взрослый мужик и у нас трое детей с ним. Вот его дети – это его дети, а Назар – это ребёнок когда-то близких нам людей. И как бы Егор не насиловал себя, заставляя относиться к нему ровно с той же долей вовлечённости, как с нашими детьми, у него всё равно не выходило. И это было заметно. А я не пыталась стараться быть лучше и заставлять себя.

Мне нравился Назар. Он был каким-то достаточно уютным, что ли. Для него я не хотела ничего плохого. Именно поэтому я настаивала на гувернантке, на дополнительных языковых занятиях. Я настаивала на общении с бабушкой. Хотя мне это было неприятно. Но поскольку Егор принимал решение, он, соответственно, и брал за него ответственность. Это был его выбор. Поэтому я, конечно, настаивала, но никуда не лезла.

И сейчас у нас нашла коса на камень.

– Марина, я от тебя такого не ожидал.

– А от кого ожидал? Хочешь опять поговорить о своём загуле?

У него чуть было пар из ушей не повалил. Потому что я вдруг посчитала, что имею право на злость. Я имею право в какой-то момент, когда меня ситуация заденет, не скрывать это, не молчать, а взять и высказать. Как, например, у меня один раз было: я сидела в ванной и вдруг мне почудилось: а вот свою девку Егор как называл в постели? Любимая, дорогая, нежная и всё в этом духе? Всё то, что слышала я?

Я даже не успела вытереться полотенцем, как вышла и стала ему высказывать о том, что мне это неприятно. Он очень долго убеждал, что любимой, нежной, единственной назвал только меня.

И вот сейчас, глядя на то, как Егор реагировал на что-то новое, меня с одной стороны разбирал смех, а с другой стороны я понимала, что нам это обоим нужно.

– Так, ты сейчас пытаешься увести тему не в ту сторону. Но я тебе говорю только вот про это. Вот этого в моём доме не будет.

И Егор опять тыкнул пальцем в верёвки для шибари и закатил глаза.

А я цокнула языком, встала и накинула на плечи халат.

– Ну, значит, и сладкого у тебя сегодня тоже не будет.

Я понимала, что шантаж ни к чему не приведёт. Я знала, что Егор очень даже не против попробовать что-то новое, если бы не его консерватизм. Если бы не его дурацкие понятия: я мужик и значит я таким не занимаюсь.

– Марина, – выдохнув, покачал головой Егор, делая шаг в сторону и преграждая мне дорогу.

Он потянул на себя пояс халатика и цокнул языком.

– Ну, мне же всё нравится и без этого.

Я тяжело вздохнула и пояс из халата вытащила. Мягко провела атласной тканью по запястьям Егора.

– Но если тебе всё и без этого нравится, с чего ты взял, что тебе с этим не понравится? Это во-первых. И во-вторых – Егор, у нас с тобой не так много времени осталось. Давай будем объективными. Я хочу, чтобы это время мы не тратили на то, что делали постоянно.

– Тебе не нравится?

И в этом вопросе я слышала сомнение, смущение и страх, что я отвечу «да».

– Егор, дело не в том, что мне нравится наша с тобой постель или не нравится. Дело в том, что я не хочу повторов. Я не хочу так, как было в браке. Потому что мы сейчас не в нём. Я хочу по-другому. Я не хочу быть твоей женой. Я не хочу быть матерью, бабушкой в твоих глазах. Я хочу оставаться женщиной. Поэтому всё то, что ты пытаешься сейчас вернуть в наши отношения – изначально провал. Потому что после этого через пять-десять лет появится новая Ляля. И я тогда тебя пристрелю. Серьёзно. Мне будет плевать на то, что я лишаю детей отца, а себя любовника, компанию одного из владельцев. Мне будет на это плевать. Поэтому не доводи до греха.

Я со всей силы взмахнула руками, затягивая узел на запястьях Егора. И он вскинул бровь.

– Сумасшедшая.

Я толкнула его в грудь, и он, оступившись, упал на кровать. Оседлала его сверху и тихо произнесла:

— Впервые в жизни, мне кажется, это единственное правильное решение, которое у нас с тобой может быть.

Потому что да, усталость от брака, от постоянных повторов того, что мы делали с Егором, она всегда была и она и душила меня.

Поэтому с другим человеком мне хотелось одевать короткие платья. Поэтому с другим человеком мне было иначе: возбуждённо, приятно, легко. А усталость копилась в браке от того, что мы, как роботы, делали машинальные вещи. И это, к сожалению, стало происходить, наверное, последние лет десять, когда Люба уже достаточно выросла, когда стало понятно, что мы с ним свободны условно. И мы вдруг поняли, что: а что делать дальше?

Егор застонал, когда я коснулась губами его губ.

Простила ли я его?

Да нет, конечно.

Сделала ли я выбор?

Да.

С другим человеком мне некомфортно, уныло и тоскливо. Мне грустно и раздражённо.

Отменял ли факт того, что я сейчас прикасалась губами к щетине своего бывшего мужа, его вины?

Да нет, конечно. Просто, оказывается, так иногда возможно: не простить, не принять, а сделать выбор. Решить, что так, как с ним – ни с кем другим не будет.

И мне кажется, даже не произнося этого, Егор меня услышал. Потому что мы больше не играли в старые роли. Мы не натягивали на себя маску благонравных родителей большого семейства. За закрытыми дверьми были отношения мужчины и женщины, а не матери с отцом. За закрытыми дверьми звучали откровенные и правдивые фразы.

А ещё мои прикосновения были намного честнее. А его поцелуй горячее.

Я усвоила преподнесённый мне урок и повторения не желала. Я точно могла сказать, что в новой истории двух взрослых людей, с багажом за плечами, такого точно не произойдёт, а будет нечто другое.

Будут долгие споры о том, надо ли нам жить вместе или нет. А ещё будет маленький мальчик, который не станет ни камнем преткновения, ни пластилином для этих двух взрослых. А он просто будет. Он окажется в кругу любящих людей. Особенно сильно его будет любить лучшая подружка – Риммочка. И не менее сильно – взрослая девица Любочка, которая, хохоча, будет выбирать детские подарки накануне праздников. А ещё делиться со мной о том, что: “ты знаешь, наверное, я бы хотела, чтобы вы с отцом когда-нибудь родили ещё ребёнка. Вот сейчас, глядя на Назара, я это понимаю".

Я также могла сказать, что через десять лет этот маленький мальчик будет уже подростком, внимательным и обходительным, которому отчаянно важно будет однажды приехать на могилу родителей, за которой я вопреки логике буду ухаживать. Потому что позже Егор расскажет, что глупо всё было. И злость была о ттого, что предательство заключалось не в той истории с машиной, ушедшей с завода, а в том, что его женщину, отчаянно нуждающуюся в помощи, погнали ссаными тряпками.

А ещё я могу сказать, что намного позже, когда Андрей займёт место отца в компании, а Вадим станет финансовым директором, Назар улыбнётся и заметит:

– Все такие взрослые, серьёзные. Один я не получился. Ну ничего. У меня всё будет тоже круто.

И я знала, что будет круто. Потому что Назар получал очень хорошее образование. Назар был тем ребёнком, который вопреки жизненным поворотам не озлобился, не оскотинился. А был очень внимателен. Особенно к своей подружке Риммочке, которая переживала за него больше, чем за себя, когда он поступал в институт, на факультет инженера авиационного приборостроения.

А самое печальное, что когда Римма выходила замуж, Егора со мной уже не было.

Для меня это было болезненно страшно, когда он после очередного круга по нашему с ним саду вдруг не зашёл на террасу и не крикнул: “Мариш, давай чай. Я закончил".

Говорят, что женское сердце всё чувствует. Моё тоже почувствовало, когда ровно через полчаса от начала пробежки Егор не вернулся домой. Я выскочила за ним.

Он неудачно упал между кустов жимолости и лежал, задыхался. Когда я смотрела на него, уже знала, что это было.

Дети были взрослые, внуки были взрослые. Мы прожили после развода безумно много лет, но мне всё равно было страшно.

– Егор, ты только… Ты только, пожалуйста… Даже не думай… – Тихо прошептала я, вызывая скорую, звоня детям, внукам.

– Я не думаю, Марин. Я не думаю… Я же тебя не оставлю… – Заплетающимся языком произнёс тогда Егор.

Я положила его голову себе на колени, гладила по лицу и останавливала ладонь на сердце. Молилась, молилась.

Просила Господа отвести беду. Потому что за столько лет, которые мы прожили с Егором в разводе, он так много подвигов сделал. Он полетел проверяться через пять лет после того, как мы сошлись, в Германию. Хотя после первого инсульта очень сильно боялся перелётов. Он думал, что с ним станет плохо в самолёте. Но, глядя на мои слезы, когда я умоляла его подумать о себе, а самое главное обо мне, он всё-таки совершил этот подвиг.

И да, после этого был ещё один подвиг – та самая небольшая квартира в Испании, куда мы прилетали весной. Егор по-прежнему боялся летать, но мужественно переступал через свои страхи.

И подвигом было то, что ещё через десять лет после развода он сложил с себя все полномочия, передав управление Андрею, переписав на него весь бизнес. Поделил между старшим и младшим сыном. Хоть Вадим и открещивался от этого, крича о том, что у него вообще-то своё рекламное агентство и как он должен ещё умудряться контролировать завод. Но Андрей не сплоховал, Андрей контролировал завод и за себя и за Вадима. И пользовался услугами младшего для того, чтобы заключать всё новые и новые контракты. Это тоже было подвигом, потому что Егор до последнего сомневался, боялся, вдруг сын не сдюжит, вдруг ребята не смогут.

И подвигом было то, что когда Люба привела знакомиться своего будущего жениха, Егор даже не разбил о его голову ни одну вазу.

Всю оставшуюся жизнь после развода Егор только и делал, что совершал какие-то крупные и совсем незначительные подвиги. Одним из которых было научиться варить кашу: не сопливую, а такую, как он любил. Хотя, когда он научился её варить, признался мне тихо:

– Да не в каше дело, Марин. Мне просто нравилось, что ты её готовишь.

Даже когда Назар отучился, Егор тоже совершал подвиги. Подолгу разговаривал с приёмным сыном. И тот почему-то, словно бы ценя то время, которое было у него с Егором, очень серьёзно ко всему относился: к своей работе, которая отличалась от работы Вадима и Андрея. Но была очень важной. И ничего удивительного, что через несколько лет его взяли на должность главного инженера. Назар был очень горд. Приехал в день назначения, зашёл в дом.

– Тёть Марин, лёль!

Да, после сложных и долгих разговоров Егор и Назар решили, что лучше относиться и считать друг друга очень близкими, важными людьми. У мальчишки были родители – на кладбище. И поэтому папа Егор стал крёстным папой.

– Я получил назначение. Я получил. – Трясясь, произнёс Назар.

Я поцеловала его в щеку.

– Ты мой хороший.

Егор долго смотрел на приказ, качал головой.

– Ты решил по-крупному играть?

– Да. – Выдохнул Назар. – Я хочу заниматься этим делом. Я хочу должность директора. Я её получу.

Да, Назар получил должность директора авиационного завода. Но Егор, к сожалению, этого не увидел.

Потому что там, в нашем саду, когда я умоляла Бога отвести беду, почему-то меня никто не услышал. Егор пролежал в больнице два с половиной месяца. Я ни дня не провела вдали от него. Я по-прежнему молилась. Я по-прежнему просила. Мне показалось в один момент, что всё обошлось, когда он открыл глаза и посмотрел на меня.

– Я такой дурак, Марин. Я так тебя обидел.

Я, стискивая зубы, прорычала:

– Только не смей уходить! Это будет намного страшнее, чем любая измена! Не смей уходить!

Он успел схватить меня за пальцы. Он успел прижать их к своим губам.

– Я тебя так люблю, Марин.

Поэтому на свадьбе Риммочки я уже была одна. В окружении детей и внуков.

И когда вышла к Назару, который в середине вечера вдруг отлучился и долго о чем-то думал на балконе, я всё поняла.

– Ревнуешь? – Толкнула его в плечо своим плечом.

– Ревную. – Тихо произнёс Назар. – Я же всегда с Риммой. Она же была ближе мне, чем кто бы то ни было.

– Жалеешь? – Тихо уточнила, и Назар, повернувшись, обнял меня.

– Нет, конечно. Она мне как сестрёнка. Но ревновать ревную. Сильно. А ещё боюсь…

– Не бойся. Она всегда у тебя будет. А ты будешь у неё.

Но сам Назар не женился ни в тридцать, ни в сорок. Он встречал своих крестников. Обсуждал серьёзные вопросы с Андреем и Вадимом. Перенимал опыт у одного и учился компромиссам у второго. Женился он после сорока на юной преподавательнице английского, с которой познакомился, летая в командировку в Китай. Но я этого тоже не застала. Потому что после того, как ушёл Егор, я стала бабушкой. По-настоящему бабушкой. Но оказалось, что эта роль не настолько желанна для меня была, как роль женщины, которую любили.

А сейчас я понимала, что у нас ещё с Егором есть много времени для того, чтобы не исправить ошибки, а пережить их. Измениться и стать другими людьми друг для друга. А самое главное, попробовать начать всё сначала. Ведь не моя ответственность, что когда-то он решил изменить, и не его ответственность, что когда-то я решила вопреки своему непрощению быть с ним.

– Марина. – Под утро пыхнул мне в ухо Егор. – Ты это мракобесие всё равно из дома убери. У нас дети приезжают. Внуки постоянно. Чтобы я вот этого безобразия не видел.

Я сонно потянулась и пихнула его локтем в бок.

– Егор, да хватит тебе бурчать.

– Я бурчу, потому что я старый, больной человек. А ты заставляешь меня прыгать, как горного козла.

– Я заставляю твоё сердце работать нормально. Я заставляю тебя не забывать о том, что пятьдесят – это всего лишь цифра.

Егор снова тяжело вздохнул прямо мне в ухо. Я, развернувшись, посмотрела ему в глаза.

– Ну чего ты сопишь? Ну чего ты сопишь, Егор?

– Да то соплю, Марин, что я даже и не рассчитывал, что когда-то мы снова будем вместе. – Он потёрся щекой мне о плечо и, подтянув к себе, крепко обнял. – Спасибо, что любишь даже идиота.

– Твоё спасибо на хлеб не намажешь. – Ворчливо отозвалась я, пытаясь нормально улечься. А потом положила ладонь ему на руку и сместила её так, чтобы эта большая лапища накрывала место, где трепетно билось израненное моё сердце, накрывала, берегла и спасала от всех невзгод.

Кто-то назовёт меня дурой. Кто-то скажет, что по-другому и быть не могло. Но, если честно, мне было так на это плевать, потому что самое важное во всей этой истории – что я взрослый человек и могу сама себе признаться: что измена не отменяет любви, любовь не гарантирует прощения. Но только взрослый человек может сделать тот или иной выбор, и жалеть, сопереживать, либо укорять это безумно глупо.

Мне было бы намного страшнее, если бы я оказалась в ситуации, когда мы прожили с Егором тридцать лет, разошлись из-за предательства, из-за измены и сошлись потому, что так того велит общественное мнение, семья. И продолжали жить, как два абсолютно чужих, ненавидящих друг друга человека. Вот это на самом деле очень страшный финал. Вот о таком надо сожалеть…

Но я сделала выбор, который гарантировал мне ещё долгие годы в любви и нежности и благости.

Тут-то о чем жалеть?

Я не жалела. Я понимала, что другой мне не нужен. Да и не смогла бы я ни с кем другим. Ведь некоторые браки заключаются на небесах. А мужья-идиоты на земле уже умудряются всё порушить. И в моменты, когда идёт разрушение, надо просто понять, для чего был дан этот урок.

Я поняла.

И согласно итальянской пословице, где стариков надо убивать в детстве, я прожила свою жизнь в разводе с Егором так, как будто бы никогда мы с ним не расходились.

А то, что стариков надо убивать в детстве – это говорит лишь о том, что без разницы, сколько тебе будет лет, важно сохранять какую-то глупую, небанальную чертовщинку внутри себя, и тогда года будут абсолютно не властны над твоей судьбой.

Мне тоже нужен был этот щелчок по носу для того, чтобы я очнулась и поняла – бабушкой побыть успею, а вот любимой женщиной надо торопиться быть.

– Ну ты же помнишь о том, что лучше сначала сказать, а потом сделать? — сквозь сон буркнула я.

– Господи, да успокойся ты. Я больше ничего не собираюсь делать, не посоветовавшись с тобой.

– Ну тогда, раз не собираешься ничего делать, не посоветовавшись со мной, пожалуйста, при знакомстве с невестой Вадима не смотри на всех волком. А хоть изредка дари людям улыбку.

– Я тебе сейчас ещё один оргазм подарю, чтоб ты наконец-таки угомонилась. Время шесть утра. Мне на работу через два часа, а она всё бубнит и бубнит!

– Я тебя люблю. – Тихо выдохнула, и Егор, напрягшись весь, притянул меня ещё ближе.

– А я тебя до конца своих дней буду просить о прощении и любить самой большой искренней любовью, Мариш…

Конец.