Рабочая и личная жизнь современного горожанина полна неопределенности. Стабильность отсутствует полностью. И речь не о страшных вызовах и ужасных рисках, а о самой что ни на есть повседневности.

Жизнь и на работе, и в близости теперь устроена как в приложении для знакомств: мы совпадаем и встречаемся не для того, чтобы завязать длительные отношения, а лишь для короткого контакта. Рабочее и свободное время подчинено одной и той же логике: оказаться в нужное время в нужном месте и с нужным продуктом. Происходит постоянная пересборка и переформатирование социального поля: появляются новые компоненты и исчезают старые. Как у дошкольников в песочнице: «Давай играть!» — «Давай!» — а через час разбежались и забыли друг о друге.

В подобной ситуации не работают никакие долгосрочные договоры, в том числе и негласные — о взаимной ответственности за отношения, рабочие или личные. Все связи между людьми становятся текучими и сомнительными, готовы закончиться каждый день.

Любой успех в подобной ситуации крайне неустойчив, а бежать за ним теперь надо все время. Если раньше можно было «счастливо жениться» на корпорации или девушке, получить какие-то гарантии и на время отложить тревогу, то теперь она просто зашкаливает. А поверх тревоги толстым слоем лежит стыд: люди не просто боятся быть отвергнутыми, но еще и стыдятся своего страха, ведь тогда получается, что они несовременные, унылые, неспособны быть автономными, решать свои эмоциональные проблемы самостоятельно.

Мы все время находимся в ситуации непредсказуемости, где, кажется, невозможно сделать ответственный выбор. В обществе риска мы не знаем даже, какие компетенции будут востребованы завтра. Отсюда концепция постоянного обучения: недостаточно один раз выучиться и дальше получать дивиденды от своей ментальной и денежной инвестиции, надо постоянно приобретать новые навыки, наборы скиллов. В таких условиях совершенно непонятно, где взять время на осуществление своего собственного жизненного проекта, ведь надо без конца заботиться о том, чтобы быть востребованным — максимизировать навыки и непрерывно переопределять собственную идентичность.

Я знаю это на своем примере. Когда-то я решил, что мне недостаточно быть врачом, — я хочу быть психотерапевтом. Я им стал. Но слово «терапия» как бы ушло в сторону от того, что я делал, а нового слова не нашлось (я не «коуч», не «тренер» и, пожалуй, не «ментор»). Мои вечные поиски нужного слова для своего проекта и попытки выдумать свое название для него отражают ситуацию, в которой оказались многие современные люди. (К счастью, я на этом не зацикливаюсь и не считаю, что если для моей компетенции нет общепринятого наименования, то не нужно то, что я делаю.)

Как возможно в таких условиях договориться надолго хоть о чем-нибудь? Никак. Отсюда необходимость постоянного, непрерывного перезаключения договора, пересмотра всех рамок и конвенций, как в браке, так и на работе. Зрелость теперь описывается как способность управлять эмоциональными рисками и быстро уходить из эмоционально убыточных ситуаций.

Происходят постоянные переговоры — как с самим собой, так и с близкими, и с деловыми партнерами. Но кто должен инициировать эти переговоры, на каких условиях они проходят, кто является медиатором — опять же, не определено.

Если каждый контракт в любой момент подлежит пересмотру, его валидность сходит на нет. Мы уже ни о чем не можем договориться на рациональном уровне. Иногда более надежным кажется не договариваться и не устанавливать никаких отношений — только связи без обязательств, «коннект».

Психопат не боится отвержения и готов идти на риск доверия в долгосрочных «эмоциональных контрактах». Он стремится к привязанности, взаимной любви и дружбе, даже если это опасно. Для него отсутствие любви и отношений — больший риск, чем их отсутствие. Он лучше будет пробовать и потерпит крах, чем обойдется без любви вообще. Пребывание в безопасном нетоксичном пространстве не избавляет от одиночества. Психопат готов получить сто отказов ради одного согласия. Он снова и снова доверяет, рискует, живет.