*Лос-Анджелес, Калифорния. Вестбрук Элит Колледж Преп, кампус. 7 сентября 2010 года, 08:30.*

Кампус Вестбрук Элит Колледж Преп встретил меня белоснежными стенами, которые сияли так, будто их каждое утро натирали зубной пастой, красной черепицей, напоминавшей о колониальном прошлом (том самом, где моих новых черных предков продавали на аукционах, но об этом тут предпочитают не вспоминать), и пальмами — ухоженными, подстриженными, словно пудели на выставке. Всё это великолепие кричало: «Добро пожаловать в мир привилегий! Если ты не из этого мира — притворись, что ты здесь случайно».

Я припарковался на дальней стоянке — не из скромности, а из прагматизма. Моя «Хонда» с битым крылом и запахом бензина смотрелась среди «БМВ», «Мерседесов» и «Лексусов» как бездомный на благотворительном ужине. Я вышел, хлопнул дверью (она закрылась с третьей попытки), и направился к главному зданию, чувствуя, как подошвы кроссовок прилипают к идеально ровному асфальту.

«Смотрю я на этих студентов, — думал я, огибая группу девиц в одинаковых легинсах и с одинаковыми стаканчиками латте. — Они все в поло Ральф Лорен , которое стоит как моя месячная стипендия на еду. Обсуждают постколониальную теорию, феминизм третьей волны и то, как трудно быть белым гетеросе ксуальным мужчиной в современном мире. Через два года они пойдут работать в папочкины банки, в консалтинг или в тех-стартапы, и будут нанимать таких же, как они — белых, богатых, с правильным акцентом и дипломом престиж ного колледжа. А я, чёрный парень из Уоттса с русской душой, боевым прошлым и дробовиком в прихожей, буду для них „диверсити-хир“. Скажут на собрании: „Посмотрите, у нас работает афроамериканец! Мы такие толерантные! У нас даже есть латинос в отделе логист ики и женщина-азиатка в маркетинге!“ И заплатят мне на двадцать процентов меньше, чем белому парню с таким же дипломом, потому что „рынок так устроен“. Рынок, блядь. Рабовладельческий. Только цепи заменили на кредитки, а надсмотрщиков — на HR-менеджеров с улыбками и корпоративными ценностями».

Внутренний дворик с фонтаном уже гудел, как улей. Вода в фонтане журчала, и на её поверхности плавали лепестки роз, упавшие с ближайшей клумбы. Кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков с логотипом «Старбакс» (рука невольно дёрнулась — в Уоттсе «Старбакс» был таким же мифическим существом, как единорог), кто-то зубрил конспекты, обложившись учебниками, кто-то целовался в тени пальм, не обращая внимания на окружающих. Я прошёл мимо, чувствуя на себе взгляды. Некоторые — любопытные: «О, смотрите, тот самый чёрный боксёр! Интересно, он правда из гетто?» Некоторые — враждебные: «Что этот тут забыл? Не мог выбрать колледж попроще?» И лишь пара человек смотрели с безразличием, что в этом месте было высшей степенью принятия.

Я кивнул одному парню в очках, который, кажется, был из «ботаников», и он ответил мне робким кивком. Прогресс.

Главное здание колледжа, выстроенное в испанском колониальном стиле — белая штукатурка, кованые решётки на окнах, арки, — встретило меня привычным гулом. Внутри пахло кофе, книгами и лёгким флёром элитарности. Я двинулся по коридору, лавируя между группами студентов. Одна группа обсуждала вчерашнюю вечеринку, другая — дедлайн по курсовой, третья — то, что «профессор Стерлинг сегодня какая-то странная, будто всю ночь не спала».

Я усмехнулся про себя. «Если бы вы знали, почему она не спала, — подумал я, — ваши постколониальные теории показались бы вам детским лепетом».

Впереди, у доски объявлений, толпились первокурсники, разглядывая расписание и клубы по интересам. «Клуб дебатов», «Клуб любителей Шекспира», «Клуб азиатской культуры», «Клуб веганов»… И ни одного клуба «Как выжить в гетто и не сойти с ума». Зря. Я бы вступил.

Я свернул в боковой коридор, где находилась моя первая аудитория, и нос к носу столкнулся с Хуанито, который, судя по довольной ухмылке, уже успел совершить что-то, за что его мать будет молиться особенно усердно.

– Слышь, Уильямс! – раздался знакомый голос, перекрывающий гул коридора.

Хуанито Мендоса, коренастый латинос в футбольной форме «Вестбрук Рэнглерс» — красно-белая майка, обтягивающая мощные плечи, и шорты, открывающие крепкие, как стволы деревьев, ноги, — догнал меня и хлопнул по плечу с энтузиазмом, от которого я чуть не выронил воображаемый поднос с едой. Его карие глаза сияли, как у ребёнка, которому пообещали щенка, а в руке он машинально крутил чётки — потёртые, деревянные, с маленьким крестиком. Его мать, женщина набожная и суеверная, заставляла носить их «для защиты от дурного глаза», а Хуанито использовал их как антистресс-игрушку во время скучных лекций.

– О, Хуанито, – я окинул его взглядом. – Выглядишь так, будто тебя уже помазали на царство. Или хотя бы дали потискать черлидершу без свидетелей.

– Чувак, почти угадал! – он перешёл на заговорщицкий шёпот, придвинувшись так близко, что я почувствовал запах его жевательной резинки (арбуз, кажется). – Видел, кто мимо прошёл? Вон та брюнетка с ногами от ушей и задницей, которая не помещается в юбку. Джессика Альба местного разлива, только горячее, потому что настоящая, а не с обложки. Мы с ней… ну, ты понял. После субботнего матча. Я забил решающий тачдаун, и она сама подошла поздравить.

– Да ладно? – я изобразил удивление, хотя уже знал, что Хуанито способен преувеличить свои подвиги. – И как прошло? Она не уснула от твоих рассказов про то, какой ты лайнбекер и как круто ты кого-то там уложил на лопатки?

– Ха-ха, очень смешно, нигга, – Хуанито ничуть не обиделся, его улыбка стала ещё шире. – Рассказывал я ей не про лопатки, а про то, как наш квотербек, Трент, на прошлой игре так засмотрелся на задницу её подружки, что забыл, зачем вышел на поле, и нам занесли лёгкий тачдаун. Она смеялась так, что чуть не подавилась своим коктейлем. А потом мы пошли ко мне в общагу. И вот тут, амиго, началось самое интересное…

Он начал в красках расписывать свои подвиги, активно жестикулируя, так что чётки едва не вылетели у него из рук. Я слушал вполуха, разглядывая толпу. В этот момент мимо нас, цокая каблуками по плитке и источая аромат ванили, лака для волос и лёгкого налёта самодовольства, прошествовала группа поддержки «Wranglers». Они двигались слаженно, как эскадрилья истребителей, только вместо бомб — помпоны.

Возглавляла процессию та самая брюнетка, Мирабель. У неё была осиная талия, которую, казалось, можно обхватить двумя ладонями, и огромная, просто инопланетная задница, обтянутая короткой плиссированной юбкой, которая при каждом шаге подпрыгивала, словно хотела сбежать от хозяйки. Её волосы, чёрные и блестящие, как вороново крыло, развевались, хотя ветра в коридоре не было — видимо, она создавала его сама силой своей уверенности. За ней следовали две блондинки-близняшки с одинаковыми улыбками (отрепетированными перед зеркалом), одинаковыми силиконовыми бюстами (третьего размера, не меньше) и одинаковыми пустыми взглядами, которые говорили: «Мы здесь для красоты, не нагружайте нас вопросами». Замыкала шествие рыжая девушка с конопушками, которая, судя по её прыгучей походке и тому, как она постоянно подпрыгивала на месте, была главным акробатическим элементом команды. Её задорный вид кричал: «Я могу сделать сальто прямо сейчас, хотите?»

– О, смотри, смотри, – зашептал Хуанито, больно пихая меня локтем в бок. – Вот она, моя Мирабель. Идёт, как королева эльфов из «Властелина колец», только вместо кольца у неё моё сердце. А вон там, – он кивнул на группу здоровенных парней в такой же красно-белой форме, выходящих из-за угла, – мои партнёры по несчастью. Биг Дик Тревор, у которого член, возможно, и большой (я лично не проверял), а вот мозг — с горошину, да и ту он, кажется, потерял в раздевалке. И Толстяк Пит, наш линейный, он думает только о бургерах, пиве и о том, как бы кого-нибудь приложить в укромном месте так, чтобы тренер не заметил.

Футболисты прошли мимо, гогоча и толкаясь, словно стадо молодых быков. Один из них, Тревор — тот самый, с претенциозным прозвищем, — заметив Хуанито, заорал на весь коридор, брызгая слюной:

– Мендоса! Ты опять с этим чёрным боксёром трёшься? Смотри, заразят тебя эти чёрные, будешь по ночам баскетбол смотреть и слушать рэп про угнетение! А потом и вовсе в колледж для черных переведёшься!

Хуанито отмахнулся с таким видом, будто отгонял назойливую муху, и крикнул в ответ, не сбавляя шага:

– Лучше быть чёрным, чем тупым, как пробка, Тревор! Ты вчера на тренировке мяч от шлема отличить не мог, а сегодня хвастаешься, что у тебя член большой! Может, тебе его вместо мозгов вставили?! А я, между прочим, не просто с чёрным тёрся, а с будущим чемпионом! Так что завидуй молча!

Тревор побагровел, но его дружки загоготали уже над ним, и он, буркнув что-то нечленораздельное, поспешил скрыться за поворотом. Я усмехнулся.

«Интересно, в российском институте физкультуры такие же разговоры? — подумал я. — Только вместо „нигга“ — „братан“ или „чурка“, вместо черлидерш — гимнастки, а вместо футболистов — борцы. Те же яйца, только в профиль. И те же шутки про размер члена, отсутс твие мозгов и национальную принадлежность. Человечество удивительно однообразно в своей глупости. И в своём желании самоутвердиться за счёт других».

– Ладно, амиго, мне пора на анатомию, – сказал Хуанито, поправляя лямку рюкзака. – Буду изучать, как работает сердце. Моё-то уже украдено прекрасной Мирабель, так что нужно понять, что там внутри сломалось и как это починить. Может, ей нужен донор? Я готов пожертвовать чем угодно, кроме футбольной карьеры.

– Увидимся в кафетерии, – бросил я.

Он убежал, оставив меня одного. Я проводил взглядом его коренастую фигуру, исчезающую в толпе. «Хороший парень. Простой, как пять копеек. Или как пять центов, если по-местному. Мечтает о черлидерше, футболе и, наверное, о том, чтобы его мать наконец перестала заставлять его носить чётки. Типичный американский студент из латиноамериканской семьи. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что во мне сидит сорокалетний русский мужик? Наверное, решил бы, что я перегрелся на калифорнийском солнце, обкурился или и то, и другое вместе. Или начал бы просить рассказать про русских шпионов, медведей и водку. А я бы ему ответил, что медведи у нас действительно ходят по улицам, но только в Челябинске, и то по праздникам».

Я усмехнулся своим мыслям и направился в аудиторию.

Первой парой была английская литература. Я направился в аудиторию, предвкушая очередной раунд интеллектуального флирта с профессором Стерлинг. В прошлой жизни я терпеть не мог литературу — в Челябинске нам преподавала её сухая старуха с пучком на голове, которая заставляла заучивать стихи Пушкина наизусть и ненавидеть каждую минуту этого процесса. А тут я шёл на пару с предвкушением, сравнимым разве что с ожиданием хорошего секса.

В аудитории уже сидели человек двадцать. Я снова занял своё место на «галёрке» — последний ряд, у окна, откуда открывался вид на пальмы и парковку (можно было наблюдать, как чья-нибудь мажорная тачка занимает моё место, и тихо злорадствовать). Студенты здесь делились на два чётко выраженных типа, как в дешёвом ситкоме про колледж.

Первый тип: «мажоры-завсегдатаи». Они оккупировали первые ряды, сидели с идеальной осанкой, держали в руках дорогие ручки и активно кивали на каждое слово профессора, словно болванчики на приборной панели «Кадиллака». У них были блейзеры, начищенные лоферы и выражение лиц, говорящее: «Я здесь, потому что мой папа платит за это, и однажды я унаследую его бизнес». Они записывали каждую мысль профессора, даже если она была очевидна, как то, что вода мокрая.

Второй тип: «тусовщики-заднескамеечники». Мы, включая меня, прятались в конце, уткнувшись в телефоны (в основном BlackBerry у деловых и первые Айфоны у позёров) или перешёптываясь о планах на вечер. Мы были здесь, потому что так надо, и наша главная цель — не уснуть и не быть вызванными к доске. Я заметил Кайла — он вяло листал конспект, выглядел так, будто его всю ночь пытали учебником грамматики, а под глазами залегли синие круги. Рядом с ним сидел его друг, Тревор — тот самый белый мажор, который стал моим учеником и неожиданно будущим отцом. Он нервно крутил в руках карандаш с такой силой, что я боялся, как бы он его не сломал. Видимо, мысли о предстоящем отцовстве и о том, что его подружка вчера сказала ему «нам надо поговорить», не давали ему покоя. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится.

Впереди, на первом ряду, чинно восседала Хлоя Беннет. Она словно сошла с иллюстрации к слову «прилежание» в словаре: бежевый кардиган, застёгнутый на все пуговицы, аккуратно уложенные пепельные волосы, ни одной выбившейся пряди, и прямая спина, как у балерины. Рядом с ней лежал толстый блокнот в кожаном переплёте и три разноцветные ручки, разложенные по линейке. Она не оборачивалась, но я заметил, как её плечи напряглись, когда я вошёл — словно струны, которые кто-то тронул. «Чувствует, — подумал я. — Мой личный радар девственности зашкаливает. Бедная девочка. Она даже не представляет, какие мысли крутятся в моей голове. И, кажется, в её тоже, судя по тому, как она покраснела, когда наши взгляды встретились вчера в библиотеке. Интересно, что ей снится по ночам? Наверное, ангелы, распевающие псалмы, и демоны с моим лицом, нашёптывающие непристойности».

Ровно в девять дверь распахнулась, и в аудиторию вплыла доктор Виктория Стерлинг. Если бы существовал конкурс «Самый эффектный вход профессора», она бы взяла золото. Сегодня на ней было строгое тёмно-синее платье-футляр, которое обтягивало её роскошные бёдра с точностью хирургического скальпеля и подчёркивало высокую, тяжёлую грудь, которая при каждом шаге слегка колыхалась, приковывая взгляды всех мужчин в аудитории (и, подозреваю, некоторых женщин). Волосы цвета тёмной меди были собраны в тугой узел, но несколько прядей выбились, словно она только что поправляла причёску после… ну, неважно. На цепочке, как всегда, покачивались очки в тонкой оправе — её фирменный аксессуар, который она снимала, только когда хотела выглядеть более… доступной. Она источала ауру властной, неприступной женщины, эдакой Снежной королевы из академического мира. Но я-то знал, что скрывается за этим фасадом. Знал, что на её столе, который я видел через приоткрытую дверь кабинета, фотография бывшего мужа лежала лицом вниз. Символ. А в ящике стола, как я подозревал, лежали наручники, вибратор и смазка. Снежная королева в постели превращалась в вулкан.

— Доброе утро, класс, — произнесла она хорошо поставленным голосом, и гул в аудитории стих, как по волшебству. — Сегодня мы продолжаем наше погружение в тему «Одержимость в литературе». Но прежде чем мы перейдём к американским авторам, я хочу, чтобы мы расширили наш кругозор и обратились к Старому Свету. Кто мне скажет, какой европейский писатель XIX века создал, пожалуй, самый яркий и трагический образ одержимости в русской литературе?

В аудитории повисла тишина, какая бывает только в библиотеке или на похоронах. Мажоры впереди недоумённо переглядывались, словно их спросили о квантовой физике. Один даже начал лихорадочно гуглить на своём BlackBerry, но не успел. Хлоя подняла руку — изящно, как балерина. Она ассистировала преподавателю на этой курсе.

— Да, мисс Беннет?

— Возможно, вы имеете в виду Достоевского? «Игрок»? Или «Идиот»? Князь Мышкин и Настасья Филипповна?

— Близко, мисс Беннет, очень близко, — Виктория чуть нахмурилась, но в её глазах мелькнуло одобрение. — Но я говорю о другом произведении, менее известном широкой публике, но не менее глубоком. Мистер Уильямс? — её взгляд, острый как скальпель, нашёл меня на заднем ряду. В её глазах мелькнул вызов, смешанный с предвкушением. — Вы, как человек, знакомый с русской культурой (по крайней мере, так вы утверждаете), возможно, поможете нам?

Я усмехнулся про себя. «Ну, началось. Наш маленький интеллектуальный стриптиз. Сейчас она снимет с меня не только одежду, но и мозг. И ей это нравится. И мне, чёрт возьми, тоже».

Я медленно поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Даже «тусовщики» оторвались от телефонов.

— Вы, вероятно, говорите о повести Николая Васильевича Гоголя «Вий», профессор. Семинарист Хома Брут, который был одержим не просто женщиной, а самой нечистой силой в её обличье — панночкой-ведьмой. Его влечение и ужас перед ней, которая в итоге его и погубила, — вот это, я считаю, настоящая одержимость, замешанная на первобытном страхе и запретном желании. Как у меня перед вами, профессор. Только вы, надеюсь, не ведьма. Или ведьма? Я пока не разобрался. Но если вы ведьма, то я готов стать вашим Хомой. Только, пожалуйста, без смертельного исхода.

По аудитории прокатился смешок — сначала робкий, потом громче. Даже «мажоры» заулыбались. Виктория чуть заметно улыбнулась уголками губ, и её щёки слегка порозовели. Ей нравилась эта игра.

— Браво, мистер Уильямс. «Вий». Действительно, прекрасный пример. Страсть, граничащая с ужасом, влечение к смерти. И, как вы верно заметили, элемент запретного. А как насчёт французской литературы? Кто может назвать нам героя, одержимого идеей социального реванша и обладания женщиной как трофеем?

Я снова подал голос, не дожидаясь, пока кто-то ещё поднимет руку. Хлоя, кажется, тоже хотела ответить, но я её опередил.

— Жорж Дюруа из «Милого друга» Мопассана. Он одержим не столько женщинами, сколько тем, что они могут ему дать — статус, деньги, положение в обществе. Он использует их как ступеньки к своей цели, коллекционирует, как дорогие безделушки. Очень по-американски, не находите? Особенно в этом колледже, где половина студентов уже планирует, на ком жениться, чтобы продвинуться по карьерной лестнице.

По аудитории прокатился уже откровенный смех, смешанный с нервными смешками. Виктория поправила очки, пряча улыбку, но я видел, что она едва сдерживается.

— Довольно циничное, но меткое наблюдение, мистер Уильямс. Одержимость властью через обладание. Именно об этом мы и поговорим, когда перейдём к «Великому Гэтсби». А пока — продолжим.

Весь оставшийся час лекции прошёл в том же ключе. Она задавала вопросы, я давал ответы, каждый раз чуть глубже, чуть провокационнее, чем требовалось по программе. Мы обсуждали одержимость Фауста знанием (и я заметил, что при слове «знание» она посмотрела на меня особенно выразительно), одержимость капитана Ахава белым китом (тут я не удержался и сравнил кита с её бывшим мужем — она чуть не прыснула), и всё это время между нами висело невысказанное электричество, как перед грозой. Она говорила о страсти, а смотрела на меня. Я слушал о саморазрушении, а думал о том, как расстегну её строгое платье и увижу то самое чёрное кружево. Хлоя несколько раз оборачивалась, бросая на нас странные взгляды — смесь ревности, любопытства и ужаса. Она чувствовала, что между преподавателем и чёрным студентом происходит что-то, выходящее далеко за рамки академической дискуссии. И, кажется, её это одновременно пугало и завораживало.

В конце лекции Виктория, как бы невзначай, уронила ручку. Этот жест был настолько отрепетированным, что я чуть не рассмеялся. Она наклонилась, чтобы поднять её, и в вырезе платья я увидел край чёрного кружевного бюстгальтера. Её грудь на мгновение предстала передо мной во всей красе — два огромных, налитых полушария, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу, как два пленника из темницы. Я заметил, как блеснула капелька пота в ложбинке. Она выпрямилась и, встретившись со мной взглядом, чуть покраснела — на этот раз по-настоящему.

— Мистер Уильямс, — произнесла она громко, для всех, но её голос чуть дрогнул. — Ваше последнее эссе было… неоднозначным. Оно требует отдельного, более… тщательного разбора. Я жду вас у себя на кафедре после занятий, чтобы обсудить некоторые… спорные моменты. И, возможно, вашу интерпретацию «Вия».

— Всенепременно, профессор, — ответил я, и наши взгляды встретились. В её глазах плескался огонь, который не мог скрыть даже строгий тон. «Обсудим, Вики. Обсудим так, что у тебя голос сорвётся. И, возможно, не только голос. Я тебе покажу такого „Вия“, что Гоголь в гробу перевернётся от зависти».

Я собрал свои вещи и вышел из аудитории, чувствуя на себе взгляд Хлои, который сверлил мне спину. Кажется, мой «радар девственности» сегодня работал на полную мощность.

Следующей парой была анатомия у доктора Гарольда Рида. Я шёл туда с чувством, близким к умиротворению: после интеллектуальных баталий с Викторией хотелось просто послушать про кости и мышцы, не вступая в словесные дуэли. Аудитория находилась в полуподвальном этаже и больше походила на маленький лекционный зал медицинского факультета из дешёвого сериала про врачей. Стены были увешаны пожелтевшими плакатами: скелет с подписью «Знай свои кости!» (словно кто-то мог их не знать), мышечная система, похожая на разделанную тушу в супермаркете, и схема внутренних органов, от вида которой у меня в Уоттсе обычно начиналась изжога — слишком много напоминаний о том, как хрупко человеческое тело. Пахло формалином, старой бумагой и чем-то неуловимо химическим — кажется, дешёвым дезинфектором для рук.

Студенты здесь были другие — не те павлины из английской литературы. В основном тихие, усердные «ботаники», мечтающие о медицинской школе. Никаких кричащих нарядов, только практичные джинсы, свитера с высоким горлом и сосредоточенные лица, словно они прямо сейчас решали судьбу человечества, а не просто готовились к зачёту. Я уважал таких — они, как и я, пришли сюда не понтоваться, а выживать.

Я сел рядом с Кайлом, который выглядел так, будто его сейчас стошнит от одного вида плаката с пищеварительной системой. Он был бледен, под глазами залегли тени, а пальцы нервно теребили край конспекта. Я наклонился к нему и прошептал:

— Кайл, расслабься. Это просто картинки. Они не кусаются. В отличие от твоей будущей жены, когда у неё начнутся схватки.

Он дёрнулся и посмотрел на меня с ужасом.

— Откуда ты знаешь про… О, чёрт, ты про Тревора, да?

— Просто догадался, — усмехнулся я. — По тебе видно, что ты переживаешь чужую драму. Держись, брат. В Уоттсе говорят: «Если не можешь помочь советом, помоги пивом». Но здесь пива нет, так что просто дыши глубже.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

Доктор Гарольд Рид, сухопарый мужчина за шестьдесят, вошёл в аудиторию с вязаным чехлом для пробирок в руках — его, видимо, связала жена или любовница в далёкой молодости, и с тех пор он не расставался с этой реликвией. Его седые усы топорщились, как у моржа, а на носу сидели очки в толстой роговой оправе. Он был облачён в неизменный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический образ профессора, который выглядит так, будто его только что вытащили из библиотеки XIX века. От него пахло табаком и старыми книгами.

Его голос, монотонный и усыпляющий, начал рассказ о сердечно-сосудистой системе. Он показывал слайды на старомодном проекторе — не цифровом, а с плёнками, которые надо было вставлять вручную, и каждый слайд сопровождался характерным щелчком. Артерии, вены, капилляры — всё это мелькало на экране, а он бубнил о систолическом и диастолическом давлении, о работе клапанов, о том, как сердце гонит кровь по телу.

— Итак, студенты, запомните, — вещал он, не глядя на аудиторию, — сердце — это, по сути, насос. Четыре камеры, ритмичные сокращения… Вся романтика любви, о которой вы читаете в своих книжках, — это всего лишь выброс адреналина и норадреналина в кровь, учащение пульса и приток крови к определённым органам. Никакой магии. Чистая физиология.

Я усмехнулся про себя. «Ну да, ну да. „Приток крови к определённым органам“. Интересно, доктор Рид когда-нибудь испытывал этот самый приток, от которого у женщины закатываются глаза, и она кричит так, что срабатывает сигнализация у соседской машины? Или его „определённый орган“ давно ушёл на покой вместе с его чувством юмора и верой в человечество? Судя по его галстуку, который был моден ещё при Никсоне, и по тому, как он смотрит на студенток, словно на лабораторных мышей, второе более вероятно».

Кайл рядом со мной клевал носом, его голова то и дело падала на грудь, и он резко вскидывал её, испуганно озираясь. Я пихнул его локтем.

— Не спи, замёрзнешь, — прошептал я. — Или, что хуже, Рид заметит и начнёт тебя спрашивать про фазы сердечного цикла.

Кайл встрепенулся и сделал вид, что усердно записывает. Через проход сидел Тревор — тот самый белый мажор, будущий отец. Он нервно грыз ручку, и на парте уже образовалась горка пластиковых крошек. Видимо, «приток крови к определённым органам» в его случае уже привёл к необратимым последствиям, и теперь он считал дни до рождения ребёнка, прикидывая, как сообщить об этом своим родителям, не получив по лицу. Я мысленно пожелал ему удачи — она ему понадобится больше, чем знание анатомии.

Я же, напротив, слушал с интересом. Моя регенерация давала о себе знать — я чувствовал, как моё собственное сердце бьётся ровно и мощно, словно хорошо смазанный механизм. И понимал, что все эти лекции помогут мне лучше контролировать своё тело. В конце концов, если ты знаешь, как устроен насос, ты можешь заставить его работать эффективнее. А ещё, если меня когда-нибудь ранят (что в Уоттсе не редкость), я смогу хотя бы примерно понимать, что именно повреждено и как быстро моя регенерация это исправит.

Доктор Рид между тем перешёл к демонстрации на муляже сердца. Он достал из шкафа большую резиновую модель, раскрашенную в красный и синий цвета, и начал показывать камеры.

— Вот это правое предсердие, вот это левый желудочек… — он ткнул пальцем, и муляж издал неприличный скрип.

Кто-то на заднем ряду хихикнул. Рид поднял голову и обвёл аудиторию строгим взглядом поверх очков.

— Смеётесь? А зря. Этот «насос», — он постучал по муляжу, — работает без перерыва всю вашу жизнь. И если он остановится, никакая романтика вам уже не поможет. Так что цените его, пока он стучит.

Я подумал о том, что моё сердце в этом теле пережило уже несколько серьёзных передряг — уличные драки, полицейские облавы, стресс от переезда в белый район. И до сих пор стучит как часы. Спасибо регенерации. «Интересно, — мелькнула мысль, — если я когда-нибудь попаду в серьёзную переделку и моё сердце остановится, регенерация запустит его снова? Или мне придётся искать дефибриллятор? Надо будет проверить при случае. Но не сейчас».

Лекция подошла к концу, и я с облегчением потянулся. Кайл рядом со мной уже почти спал с открытыми глазами. Тревор сгрыз вторую ручку. Я хлопнул Кайла по плечу.

— Пошли, герой. Следующая пара — бизнес. Там хоть можно будет помечтать о деньгах, а не о кишках.

Он вяло кивнул и поплёлся за мной. Я оглянулся на доктора Рида, который аккуратно упаковывал свой муляж сердца обратно в шкаф, и подумал, что, возможно, когда-нибудь этот старик спасёт мне жизнь — хотя бы своими лекциями.

Третьей парой был бизнес. Я шёл туда с лёгким чувством превосходства — всё-таки в прошлой жизни я был инженером-механиком, разбирался в экономике не понаслышке (особенно в её российской версии, где рубль падает, а цены растут), и теперь мог блеснуть знаниями. Аудитория разительно отличалась от той, где мы только что изучали анатомию. Здесь всё кричало о деньгах и амбициях: современные кресла с мягкой обивкой, большой экран для презентаций, кондиционер, который работал, а не делал вид, и даже запах был другой — смесь дорогого парфюма, кофе из «Старбакса» и лёгкого налёта карьеризма.

Контингент тоже был иным. Будущие воротилы Уолл-стрит, наследники семейных бизнесов, амбициозные стартаперы, мечтающие запустить «новый Facebook». Все в дорогих, но неброских костюмах (никаких кричащих лейблов, только качественный крой), с ноутбуками последних моделей, которые они раскрывали с таким видом, будто прямо сейчас заключали многомиллионные сделки. Я чувствовал себя среди них как волк среди овец — только овцы были в костюмах за пять тысяч долларов, а я в толстовке с капюшоном и джинсах из «Гэпа». «Ничего, — подумал я, усаживаясь на своё место, — когда-нибудь я куплю весь этот колледж и устрою в нём чемпионат по боксу. Или бордель. Или и то, и другое».

Профессор Кларк, энергичный мужчина лет сорока, в очках без оправы и с идеальной стрижкой, которую, казалось, делали каждое утро в салоне для голливудских звёзд, начал лекцию с новостей. Он стоял у кафедры, держа в руке лазерную указку, и излучал уверенность человека, который знает, что его предмет — самый важный в мире.

— Итак, дамы и господа, все вы слышали о новой «цифровой валюте», биткоине, — произнёс он, и на экране появился слайд с логотипом Bitcoin. — Кто мне скажет, в чём заключается его главный экономический риск с точки зрения теории денег?

Руку поднял какой-то щуплый парень в пиджаке, который был ему великоват — видимо, донашивал за старшим братом или купил в секонд-хенде, но старался выглядеть солидно. Его звали Голдштейн, и он явно был из тех, кто зубрит учебники ночами.

— Отсутствие централизованного эмитента и обеспечения реальными активами, сэр. Это классическая пирамида, основанная на вере. Рано или поздно она рухнет, как тюльпаномания в семнадцатом веке.

— Верно, мистер Голдштейн, — профессор Кларк кивнул, но в его голосе прозвучала нотка снисходительности. — Однако не спешите с выводами. Вера — это основа любой валюты. Мы верим, что завтра за доллар можно будет купить буханку хлеба. Так в чём же разница?

Я поднял руку, и профессор Кларк, казалось, удивился — он не ожидал, что «чёрный боксёр» будет участвовать в дискуссии о финансах.

— Да, мистер… Уильямс?

— Разница в том, сэр, что в случае с долларом эта вера подкреплена всей мощью американского государства, его армией и налоговой системой. Если вы откажетесь принимать доллары, к вам придут люди с оружием и объяснят, что вы не правы. А в случае с биткоином вера подкреплена только математикой и криптографией. Что из них надёжнее в долгосрочной перспективе — вопрос дискуссионный. Государства приходят и уходят, империи рушатся, а математика вечна. Как и человеческая жадность.

По аудитории прокатился лёгкий гул. Кто-то одобрительно закивал, кто-то скептически хмыкнул. Профессор Кларк посмотрел на меня с интересом, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Оригинальная точка зрения, мистер Уильямс. Вы, похоже, не только боксёр, но и немного философ. И, возможно, будущий инвестор.

— Жизнь заставит, сэр, ещё и не таким философом станешь, — ответил я. — Особенно когда растёшь в Уоттсе и каждый день видишь, как рушатся империи — пусть даже это империя местного наркодилера, который не смог вовремя заплатить за «крышу».

В аудитории раздались смешки. Кларк улыбнулся и продолжил лекцию, но теперь он время от времени поглядывал на меня, словно проверяя, не скажу ли я ещё что-нибудь интересное.

И тут дверь аудитории открылась. Без стука, без извинений — просто распахнулась, как в салуне на Диком Западе, и вошёл он. Высокий, холёный мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, которые придавали ему «благородный» вид, и надменным выражением лица, которое кричало: «Я здесь главный, даже если это не моя аудитория». На нём был дорогой костюм — я узнал покрой Бриони, потому что в прошлой жизни видел такие на олигархах, — а на пальце поблёскивал массивный золотой перстень с печаткой. Ричард Хейз. Бывший муж Мелиссы. Собственной персоной.

Я сразу узнал его по фотографии, которую видел у Мелиссы. На том снимке он стоял рядом с ней, обнимая за плечи, и улыбался — фальшиво, как политик на предвыборном плакате. В реальности он выглядел ещё более отталкивающе: тонкие губы, сжатые в линию, холодные голубые глаза, которые скользили по аудитории, ни на ком не задерживаясь, и осанка, словно он проглотил аршин.

— Прошу прощения, что прерываю, Дэвид, — бросил он профессору Кларку, даже не глядя на студентов. — Мне нужно забрать свои бумаги. Я оставил их здесь после вчерашнего семинара по корпоративным финансам. Вы же знаете, у меня всё по расписанию.

Он прошёл к шкафу в углу аудитории, и его дорогие туфли стучали по полу, как копыта. Роясь в папках, он вдруг бросил на меня мимолётный взгляд — и замер на долю секунды. В его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с презрением и чем-то ещё… ревностью? Да, точно, ревностью. Он, конечно же, знал, кто я такой. Его бывшая жена, с которой он развёлся два года назад, пустила в свой дом и, что более важно, в свою постель, молодого чёрного парня. Для такого, как он, человека старой закалки, выросшего с убеждением, что «чёрные должны знать своё место», это было публичным унижением. Хуже того — он, возможно, слышалв своем вооброжений стоны Мелиссы по ночам. И знал, что она стонет не от его ласк.

Он ничего не сказал, но его тонкие губы сжались ещё сильнее, а костяшки пальцев, сжимавших папку, побелели. Я заметил, как на его виске запульсировала жилка.

«Ну, здравствуй, папаша, — подумал я, глядя на него с невозмутимым спокойствием. — Твоя „отслужившая свой срок самка“, как ты её называл, теперь стонет подо мной так, как тебе и не снилось. Она кончает от моего кулака в заднице и просит ещё. И знаешь, что? Мне это нравится. А тебе, судя по твоему лицу, — нет. Что ж, добро пожаловать в клуб „бывших мужей, чьи жёны открыли для себя анальный секс с чёрным парнем“. Членские взносы — твоя гордость. И, кажется, ты уже заплатил сполна».

Когда он, наконец, нашёл свою папку и направился к выходу, я специально встретился с ним взглядом и едва заметно улыбнулся — так, как улыбается победитель побеждённому. Он дёрнулся, как от удара током, его лицо исказилось на мгновение, а затем он быстро вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало.

Профессор Кларк вздохнул, поправил очки и сказал:

— Прошу прощения за эту… интермедию. Профессор Хейз иногда бывает… экспрессивным. Итак, продолжим.

Я откинулся на спинку кресла и позволил себе мысленно насладиться моментом. «Один — ноль в мою пользу, Ричард. И это только начало».

После обеда, который я проглотил, почти не жуя (кафетерий кормил так, что хотелось плакать и вспоминать борщ), я зашёл в медпункт. Это было небольшое помещение в полуподвальном этаже, выкрашенное в унылый светло-зелёный цвет — такой обычно используют в психиатрических лечебницах, чтобы успокаивать пациентов. На меня он действовал угнетающе. Пахло спиртом, бинтами, дешёвым дезинфицирующим средством для рук (тем самым, что пахнет как просроченная текила) и лёгким ароматом чьих-то духов. На стенах висели плакаты: «Правила оказания первой помощи при удушье» (с картинкой, где человек держится за горло, как будто его душит призрак) и «Профилактика ЗППП: знай своего партнёра» (с изображением презерватива, натянутого на банан). Вдоль стены стояли две застеленные белыми простынями кушетки, на одной из которых сейчас лежал первокурсник с несчастным видом. У окна — стол старшей медсестры, заваленный бумагами, баночками с лекарствами и кружкой с надписью «Лучшей медсестре».

Кармен, в белом халате поверх своей скромной блузки и джинсов, обрабатывала ссадину на локте у того самого парня. Её движения были точными и аккуратными, как у хирурга. Она что-то тихо говорила ему по-испански — судя по интонации, успокаивала и, возможно, шутила, потому что парень вдруг слабо улыбнулся.

— Потерпи, сейчас будет немного щипать, — сказала она уже по-английски, протирая ранку антисептиком. — Ты молодец, держишься. Через минуту всё пройдёт. И в следующий раз смотри под ноги, а не на чирлидерш.

Парень покраснел и пробормотал что-то вроде «я не смотрел». Кармен усмехнулась и закончила обработку, наклеила пластырь с изображением Человека-паука.

Старшая медсестра, миссис Гомес, полная латиноамериканка с усталыми, но добрыми глазами и пышной грудью, которая покоилась на столе, как два воздушных шара, заполняла какие-то бумаги и, заметив меня, кивнула. Её лицо осветила тёплая улыбка.

— А, мистер Уильямс! Пришли проведать нашу лучшую медсестру? Она у нас просто золото. И руки лёгкие, и сердце доброе. Вчера одному парню давление мерила, так он чуть не женился на ней прямо в кабинете. Я уже думала звать священника.

— Я это знаю, мэм, — ответил я, улыбаясь. — Поэтому и пришёл. Чтобы она и моё сердце полечила. Оно болит.

— От любви, что ли? — усмехнулась миссис Гомес, отрываясь от бумаг. — От этой болезни, милок, лекарств нет. Только время и терпение. И, может быть, хороший секс. Но это не точно. Я своему мужу говорю: «Хосе, если ты не прекратишь храпеть, я тебя вылечу не временем, а сковородкой». Он смеётся, но храпеть перестал.

Я рассмеялся. Миссис Гомес была из тех женщин, которые говорят то, что думают, и не парятся о политкорректности. Я таких уважал.

Кармен закончила с пациентом, вымыла руки, тщательно намыливая каждый палец, и подошла ко мне. Она выглядела уставшей: под глазами залегли тени, волосы, обычно блестящие, были собраны в небрежный пучок. Но даже уставшая, она была прекрасна — в ней чувствовалась какая-то особая, земная красота, не нуждающаяся в косметике.

— Ну что, «сердечный больной», иди сюда, я тебе давление померяю. Заодно посмотрю, не врёшь ли ты. В прошлый раз ты говорил, что сердце болит, а сам, небось, только что с тренировки.

Она надела мне на руку манжету тонометра и стала накачивать воздух. Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на то, как она слегка хмурит брови, как её губы чуть шевелятся, когда она считает про себя. От неё пахло мылом и спиртом, но под этим медицинским запахом угадывался её собственный — тёплый, чуть пряный, как корица. В этот момент она была не просто моей девушкой, а настоящим профессионалом, и это заводило меня ещё сильнее. «Женщина, которая умеет спасать жизни, — подумал я, — это чертовски сексуально. Особенно когда она делает это в белом халате».

— Сто двадцать на восемьдесят. Как у космонавта, — констатировала она, снимая манжету и глядя на меня с подозрением. — Врёшь ты всё, Джей Уильямс. Сердце у тебя здоровое, как у быка. Или как у двух быков.

— Это потому что ты рядом, — сказал я и, воспользовавшись тем, что миссис Гомес отвернулась к своему столу, быстро поцеловал её в щёку — туда, где кожа была мягкой и пахла мылом. Она покраснела и легонько шлёпнула меня по плечу.

— Прекрати, здесь же работают люди! А если бы вошёл декан?

— Вот именно, — ответил я, ухмыляясь. — Пусть завидуют. Декан, наверное, вообще забыл, когда его в последний раз целовали. У него лицо такое, будто он лимон по ошибке съел и теперь не может разжать челюсти.

Кармен прыснула, но быстро взяла себя в руки. Она вздохнула, оглянулась на миссис Гомес и, понизив голос, сказала:

— Джей, мне нужно тебе кое-что рассказать. Это серьёзно.

Я сразу посерьёзнел.

— Что случилось?

— Сегодня утром мама опять плакала. У неё зуб разболелся — вот здесь, — она показала на свою челюсть, — и страховки нет. Наша страховка не покрывает стоматологию, а денег на частного врача нет. Я отдала ей свои последние двадцать долларов на обезболивающее, но это помогает на пару часов. Она не может есть, не может спать. Ходит по дому и стонет. А я… — её голос дрогнул. — Я ничего не могу сделать, Джей. Я учусь на медсестру, а своей матери помочь не могу. Это сводит меня с ума.

Я взял её за руку. Её пальцы были холодными, несмотря на тёплую комнату.

— Кармен, почему ты не сказала раньше? Я же говорил: у меня есть знакомая в стоматологии. Мелисса, моя соседка. Она ассистент дантиста в хорошей клинике. Могу попросить её устроить твою маму на приём по блату. Бесплатно или за символическую плату. Дантист там, говорят, с руками из золота и сердцем из камня, но Мелисса его уломает.

Она отдёрнула руку, и в её глазах вспыхнула гордость.

— Я не хочу быть обязанной! Ты и так… у тебя свои проблемы. И я не твоя… не твоя содержанка. Я не хочу, чтобы ты думал, что я с тобой из-за денег или связей. Что я использую тебя.

— А я и не предлагаю содержать тебя, Кармен, — я снова взял её за руку, на этот раз крепче, не давая вырваться. — Я предлагаю помочь, потому что ты моя девушка. Или кем ты себя считаешь? Просто знакомой, с которой приятно проводить время? — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Слушай, я вырос в Уоттсе. Мы там держимся друг за друга, иначе сдохнем. Принять помощь — не слабость. Слабость — это когда гордость мешает выжить. И когда твоя мать мучается от боли, а ты отказываешься от помощи из-за гордости — это не сила, это глупость. И ты это знаешь.

Она сглотнула слёзы, которые уже стояли в глазах.

— Ты говоришь, как мой дед. Он был из Пуэрто-Рико, всегда твердил: «Семья — это всё». Даже когда у нас не было денег на еду, он говорил: «Пока мы вместе, мы богаты». И он никогда не стеснялся просить помощи у соседей, если это было нужно для семьи. Но я… я не такая, как он. Я боюсь быть в долгу.

— Значит, у тебя есть я, — твёрдо сказал я. — И твоя семья — теперь и моя семья. В Уоттсе мы говорим: «Кровь не вода, а семья не только по крови». Так что завтра я отведу твою маму к дантисту. И даже подержу её за руку, если она боится уколов. Обещаю не шутить про то, что у меня член больше, чем бормашина. Хотя это чистая правда.

Она прыснула сквозь слёзы и улыбнулась — сначала робко, потом шире. Её лицо осветилось, и я увидел ту Кармен, в которую влюблялся всё больше.

— Ты невыносим, Джей Уильямс, — прошептала она и, быстро оглянувшись на миссис Гомес (которая делала вид, что очень занята бумагами), поцеловала меня в щёку. — Спасибо. Я… я поговорю с мамой. Она будет ругаться, но я её уговорю.

— Вот и отлично. А теперь давай ты мне расскажешь, как прошла твоя смена. Какие ещё пациенты пытались на тебе жениться? Может, мне пора заказывать кольца оптом?

Она засмеялась и начала рассказывать про старика профессора с деменцией, который принял её за свою внучку и всё порывался подарить ей фамильное колье, и про мальчика его внука лет семи, который нарисовал ей открытку с надписью «Самая красивая медсестра» и сердечком. Я слушал, кивал и думал: «Боже, я превращаюсь в благотворительный фонд для латиноамериканских семей. Скоро буду раздавать купоны на бесплатный борщ и чесночную пасту. Кстати, надо бы сварить. Мелисса оценит — она уже привыкла к моим кулинарным экспериментам. А Кармен, наверное, решит, что это какое-то русское колдовство. И будет права. В борще магия не хуже, чем в биткоинах».

Я попрощался с Кармен, пообещал зайти вечером и направился к выходу из медпункта. В коридоре меня догнала миссис Гомес.

— Мистер Уильямс, — сказала она вполголоса, — вы хороший парень. Я это вижу. Не обижайте её. Она много страдала. И ей нужен кто-то, на кого можно положиться. Не такой, как её отец.

— Я не её отец, мэм, — ответил я серьёзно. — И я не собираюсь её бросать.

Она кивнула, похлопала меня по плечу и вернулась в медпункт. Я пошёл дальше, размышляя о том, как быстро я обрастаю обязательствами в этой новой жизни. Но, чёрт возьми, это было приятное бремя.

Ровно в три я сидел в кабинке номер семь в библиотеке. Это была крошечная комната, которую, казалось, спроектировали специально для того, чтобы студенты чувствовали себя либо в исповедальне, либо в допросной. Стеклянная дверь, стол, два жёстких стула и лампа, которая мигала с таким упорством, будто намекала на тщетность бытия. За дверью шуршали страницами и перешёптывались другие студенты, но здесь, внутри, царила особая, герметичная тишина.

Хлоя Беннет уже ждала меня, разложив на столе книги, тетради и три разноцветные ручки (синяя, чёрная и красная — для разных типов пометок, как я подозревал). Сегодня на ней был простой серый свитер, который скрывал её фигуру, но не мог скрыть того, что под ним угадывалась грудь, достойная внимания, и джинсы, обтягивающие округлые бёдра. Её пепельные волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами, а на шее, как всегда, поблёскивал тонкий золотой крестик. Она выглядела взволнованной — её пальцы постоянно теребили край свитера, а взгляд метался между книгами и моим лицом, ни на чём не задерживаясь надолго. Когда я вошёл, она вздрогнула и машинально поправила крестик, словно он был не украшением, а кнопкой экстренного вызова ангела-хранителя.

— Мистер Уильямс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал строго и по-деловому. Получалось плохо: её голос дрожал, как струна, которую тронули неумелой рукой. — Профессор Стерлинг попросила меня помочь вам с анализом «Великого Гэтсби». Вы должны написать эссе на тему «Зелёный огонёк как символ недостижимой американской мечты». Это важная работа, и я надеюсь, вы отнесётесь к ней серьёзно.

— Зелёный огонёк, — задумчиво повторил я, откидываясь на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул. — Знаете, Хлоя, мне кажется, Фицджеральд был неправ. Или, по крайней мере, его все неправильно понимают. Дело не в том, что мечта недостижима. Дело в том, что Гэтсби выбрал не ту мечту. Он гнался за призраком, за женщиной, которая не стоила и мизинца его любви. Дейзи — пустышка, красивая обёртка без содержимого. А он был одержим не ею самой, а идеей Дейзи, которую сам себе придумал ещё в молодости. Он влюбился в фантом.

Она удивлённо посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с испугом.

— Это очень… глубокое замечание. И довольно неожиданное. Обычно студенты пишут, что Гэтсби — романтический герой, жертва общества. А вы… вы видите в нём трагического глупца. Но если он ошибся в выборе мечты, то какую мечту выбрали бы вы, мистер Уильямс? Какова ваша зелёная искра?

Я усмехнулся. «Она задаёт опасные вопросы. Но я не Гэтсби, чтобы врать».

— Я бы выбрал не женщину, Хлоя. И не деньги, как это ни странно. Я бы выбрал свободу. Свободу от обстоятельств, от бедности, от предрассудков, от необходимости каждый день доказывать, что ты не верблюд только потому, что у тебя кожа другого цвета. Женщины… они приходят и уходят. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Хотя некоторые задерживаются и делают жизнь интереснее. Но свобода — это то, что у тебя никто не может отнять, если ты сам её не отдашь. Ну, кроме налоговой и копов. Но с ними, при должной сноровке, тоже можно договориться.

— Звучит очень… цинично, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения. Скорее, задумчивость.

— Это реализм, Хлоя. Жизнь в Уоттсе быстро учит отличать настоящие бриллианты от стекляшек. Гэтсби этого не умел. Он был романтиком, который играл по правилам мира богатых, не понимая, что для них он навсегда останется чужаком. Выскочкой. «Новым деньгам». Так же, как и я для студентов этого колледжа. Я для них — экзотика, квота, «афроамериканец из неблагополучного района». Им интересно посмотреть на меня, как на зверя в зоопарке, но пригласить на свою вечеринку в Бель-Эйр? Нет уж, увольте. Я никогда не стану для них «своим», сколько бы книг ни прочитал, сколько бы эссе ни написал. И сколько бы белых женщин ни трахнул.

Последние слова я произнёс нарочито небрежно, глядя ей прямо в глаза. Эффект был мгновенным: Хлоя покраснела так, что её щёки стали цвета спелой вишни. Она схватилась за крестик, как за спасательный круг, и её пальцы побелели от напряжения.

— Мистер Уильямс! Вы… вы не должны так говорить! Это… это неприлично! И грешно!

— Почему? — я наклонился чуть ближе, сокращая расстояние между нами до минимума. — Потому что это правда? Или потому что вам неловко слышать о сексе? Вы, кажется, изучаете литературу, Хлоя. Там сплошной секс, измены и кровосмешение. Библия, которую вы, вероятно, читаете, тоже не отличается ханжеством — там и блудницы, и многожёнство. Так почему же слово «трахнул» вас так шокирует? Может, дело не в слове, а в том, кто его произносит? И в том, какие мысли оно у вас вызывает?

Она смотрела на меня, не отрываясь. Её дыхание участилось, грудь под свитером вздымалась чаще. Я видел, как бьётся жилка на её шее, прямо над крестиком.

— Знаете, Хлоя, ваш крестик, — я кивнул на её украшение, — он как зелёный огонёк наоборот. Тот манил Гэтсби, обещал счастье, но в итоге привёл к гибели. А ваш крестик не манит. Он предупреждает: «Не приближайся, сгорит душа». Он как знак радиационной опасности. Но я, знаете ли, люблю играть с огнём. Я из Уоттса. Там, если не играешь с огнём, замерзаешь насмерть. Или тебя сожрут.

— Моя бабушка говорила, — прошептала она, и её голос был едва слышен, — что дьявол приходит в обличье того, чего ты больше всего желаешь. И он говорит именно то, что ты хочешь услышать.

— Значит, я — дьявол? — я усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Что ж, тогда у дьявола отличный вкус на литературу, он умеет готовить борщ и у него очень большой… хвост. Но я не кусаюсь. По крайней мере, без разрешения. И без предварительного договора. А вы, Хлоя? Вы боитесь своих желаний? Или боитесь того, что ваши желания окажутся… не такими уж невинными?

Она вздрогнула и отвела взгляд, снова коснувшись крестика. Но на этот раз её пальцы не сжали его судорожно, а лишь скользнули по металлу, словно проверяя, на месте ли он.

— Я… я не понимаю, о чём вы, — сказала она, но это прозвучало неубедительно даже для неё самой.

— Понимаете, Хлоя. Просто боитесь себе в этом признаться. Ничего. Я умею ждать. В Уоттсе ждать — это вообще главный навык. Ждать автобуса, который может не приехать. Ждать зарплаты, которую могут задержать. Ждать, пока копы уедут из-под твоих окон. Ждать, пока девушка созреет для того, чтобы хотя бы посмотреть на тебя без страха.

Она подняла на меня глаза, и в них я увидел не только страх, но и любопытство. Опасное, жгучее любопытство, которое она пыталась подавить молитвами и крестиком.

Оставшаяся часть занятия прошла в работе над эссе. Она поправляла мою грамматику и стиль, указывала на логические ошибки, и делала это с педантичностью, достойной лучшего редактора. Но я замечал, как её пальцы дрожали, когда она брала ручку, как она то и дело поправляла волосы, заправляя прядь за ухо, а та снова выбивалась. Я ловил каждый её взгляд, каждое случайное прикосновение. Когда она наклонялась, чтобы указать на ошибку в тексте, её волосы касались моей руки, и я чувствовал запах её шампуня — что-то цветочное, невинное, с лёгкой ноткой лаванды. Запах, который кричал: «Я чиста, я невинна, я боюсь». И в то же время её дыхание, когда она склонялась ближе, было тёплым и чуть учащённым.

«Она как нераспустившийся бутон, — думал я, делая вид, что сосредоточен на эссе. — Если дунуть — закроется навсегда. Если полить тёплой водой и поставить на солнце — расцветёт, но этот процесс долгий и требует терпения. А я, чёрт возьми, не садовник. Я бок сёр. Мне бы по бабам, а не по клумбам. Но, с другой стороны, самые красивые цветы растут в самых труднодоступных местах. И, кажется, этот бутон уже начинает приоткрываться — вон как она покраснела, когда я сказал „трахнул“. Интересно, что будет, если я всё -таки полью? Не водой, конечно, а… харизмой».

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и быстро придал лицу серьёзное выражение. Хлоя, заметив мою улыбку, нахмурилась, но ничего не сказала. Только её щёки снова порозовели.

Когда занятие закончилось, я собрал свои вещи и уже у двери обернулся.

— Спасибо, Хлоя. Вы отличный репетитор. И… не бойтесь своих желаний. Иногда они ведут не к гибели, а к освобождению. Как у Гэтсби, только с лучшим финалом.

Она ничего не ответила, только сжала крестик и опустила глаза. Я вышел, и стеклянная дверь тихо закрылась за мной.

В коридоре я прислонился к стене и выдохнул. «Чёрт, — подумал я. — Кажется, я только что влюбился в девственницу, которая боится собственной тени. Или это она в меня влюбилась, а я просто поддался? В любом случае, это усложняет мой и без того запутанный гарем. Но, как говорил мой тренер в прошлой жизни: „Сложности закаляют характер“. Посмотрим, чей характер окажется твёрже — мой или её вера».

Я оттолкнулся от стены и направился на третий этаж, к кабинету профессора Стерлинг. Впереди меня ждал другой разговор — с женщиной, которая не боялась своих желаний. По крайней мере, когда рядом был я. «Интересно, — думал я, поднимаясь по лестнице, — кто из нас больше зависим от этой игры? Она, которая рискует карьерой ради члена студента, или я, который рискует всем ради острых ощущений? Впрочем, в Уоттсе мы привыкли рисковать. Там каждый день — лотерея. А тут — элитный колледж, и лотерея та же, только ставки выше и призы слаще».

Кафедра встретила меня тишиной и запахом старой бумаги. Длинный коридор с дверями, на каждой — табличка с именем. Я нашёл нужную, глубоко вздохнул и постучал. Три коротких удара — не как коп, но достаточно уверенно.

— Войдите, — раздался её голос, и в нём я уловил нотки нетерпения, смешанные с волнением.

Я открыл дверь. Виктория сидела за своим массивным дубовым столом, который, казалось, весил больше, чем моя «Хонда». Стол был завален книгами, бумагами, рукописями — творческий беспорядок, который она, вероятно, называла «организованным хаосом». Очки с цепочки уже были сняты и лежали рядом с клавиатурой ноутбука. А на краю стола, лицом вниз, покоилась фотография в серебряной рамке. Та самая, с её бывшим мужем. Я заметил её ещё в прошлый раз. Символ. Ритуал. «Я тебя свергла, но напоминание о тебе всё ещё здесь, как трофей».

Увидев меня, она медленно встала. Движения были плавными, кошачьими. Она подошла к двери и закрыла её на замок. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мы оба знали, что сейчас начнётся.

— Я ждала вас, мистер Уильямс, — произнесла она, и её голос был обволакивающим, как дорогой ликёр. — Ваше последнее эссе… оно было написано с такой страстью, что я просто обязана была обсудить его лично. Вы затронули темы, которые… резонируют.

Она стояла совсем близко. Я чувствовал запах её духов — что-то тяжёлое, с нотками жасмина, мускуса и лёгкой горчинкой, как у дорогого коньяка. Запах, который кричал: «Я зрелая, я опасная, я знаю, чего хочу».

— И что же именно вас так взволновало, профессор? — спросил я, глядя ей прямо в глаза и не отводя взгляда. — Неужели мои рассуждения о природе зла у Гоголя?

— Ваша интерпретация одержимости, — она сделала шаг ближе, и теперь нас разделяло не больше фута. — Вы пишете о ней так, будто сами не раз испытывали это чувство. Это чувство, когда разум кричит «нет», а тело шепчет «да». Когда ты знаешь, что это неправильно, опасно, разрушительно, но всё равно идёшь на это. Как мотылёк на огонь. Как Хома Брут, который знал, что ведьма его погубит, но всё равно не мог отвести взгляд.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Её грудь, обтянутая тёмно-синей тканью платья, почти касалась моей груди.

— Я испытываю его прямо сейчас, профессор, — сказал я, понижая голос до шёпота. — Мой разум говорит мне, что вы — мой преподаватель, что это нарушение всех возможных этических кодексов, что нас могут увидеть, что вы потеряете работу. А моё тело… оно хочет разорвать на вас это строгое платье и увидеть, что под ним. И, судя по вашему дыханию и по тому, как вы смотрите на мои губы, ваше тело хочет того же самого. Даже сильнее.

Её дыхание сбилось. Она облизнула губы, и этот жест был полон неприкрытого желания.

— Это было бы… крайне непедагогично, мистер Уильямс, — прошептала она, но её голос дрожал, и в нём не было ни капли убеждённости.

— К чёрту педагогику, Вики, — я впервые назвал её так без приставки «профессор». — В Уоттсе педагогика — это когда тебя бьют, а ты учишься уворачиваться. Здесь, в вашем мире, педагогика — это лицемерие. А я не умею лицемерить. Я умею только действовать. И сейчас я хочу трахнуть профессора английской литературы на её же кафедре. А она, судя по тому, как напряглись её соски под платьем, хочет, чтобы её трахнул студент. По-моему, это идеальный академический симбиоз. Мы дополняем друг друга.

Я притянул её к себе и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем. Она ответила мгновенно, со стоном, который, казалось, копился в ней с самого утра, с того момента, как она вошла в аудиторию и увидела меня. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, а мои ладони легли на её упругие ягодицы, сжимая их через плотную ткань платья. Я чувствовал, как её тело дрожит, словно натянутая струна.

— Боже, Джей, — прошептала она, отрываясь от моих губ и тяжело дыша. — Мы не должны… здесь могут услышать… Маргарет из соседнего кабинета вечно подслушивает…

— Пусть слышат, — прорычал я, покрывая поцелуями её шею. — Пусть весь колледж знает, как стонет доктор Стерлинг, когда её трахает чёрный парень из Уоттса. Пусть знают, что под этим строгим платьем, под этой маской академической неприступности скрывается женщина, которая хочет, чтобы её имели так, как не имели никогда в жизни. Которая кончает от одной мысли о моём члене.

Я снова поцеловал её, одновременно подталкивая к столу. Мои руки скользнули вверх по её бёдрам, задирая подол тёмно-синего платья. Под ним оказались те самые чёрные кружевные трусики и пояс с чулками — она надела их для меня, зная, что я приду. Её кожа была горячей, а бёдра — невероятно мягкими и податливыми.

— Какая же ты красивая, Вики, — прошептал я, проводя губами по её шее, за ухом, чувствуя, как по её телу пробегает дрожь. — Ты сводишь меня с ума весь день. В этом своём строгом платье, с этими очками на цепочке, с этой манерой говорить о литературе так, будто речь идёт о жизни и смерти… Я думал только о том, как раздвину твои ноги прямо на кафедре, пока ты читала про «Вий». Как войду в тебя, и ты забудешь обо всех своих статьях, индексах цитирования, о своём бывшем муже, который лежит на столе лицом вниз, как покойник.

— Я тоже думала… о тебе, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы и сжимая их. — Весь семинар. Ты и твой «Вий». Ты говорил о ведьме, а я представляла, как ты… как твой…

— Мой что? — я прикусил мочку её уха, заставив её ахнуть. — Скажи это, Вики. Скажи, чего ты хочешь. Я хочу услышать это из твоих уст. Без эвфемизмов. Без академического жаргона. Скажи, как женщина, которая хочет, чтобы её трахнули.

— Твой член… — прошептала она, краснея так, что румянец спустился на шею. — Я хочу почувствовать его. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыла своё имя. Чтобы я забыла, что я профессор, что у меня есть диссертация, что за стеной сидит Маргарет и считает минуты до совещания. Я хочу быть просто женщиной. Твоей женщиной. Твоей шлюхой, если хочешь. Только не останавливайся.

— Ещё успеешь, — усмехнулся я. — Всему своё время. Сначала я хочу попробовать тебя на вкус. Узнать, такая ли ты сладкая, как твои речи о литературе.

Я опустился перед ней на колени и стянул с неё кружевные трусики. Они были уже влажными — я почувствовал это, когда коснулся ткани. Её киска предстала передо мной во всей красе: аккуратно подстриженная, с набухшими тёмно-розовыми половыми губами, которые блестели от обильной влаги, словно спелый фрукт. Я раздвинул их пальцами и провёл языком по всей длине, от входа до клитора. Она вскрикнула и вцепилась в край стола, так что побелели костяшки.

— О, боже… Джей… — её голос сорвался на стон.

Я сосал и лизал её клитор, проникая языком внутрь, наслаждаясь её терпким, мускусным вкусом с лёгкой кислинкой. Она стонала и извивалась, её бёдра сжимали мою голову, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Её соки текли по моему подбородку, и я чувствовал себя варваром, пьющим из священного источника. Я чувствовал, как её тело напрягается, приближаясь к оргазму — мышцы живота дрожали, дыхание стало прерывистым.

— Я сейчас кончу… — прохрипела она, и её голос был полон отчаяния и мольбы.

Но я остановился. Резко. Я хотел большего. Я хотел, чтобы она кончила на моём члене, а не от моего языка. Я встал и расстегнул джинсы. Мой член, огромный, тёмно-коричневый, с пульсирующими венами, вырвался на свободу, словно зверь из клетки. Головка лоснилась от предэякулята, и в тусклом свете кабинета она казалась почти пурпурной. Виктория смотрела на него с первобытным благоговением, как древняя жрица на изваяние бога плодородия.

— О, мой бог… он ещё больше, чем вчера… Как это возможно? Ты что, растёшь? Или это магия Уоттса?

— Это твоя заслуга, Вики, — ответил я. — Ты меня заводишь так, что мой член сам не знает, куда деваться от восторга. А теперь возьми его. Я хочу, чтобы ты попробовала его на вкус. И сравнила с литературой.

Она послушно опустилась на колени, и я заметил, как её руки дрожали. Она взяла мой член в рот, и её губы обхватили головку с такой нежностью, словно это была редкая рукопись. Её язык начал скользить по уздечке, посылая волны удовольствия по всему моему телу. Она сосала медленно, с чувством, заглатывая его всё глубже и глубже, и я чувствовал, как её горло сжимается вокруг ствола. Когда она остановилась, не в силах вместить его целиком, она достала его изо рта и, тяжело дыша, сравнила со своей рукой. Она приложила свои пальцы к основанию, а затем проследила взглядом до самого локтя.

— Смотри, Джей, — прошептала она хриплым от возбуждения голосом. — Он длиннее моей руки от локтя до кисти. Ты… ты просто монстр. Ходячее порно с литературным уклоном. И я обожаю это. Я обожаю тебя. Я обожаю то, что ты со мной делаешь.

Я зарычал от этой картины и от её слов. «Чёрт, — мелькнула мысль, — если бы мои однополчане увидели это, они бы решили, что я продал душу дьяволу. И были бы правы». Я схватил её за волосы и снова направил член в её жадный рот. Она начала сосать с удвоенной силой, помогая себе рукой у основания. Я чувствовал, как мой оргазм приближается, как напряжение в паху становится невыносимым.

— Я сейчас кончу, — прорычал я. — И я хочу кончить на тебя и твои трусики. Задери платье. Выше. Я хочу видеть твою грудь и твой живот.

Она, не переставая ласкать мой член языком, послушно задрала подол своего платья до самой талии, открывая мокрую киску, кружевной пояс и живот, который вздымался от частого дыхания.

Я резко вышел из её рта. Первая, самая мощная струя спермы ударила прямо в кружево её трусиков, которые она держала в руке. Горячая, густая, белая жидкость растеклась по чёрной ткани и попала на её аккуратно подстриженный лобок. Вторая струя попала на низ живота, третья — на бедро. Я смотрел, как моя сперма растекается по её коже, и чувствовал себя художником, завершающим шедевр.

— Повернись, — прохрипел я.

Она послушно поднялась и развернулась, опираясь руками о стол и прогибаясь в пояснице. Её огромная, круглая, белая задница предстала передо мной во всей своей красе — два полушария, между которыми пряталось маленькое розовое колечко. Я приставил всё ещё пульсирующую головку к её мокрой промежности и провёл ею по всей длине, от клитора до ануса, оставляя влажный, липкий след. Её колечко сжалось от прикосновения, словно испуганный зверёк.

— О, да… — простонала она, и её голос был полон предвкушения.

Я направил член на её ягодицы и выпустил оставшуюся сперму. Густые белые капли растеклись по её упругим полушариям, скатываясь в ложбинку между ними, словно глазурь на пирожном. Я хлопнул членом по её левой ягодице, и звук получился громкий, влажный, как удар по мокрой тряпке. Она вздрогнула и застонала. Ещё один хлопок по правой — ещё громче.

— Ходи так весь день, — приказал я — Не смывай. Не переодевайся. Пусть мой запах будет на тебе. Пусть каждый, кто подойдёт к тебе сегодня на совещании, чувствует его и гадает, почему от уважаемого профессора Стерлинг пахнет сексом и спермой. Пусть твои коллеги думают, что у тебя новые духи. «О-де-сперма от Джей Уильямс». Эксклюзивный аромат. Лимитированная серия.

— Да, Джей, — прошептала она, всё ещё не в силах пошевелиться. — Как скажешь. Я твоя. Делай со мной что хочешь.

Она медленно выпрямилась и снова опустилась на колени. Взяла мой уже начавший опадать, но всё ещё внушительный член в рот и тщательно, с каким-то религиозным трепетом, облизала его, собирая остатки нашей смеси. Она посасывала головку, проводила языком по стволу, очищая каждый сантиметр, словно это был священный артефакт.

В этот момент в дверь настойчиво постучали. Стук был требовательный, как у сборщика налогов.

— Виктория! Ты здесь? — раздался женский голос из коридора, принадлежавший, судя по интонации, Маргарет. — У нас совещание кафедры через пятнадцать минут, ты идёшь? Декан будет недоволен, если ты опоздаешь! Ты же знаешь, как он относится к пунктуальности!

Виктория замерла, с ужасом глядя на меня широко раскрытыми глазами. Её лицо, покрытое испариной и размазанной тушью, выражало панику. Я приложил палец к губам и едва слышно прошептал: «Продолжай. Не останавливайся». Она сглотнула, и я увидел, как её горло дёрнулось. Её голова снова опустилась к моему паху, и она продолжила вылизывать мой член, уже мягкий, но всё ещё чувствительный.

— Да, Маргарет, я здесь! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя я чувствовал, как дрожат её губы на моей коже. — Я немного… задержусь. Идите без меня, я догоню! У меня тут… студент с вопросом по эссе. Очень сложный вопрос. Требует детального разбора.

— Хорошо, но не задерживайся! Декан будет недоволен! И приведи себя в порядок, ты выглядела утром немного… взволнованной!

Звук удаляющихся шагов. Виктория выдохнула с облегчением, но сосать не перестала. Она смотрела на меня снизу вверх своими огромными, полными обожания и животного страха глазами. Я погладил её по щеке, чувствуя, как по моей ладони размазывается её пот и моя слюна.

— Умница, Вики. Ты отлично справилась. А теперь марш на совещание. И помни, что у тебя под платьем. Пусть это будет нашим маленьким секретом. Пусть декан гадает, почему от тебя так странно пахнет, и почему ты улыбаешься, как кошка, объевшаяся сметаны.

Я помог ей подняться. Её ноги дрожали, и она опёрлась на стол. Я поцеловал её в лоб, чувствуя солёный вкус пота, и вышел из кабинета, оставив её приводить себя в порядок перед зеркалом, которое висело на внутренней стороне дверцы шкафа.

В коридоре я столкнулся с Маргарет — пожилой дамой в очках с толстыми линзами и с пучком седых волос на затылке. Она подозрительно посмотрела на меня, потом на дверь кабинета Виктории, из которой я только что вышел, и её ноздри раздулись, словно она принюхивалась. Но она ничего не сказала. Только фыркнула, как рассерженная кошка, и пошла дальше, стуча каблуками.

«Интересно, она поняла? — подумал я, провожая её взглядом. — Наверное, да. У старых дев чутьё на такие вещи. Особенно у тех, кто сам давно не испытывал ничего подобного. Ну и пусть. Пусть сплетничают в преподавательской. Мне-то что? Я — чёрный парень из Уо ттса. Я привык, что обо мне судачат. Более того, я этого жду. Пусть знают: доктор Виктория Стерлинг, светило американской филологии, предпочитает чёрные члены и не стесняется этого. По крайней мере, в моём присутствии».

Я спустился по лестнице, вышел во внутренний дворик и сел на скамейку у фонтана. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая белые стены колледжа в розовато-оранжевые тона. Я достал телефон-раскладушку и набрал номер матери. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый голос Мэри.

— Джей? Сынок, ты обещал заехать сегодня. Шанель скучает. Она нарисовала ещё один твой портрет, теперь в боксёрских перчатках. И отец хочет поговорить. Он ворчит, что ты забыл дорогу домой, и что твоя машина, наверное, уже развалилась по дороге.

— Прости, мам, — сказал я, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Было много дел. Колледж, тренировка, бумажная волокита. Сегодня заеду обязательно. Как там стиралка? Работает? Не сломалась от нашей жёсткой воды?

— Работает! — в её голосе послышалась гордость. — Соседка, миссис Дженкинс, вчера заходила и хвасталась, что её сын купил ей новый телевизор с плоским экраном. А я сказала: «А мой сын купил мне стиральную машину!» И она замолчала. Потому что стиральная машина полезнее телевизора. С ней меньше времени на сплетни, больше на чистую одежду.

Я улыбнулся. «Вот она, женская мудрость. Не в деньгах счастье, а в чистом белье и работающей технике».

— Ладно, сынок, приезжай сегодня. Тётя Клара обещала испечь пирог с персиками. Она говорит, что ты слишком худой для боксёра, и что тебе нужно есть больше, а то «ветром сдует».

— Договорились, мам. Люблю тебя.

— И я тебя, Джей. Жду.

Я нажал отбой и убрал телефон в карман. Посмотрел на фонтан, на плавающие в нём лепестки, на студентов, которые спешили по своим делам. «Странная штука жизнь, — подумал я. — Полчаса назад я трахал профессора английской литературы на её же кафедре, рискуя её карьерой и моей стипендией. А теперь я говорю с матерью о стиральной машине и пироге с персиками. И оба этих момента кажутся одинаково реальными и важными. Может, в этом и есть секрет счастья? Уметь быть и любовником, и сыном, и боксёром, и философом. И не терять себя во всех этих ролях».

Я встал со скамейки и направился к стоянке за вещами для тренировки у тренера Марвина. Впереди еще был вечер, мой маленький бизнес в подвале церкви, и, возможно, ещё один раунд с Мелиссой, ну а перед эти нужно заехать к матери, навестить семью. Жизнь продолжалась.