*Лос-Анджелес, Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. Ночь с 6 на 7 сентября 2010 года, 00:05.*

Стук в дверь разорвал тишину, как выстрел из дробовика в церковном хоре. Три коротких, два длинных. Копы. Я сразу узнал эту манеру – так стучат только те, кто уверен, что за дверью прячется либо наркобарон, либо беглый каторжник. А я, чёрный парень в белом районе, для них был и тем, и другим одновременно.

Я уже был на ногах. Флешка с биткоинами, которую я в панике сунул в трусы, теперь холодила мошонку, словно кусочек льда в стакане виски. Пластик больно впивался в яйца при каждом шаге. «Блин, не дай бог заставят раздеться. Придётся объяснять, что это – новый вид мужской контрацепции. Цифровой презерватив. Защищает от финансового кризиса».

Банка чесночной пасты от дяди Бориса стояла на кухонном столе как памятник русской душе. Я машинально схватил её левой рукой – не как оружие, а как талисман. В правой руке уже был телефон. На экране – номер, который дала Кармен. Её дядя, Эктор Родригес, адвокат из Восточного Лос-Анджелеса, специализировался на делах, где латиносов и черных «прессовали» копы. «Негры и латиносы должны держаться вместе против системы», – сказала она тогда. Чёрт, как же она была права.

В углу гостиной, прислонённый к стене, стоял дробовик «Моссберг 500». Я специально не прятал его. Пусть видят. В этой стране вторая поправка – священная корова. Но для чёрного парня в белом районе… сейчас проверим, работает ли она для всех, или только для тех, у кого кожа цвета сметаны.

Я распахнул дверь. На пороге стояли трое. Я сразу прошелся глазами по их бейджекам и лицам – навык, въевшийся ещё в Сирии, где умение оценить противника за секунду спасало жизнь.

Первый – детектив Майкл Дженнингс, белый, под пятьдесят, с брюшком, которое он нёс перед собой как мешок с проблемами. Красное лицо с капиллярной сеткой – пьёт, причём давно и с удовольствием. Глаза маленькие, злые, смотрят так, будто я уже ограбил его дом, изнасиловал жену и убил собаку. Ну, или просто посмел жить в этом районе, не будучи звездой НБА или рэпером. На поясе – кобура с «Глоком», расстёгнутая. Ждёт повода.

Второй – офицер Дженнифер Картер. Та самая блондинка с пробежки, которую я видел в парке. Теперь в бронежилете, который обтягивал её грудь так, что она казалась ещё больше, чем в спортивном топе. Броник сидел на ней как вторая кожа, подчёркивая талию и бёдра. В руке – планшет с ордером. На лице – профессиональная маска, но в глазах… любопытство? Или что-то ещё? Она смотрела на меня не как на угрозу, а как на загадку.

Третий – офицер Рамирес, латинос лет сорока, с усталыми глазами и мешками под ними. Видно, что он видел столько дерьма, что его уже ничем не удивить. Стоял чуть позади, положив руку на кобуру – на всякий случай, но без энтузиазма. Его взгляд говорил: «Я здесь ради зарплаты, а не ради твоих проблем, амиго».

– Ордер на обыск, – Дженнингс помахал бумагой, даже не глядя на меня. – Анонимный звонок. Наркотики.

– Проходите, офицеры, – я отступил на шаг, держа руки на виду. Флешка больно впилась в мошонку, и я невольно скривился. – У меня нет наркотиков. Только гречка, чесночная паста и… личные вещи. – Я демонстративно поправил трусы, и под тканью отчётливо проступили очертания моего хозяйства. Картер чуть заметно приподняла бровь. Дженнингс, казалось, поперхнулся воздухом. – Но они не продаются. Даже за хорошую цену. Даже если вы предложите мне полную амнистию и пожизненный запас патронов. Это, знаете ли, национальное достояние. Афроамериканского народа.

Дженнингс шагнул внутрь и сразу упёрся взглядом в дробовик. Его лицо вытянулось, как у бульдога, который увидел кота верхом на роботе-пылесосе — а кот ещё врубил на полную громкость «Highway to Hell» и показывает средний палец. Он замер. Картер и Рамирес тоже заметили.

– Это что, мать твою, такое? – прошипел Дженнингс, указывая пальцем на «Моссберг».

– Дробовик, детектив. «Моссберг 500». Двенадцатый калибр. Куплен легально вчера в магазине «Turners Outdoorsman» на Вентура-бульваре. Чек и разрешение в сейфе. На прикладе, если присмотритесь, наклейка «Made in USA» и портрет Джона Уэйна. Я патриот, как видите. Только чёрный. И с большим членом. Вас что-то смущает?

– Ты… – он шагнул к дробовику, но не прикоснулся. – Ты хоть понимаешь, что таким, как ты, не положено иметь ствол в приличном районе?

– Таким, как я? – я приподнял бровь. – Афроамериканцам? Парням с членом длиннее вашей дубинки? Или просто людям, которые могут поддержать беседу о Второй поправке, не переходя на крик? Уточните, детектив. Я составляю список для жалобы в ACLU и заодно в «Шоу Опры». Она любит такие истории: «Чёрный парень с дробовиком и большим сердцем против расиста-полицейского». Рейтинги взлетят.

Картер больше не сдерживалась — она прикусила губу, но её глаза сияли от смеха. Рамирес сделал вид, что изучает трещину на потолке, но его плечи ходили ходуном. Дженнингс побагровел так, что я испугался за его сосуды — казалось, ещё мгновение, и он начнёт дымиться, как перегревшийся двигатель «Форда».

– Ты… ты до умничаешь, ниггер… – он осёкся, бросил взгляд на Картер, которая смотрела на него в упор, как директриса школы на ученика, пойманного с сигаретой в туалете. – Документы на оружие. Живо.Я прошёл в спальню, достал из дешёвого огнеупорного сейфа папку, вернулся и протянул. Дженнингс изучал бумаги так, будто надеялся найти подделку, секретный шифр или хотя бы грамматическую ошибку. Картер заглянула через плечо.

– Всё чисто, детектив, – сказала она ровным голосом. – Мистер Уильямс приобрёл оружие легально, прошёл проверку. Имеет полное право хранить его дома. Согласно калифорнийскому закону, оружие должно храниться в запертом контейнере или с блокиратором спускового крючка. Здесь – открыто. Но поскольку он не обязан иметь сейф для длинноствольного, формально нарушений нет.

– Заткнись, Картер, – огрызнулся Дженнингс. – Я знаю закон.

– Тогда вы знаете, что я права, сэр.

Офицерша мне нравилась всё больше. «Интересно, она всегда такая, или это из-за меня? Если второе – надо будет пригласить её в тир. Посмотрим, как она стреляет. И как стонет».

Дженнингс швырнул папку на стол. – Ладно. Но я всё равно проверю. И если найду хоть одну зацепку…

– Конечно, офицер. – Я кивнул с преувеличенной вежливостью. – Могу я предложить вам кофе? Или, может, чесночной пасты? Очень полезно для иммунитета. И для характера. Судя по вашему цвету лица, вам не помешало бы. А ещё она отпугивает вампиров и, судя по всему, некоторых детективов.

Рамирес фыркнул. Картер сжала губы, но глаза смеялись.

В этот момент с улицы донёсся вопль, полный праведного гнева и старческого дребезжания:

– Офицер! Офицер! Я требую внимания!

В дверях, запахивая клетчатый халат, стоял полковник Харрисон – мой сосед напротив. Лысина блестела в свете уличного фонаря, лицо красное, в руке – пустая кошачья переноска. Он выглядел как персонаж из скетча «Субботним вечером в прямом эфире», пародирующий консервативного расиста.

— Этот… субъект украл моего кота! Трампа! Боевого товарища! – он ткнул в меня пальцем, дрожа от ярости, – …этот чернокожий бандит похитил моего любимца! Наверняка хочет использовать его в своих сатанинских ритуалах или скормить своим дружкам из гетто!

Я посмотрел на недавно приблудившегося ко мне кота. Ры жий, почти оранжевый, с пушистой гривой и выражением морды, которое говорило: «Я здесь главный, и ты, человек, будешь мне прислуживать». Он величественно спрыгнул с подоконника, подошёл к полковнику, посмотрел ему в глаза и демонстра тивно пукнул. Запах был такой, что даже Дженнингс поморщился.

– Вот видите! – завопил полковник. – Он протестует! Он выпускает газы в знак протеста!

– Сэр, – я старался сохранить серьёзное лицо, хотя внутренне умирал со смеху, – ваш кот только что сделал политическое заявление. И, судя по аромату, его платформа – «меньше волокон, больше лосося». Он проголосовал лапой и… другим местом. Я не похищал его. Я предоставил ему политическое убежище от вашей тирании и дешёвого корма. И, кажется, он намерен остаться. Как настоящий лидер, он выбрал лучшие условия.

Кот, довольный произведённым эффектом, запрыгнул под диван, свернулся поджав лапы и начал громко мурлыкать, поглядывая на полковника с выражением: «Ты уволен».

– Вы слышите?! Это сатанинское мурлыканье! – прошипел полковник.

– Это не сатанинское, полковник. Это мурлыканье удовлетворённого избирателя. А теперь, если вы не возражаете, у нас с мистером Трампом запланирован брифинг по вопросам наполнения миски и чесания пуза. Всего доброго.

Дженнингс замер. Картер подняла бровь. Рамирес устало вздохнул и пробормотал по-испански что-то вроде «Боже мой, какой клоун».

– Сэр, – медленно произнесла Картер, – вы вызвали полицию с сообщением о наркотиках, а теперь заявляете о краже кота?

— Это был предлог! – завопил полковник, брызгая слюной и размахивая пустой переноской. – Я знал, что на наркотики вы приедете быстрее, чем на пропажу кота! У нас в стране приоритеты, знаете ли! Война с наркотиками – это святое! А война с похитителями котов, особенно если похититель – чернокожий, никого не волнует! Я трижды звонил! Первый раз сказал, что пропал Трамп – ваша диспетчерша, эта… латиноамериканка с акцентом, сказала: «Сэр, это не экстренный случай, позвоните в приют для животных», и повесила трубку! Второй раз сказал, что чёрный парень с дробовиком угрожает району – они спросили, не мексиканец ли он, и когда я ответил «нет», потеряли интерес! Третий раз я сказал, что он, возможно, выращивает марихуану в подвале и продаёт её школьникам, и только тогда вы приехали! А мой Трамп… – он всхлипнул, – …он не просто кот! Он – символ! Символ того, что Америка ещё может стать великой! Он умеет сидеть по команде «Строить стену!» и ненавидит аборты! И этот… этот субъект… – он ткнул в меня пальцем, дрожа от ярости, – …украл мой символ! И гладил его на крыльце! Своими чёрными руками! И кот мурлыкал! Мурлыкал, я вам говорю! Это противоестественно! И ещё у него дробовик! Вы видели?! Чёрный парень с дробовиком в нашем районе! Это же очевидная угроза национальной безопасности! Он наверняка собирается грабить банк, или, того хуже, соблазнять наших женщин! Я слышал стоны из его дома по ночам! Это не стоны удовольствия, это стоны порабощённых белых женщин, которых он держит в сексуальном рабстве! И кормит их… чесночной пастой! Я чувствовал запах! Чеснок! Это дьявольская еда! Он наверняка сатанист!

– Полковник, – я сделал голос максимально мягким, как у ведущего программы «Спокойной ночи, малыши», – у меня есть разрешение на дробовик. А женщин я соблазняю исключительно своим обаянием и харизмой. Оружие тут ни при чём. И вашего кота я не крал. Может, он сам ушёл к более адекватному хозяину? Животные, знаете ли, чувствуют флюиды. И судя по тому, что Трамп предпочёл мой дом, у вас с флюидами проблемы.

Харрисон побагровел так, что я испугался за его сосуды. В этот момент из-под дивана, обратно на свет величественно выплыл кот. Он посмотрел на Харрисона (взгляд: «Ты мне должен лосося за этот цирк»), потом на меня (взгляд: «Ну, давай, выкручивайся, черныш»), потом на Дженнингса (взгляд: «Ты кто вообще?») – и начал тереться о ногу детектива, оставляя рыжую шерсть на форменных брюках.

– Вот он! – закричал Харрисон. – Арестуйте его! То есть… верните мне кота!

Кот посмотрел на полковника, зевнул, демонстрируя розовую пасть, и демонстративно лёг на спину, требуя почесать живот. Живот был белый, пушистый и явно не знал, что такое диета.

Я медленно поднял с пола папку с документами и помахал ею в воздухе.

– Полковник, у меня всё законно. Вторая поправка, знаете ли. Для всех. Даже для чёрных. Удивительно, правда? Америка – страна возможностей. Можно родиться в Уоттсе, а потом купить дробовик в Шерман-Оукс и стрелять по белкам. И по стереотипам.

– Ладно, – рявкнул Дженнингс, – обыск окончен. Наркотиков нет. Оружие легальное. Кот нашёлся. Все свободны. Уильямс, завтра жди повестку – я всё равно проверю каждую запятую в твоих документах.

– Буду ждать с нетерпением, детектив, – я улыбнулся. – И передавайте привет вашей супруге. Если она захочет научиться стрелять – у меня есть скидки для жён полицейских. Особенно для тех, чьи мужья страдают от хронической неудовлетворённости жизнью.

Дженнингс плюнул на пол (варвар!), развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Картер задержалась на секунду. Она посмотрела на меня, потом на кота, который уже начал вылизывать лапу, и протянула визитку.

– Мистер Уильямс, – она чуть понизила голос, – если сосед продолжит… проявлять инициативу, это можно оформить как преследование. Обращайтесь. И, кстати, насчёт дробовика – у вас отличный вкус. «Моссберг» – надёжная вещь. Мой отец служил в морской пехоте, он такой же держит. Говорил, что с ним даже медведь не страшен.

– Спасибо, офицер, – я взял визитку. – Может, как-нибудь сходим в тир? Я угощаю. Вы сможете оценить, как я стреляю по белкам. В прямом и переносном смысле.

Она чуть заметно улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, что мне очень понравилось.

– Может быть. Но сначала разберитесь с двуногими белками. Их в вашем районе больше, чем хотелось бы.

И ушла, покачивая бёдрами, обтянутыми форменными брюками. Я проводил её взглядом. «Надо будет принять её предложение. В тире. Обязательно. Интересно, она так же хороша в горизонтальном положении, как в вертикальном? Впрочем, с её бронежилетом горизонтальное положение может быть затруднительным. Но я готов попробовать».

Я закрыл дверь, достал флешку из трусов, повертел в пальцах. Пластик был тёплым от моего тела. «Надо прятать надёжнее. В следующий раз копы могут не ограничиться обыском. А если они найдут порно с клоунами, будет совсем неловко». Я сунул флешку в пульт от телевизора, вынув батарейки. Кто будет проверять пульт? Только очень дотошный коп. Или очень любопытный кот.

Кот Трамп оставшийся в доме (Харрисон ушёл в ярости, забыв переноску, и это было лучшее, что случилось с котом за последние годы), запрыгнул на диван, свернулся клубком и замурлыкал.

– Хочешь остаться? – спросил я. – Ладно, живи. Будешь моим агентом в стане врага. Шпионить за полковником. А за это – бекон по утрам и пожизненный иммунитет от выселения.

Кот мурлыкнул громче, и в этом урчании мне послышалась целая симфония: от победного марша до шифровки для резидентуры. Я протянул ему кусочек бекона, который приберёг с завтрака. Он взял его лапой, обнюхал и съел с таким видом, будто принимал секретный пакет от связного.

Сделка была заключена. Я назвал его Трамп-двойной-агент. В миру — просто кот, но для меня — ценный информатор, работающий под глубоким прикрытием в стане врага. Его позывной — «Рыжий Лис». Легенда: сбежал от жестокого хозяина-расиста и теперь тихо саботирует его жизнь изнутри. Цели: топтаться по свежей газете, пока полковник не прочитал колонку про иммигрантов; сбрасывать на пол пульт от телевизора в самые драматичные моменты футбольного матча; и, разумеется, мяукать под дверью спальни ровно в три часа ночи — имитируя сигнал тревоги на подводной лодке.

И да, у него уже есть предвыборный лозунг: «Сделаем Кошачью Америку Снова Великой!» Я бы проголосовал. По крайней мере, он обещает бесплатный бекон каждому гражданину. А это уже лучше, чем большинство кандидатов.

Проснулся я от того, что кто-то тихо возился на кухне. Приоткрыл глаз – Мелисса. В моей футболке, которая едва доходила ей до середины бедра и открывала вид на её задницу, способную вызвать религиозный экстаз у монаха. Она заметила, что я смотрю, подошла, села на край кровати, и матрас жалобно скрипнул, словно говоря: «Ну, началось».

– Доброе утро, – сказала она. – Я видела полицейские машины ночью. Что случилось? Тебя наконец-то арестовали за то, что ты слишком горячий для этого района?

– Обыск, – зевнул я. – Анонимный звонок про наркотики. Копы искали марихуану, нашли чесночную пасту, кота полковника и моё нежелание с ними сотрудничать. Обычная ночь в Шерман-Оукс. Детектив чуть не лопнул от злости, когда увидел дробовик. А кота я завербовал. Теперь он двойной агент. Позывной «Рыжий Лис».

Она улыбнулась и погладила меня по груди, её пальцы скользнули ниже, к животу.

– Ты сумасшедший. Я хотела приготоветь еды. Думала, ты заслужил нормальный завтрак после такого.

– Ты права. Но сначала – кое-что другое. Видишь ли, Мисси, после ночного визита копов у меня осталось одно незавершённое дело.

Она опустилась ниже, стянула с меня одеяло, и мой член, уже каменный, упёрся ей в подбородок. Она посмотрела на него с выражением, которое я бы описал как «смесь страха, восхищения и голода», и прошептала: «Чёрт, Джей, он с каждым днём всё больше. Ты его что, подкармливаешь?»

– Только твоим энтузиазмом, – ответил я, опершись на спинку кровати и приглашая её в кровать. Она не заставила себя ждать – скользнула на матрас, устраиваясь между моих ног с грацией сытой кошки.

Мелисса лежала между моих ног, упёршись локтями на мои коллени, и сосала. Не просто сосала – она служила моему члену, как священнодействовала. Её губы обхватывали головку, втягивали её, потом отпускали, и она проводила языком по всей длине, от уздечки до основания, где её нос упирался в мои яйца.

Её голова двигалась вверх-вниз с ритмом метронома. Каштановые волосы разметались по подушке, спадали на лицо, закрывая глаза, но я знал, что они открыты и смотрят на меня снизу вверх – с обожанием и похотью одновременно. Её щёки втягивались при каждом движении, создавая вакуум, от которого по члену пробегали волны удовольствия. Слюна смешивалась с предэякулятом и стекала по подбородку, капая на простыню.

А её жопа… О боже, её жопа.

Она лежала на животе, но её задница была приподнята так, что я видел всё. Два огромных белых полушария, колыхавшихся в такт её движениям, как два наливных студня. Между ними – кружево чёрных трусиков, которые она, видимо, надела на ночь и теперь они намокли от её соков. Когда она опускалась на член, её ягодицы разъезжались в стороны, показывая влажную ткань. Когда поднималась – сжимались, обнажая полоску кружева, впившегося в щель.

Я не выдержал. Я зарычал и шлёпнул её по ляжке. Громко. Звук разнёсся по спальне, как удар по мясу. Она замычала от удовольствия, и вибрация прошла по моему стволу.

– Хорошая девочка, – прошептал я. – Не останавливайся.

Она не остановилась. Наоборот, ускорилась. Её голова ходила ходуном, волосы летали, слюна летела во все стороны. Я чувствовал, как её горло сжимается вокруг головки – она пыталась взять глубже, но даже с её отсутствием рвотного рефлекса мой член был слишком длинным.

– Смотри на меня, – приказал я.

Она подняла глаза. Зелёные, влажные, с размазанной тушью – она не смыла макияж вчера. И в них читалось такое желание, такая готовность подчиняться, что я кончил бы прямо сейчас, если бы не контроль.

– Ты любишь это, да? Любишь сосать чёрный хуй по утрам вместо кофе?

Она вынула член изо рта, облизала губы и прошептала хрипло:

– Твоя сперма бодрит лучше любого эспрессо. И калорий меньше.

– Тогда глотай.

Я взял её за затылок и направил вниз. Она послушно раскрыла рот шире, и я вошёл до самого горла. Её глаза закатились, но она не сопротивлялась. Я кончил – мощными, горячими толчками, чувствуя, как сперма заливает её горло, как она глотает, давится, но продолжает глотать, пока капли не стекают по подбородку на грудь.

Она откинулась назад, вытирая рот тыльной стороной ладони. Я встал, потянулся ещё раз, и Мелисса уставилась на мой член, который уже снова наливался кровью.

– У тебя эрекция каждые пять минут? – спросила она с восхищением.

– Каждые три. Но ты не думай, что я такой простой. Ты меня разбудила, я кончил – теперь моя очередь.

Я перевернул её на живот и стянул трусики. Её жопа предстала передо мной – два огромных, бледных холма, между которыми уютно устроилось маленькое розовое колечко. Я провёл ладонями по ягодицам, наслаждаясь их мягкостью и упругостью. Кожа была тёплой, чуть влажной после душа, и пахла её гелем.

– Знаешь, Мисси, твоя задница достойна отдельного стихотворения. «Ода ягодицам». Я напишу его, когда научусь рифмовать.

– Лучше напиши его своим членом, – простонала она.

– Успеется. Сначала – прелюдия. Твоя попка ещё не готова к серьёзным переговорам.

Я наклонился и провёл языком по её позвоночнику – от шеи до копчика. Она выгнулась, и её ягодицы раздвинулись, приглашая меня. Я поцеловал каждую по очереди, оставляя влажные следы, а затем раздвинул их руками и уставился на анус. Он был идеальным – маленьким, розовым, с лёгкой пигментацией по краям, подрагивающим в такт её дыханию.

– Смотри, какой красивый. Как бутон розы. Только пахнет не розами, а… тобой. И это ещё прекраснее. Хотя, если честно, оттуда иногда пахнет не только розами. Но я готов мириться с побочными эффектами пищеварения. В конце концов, я из Уоттса – там и не такое нюхали.

Она хихикнула и сжала ягодицы.

– Заткнись, Джей.

– Не могу. Мой внутренний стендапер не умеет молчать, когда видит такую аудиторию.

Я набрал слюны – густой, вязкой – и медленно выпустил её прямо на колечко. Слюна растеклась, заполняя складки, стекая вниз, к промежности. Я растёр её большим пальцем, массируя анус кругами. Колечко сжималось в ответ, словно целовало мой палец.

– Твоя попка очень вежливая. Она здоровается. И, кажется, говорит: «Джей, не бойся, я сегодня пустая. Генеральная уборка проведена. Можешь заходить без стука».

– О боже, – простонала Мелисса, уткнувшись лицом в подушку. – Ты ужасен.

– Я реалист. В анальном сексе, детка, главное – доверие и предварительная подготовка. Я ценю, что ты позаботилась о чистоте. Это как прийти в гости, а там уже накрыт стол. Очень культурно и уютно.

Я ввёл указательный палец – медленно, по первую фалангу, и замер. Внутри было горячо, тесно, и я чувствовал, как её мышцы обхватывают мой палец, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли затянуть глубже. Я начал двигать им – вперёд-назад, едва на сантиметр. Она застонала и подалась назад, насаживаясь глубже.

– Нетерпеливая. Боишься, что я найду там забытые сокровища? Расслабься, я не геолог. И не археолог. Меня не интересуют ископаемые. Только живая плоть.

– Джей! – она почти кричала, но в голосе слышался смех.

– Ладно, ладно, молчу.

Я добавил средний палец. Теперь два пальца скользили внутри неё, растягивая тугое кольцо. Я разводил их в стороны, словно открывая ножницы, вращал, сгибал крючком. Её анус поддавался, становился эластичнее. Я чувствовал, как её кишка пульсирует вокруг моих пальцев.

– Ты готова к третьему?

– Да… давай…

Третий палец вошёл с трудом. Я смочил его слюной, добавил ещё и медленно, с нажимом, протолкнул внутрь. Она вскрикнула, но не от боли – от переполненности. Теперь три моих пальца двигались внутри неё, растягивая, подготавливая к главному.

– Знаешь, что я сейчас чувствую? Твою кишку. Она горячая, влажная, и она сжимает мои пальцы так, будто хочет их раздавить. Но я крепкий орешек. И, кстати, там внутри очень чисто. Прямо как в операционной. Ты молодец. Пять баллов за гигиену.

Она засмеялась сквозь стон.

– Заткнись и засунь уже свой кулак!

– Слушаюсь, мэм.

Я вытащил пальцы и посмотрел на них – они блестели от её соков и моей слюны.

– Теперь главное блюдо. И, Мисси, если вдруг что-то пойдёт не по плану… ну, ты понимаешь, природа иногда берёт своё… Я не расстроюсь. Я просто приму это как часть жизненного опыта. В Уоттсе мы называем это «сюрприз из коробки». Но ты у меня чистюля, я знаю.

Она простонала в подушку что-то нечленораздельное.

Я обильно смочил всю ладонь слюной, приставил её лодочкой к её растянутому анусу и начал давить. Колечко сопротивлялось, сжималось, не желая впускать меня. Я надавил сильнее, и оно начало медленно поддаваться.

– Дыши, Мисси. Глубокий вдох. Представь, что ты рожаешь. Только наоборот. И вместо ребёнка – мой кулак.

Она вдохнула, и в этот момент моя ладонь скользнула внутрь. Я медленно продвигал руку, чувствуя, как её кишка обхватывает моё запястье, как сжимается вокруг него. Когда моё запястье упёрлось в её ягодицы, я остановился. Вся моя рука по локоть была внутри неё.

– Чувствуешь? Это мой кулак. Я сейчас сожму его, и ты кончишь. И, кстати, никаких посторонних предметов. Я проверил. Можешь не переживать – твоя репутация чистюли подтверждена.

Я сжал пальцы в кулак, и она забилась в конвульсиях, закричала так, что, наверное, полковник Харрисон выронил слуховой аппарат. Её киска брызнула соками на простыню, и я почувствовал, как её кишка пульсирует вокруг моей руки, сжимаясь в оргазме.

Я медленно вытащил руку. Её анус зиял – тёмное, пульсирующее отверстие, из которого вытекала смесь смазки и её соков.

– Ну вот. Теперь ты официально можешь сказать, что у тебя в жопе побывала рука негра из гетто. И обошлось без бурения скважины до нефтяных залежей. Занеси в резюме. В графу «Особые навыки».

Я облизал пальцы – солёные, с привкусом её. Она ещё минуту лежала, потом встала и, покачиваясь, пошла в душ. Я слышал, как зажурчала вода, как она взвизгнула, когда горячая вода попала на растянутый анус.

«Чёрт, – подумал я. – Она ненормальная. Но мне это нравится. Интересно, что бы сказал её бывший муж, если бы узнал, что его „фригидная“ жена теперь кончает от кулака в заднице? Наверное, подавился бы своим латте».

Пока Мелисса мылась — судя по доносившимся из ванной вздохам, горячая вода щедро поливала её растянутый анус, и она шипела, как рассерженная кошка, — я принялся за завтрак. Включил маленький телевизор «Сильвания», водружённый на кухонную столешницу. Экран мигнул, и появилась ведущая Channel 7 с идеальной укладкой, застывшей на голове, словно бетонный шлем. Она вещала с той особой интонацией, которой в Америке сообщают о конце света — бодро и с улыбкой:

«…безработица в Калифорнии достигла двенадцати и четырёх десятых процента — это самый высокий показатель с две тысячи восьмого года. Губернатор Шварценеггер призвал Конгресс к немедленным мерам по стимулированию экономики…»

— Арни, — хмыкнул я, взбивая яйца венчиком так, что миска жалобно дребезжала. — Культурист, актёр, губернатор. Скоро президент? Ах да, не может — родился не в США. Зато может играть президента в кино. И, судя по новостям, играет лучше, чем управляет штатом. В его следующем фильме, наверное, будет сцена, где он говорит экономике: «I'll be back», а та отвечает: «Не надо, оставайся там, где был».

На сковороде весело шипел бекон, распространяя запах, способный поднять из могилы даже самого ленивого зомби. Я добавил щедрую горсть тёртого сыра, рубленую зелень, щепотку чёрного перца и каплю чесночной пасты от дяди Бориса — для души и для характера. Омлет получился пышным, золотистым, с румяной корочкой по краям. Я переложил его на тарелку и уже собирался нарезать хлеб, когда из ванной выплыла Мелисса.

Она была завёрнута в моё полотенце, которое едва прикрывало её стратегические места. Мокрые каштановые волосы облепили плечи, с кончиков капала вода, оставляя тёмные дорожки на коже. Лицо раскраснелось от горячей воды и недавних переживаний. Она прошлёпала босыми ногами к столу, села на стул, поджав ноги, и уставилась на тарелку с таким видом, будто перед ней лежал Святой Грааль.

— Это мне? — спросила она голосом, в котором смешались надежда и голод.

— Тебе, — подтвердил я. — Ешь. Потом у тебя будет ещё один повод облизывать пальчики. Хотя, судя по тому, как ты облизывала кое-что другое полчаса назад, пальцы — это скромное начало.

Она закатила глаза, но улыбнулась. Взяла вилку, отрезала кусочек омлета, отправила в рот и застонала — так, как стонут только от оргазма или от действительно хорошей еды.

— Чёрт, Джей, — сказала она с набитым ртом, — ты реально умеешь готовить. Это… это лучше, чем в любом ресторане. И лучше, чем секс с моим бывшим. Впрочем, это не сложно.

— Я афроамериканец из гетто, — пожал я плечами, наливая себе кофе. — Мы умеем две вещи: готовить и выживать. Всё остальное — опционально. Ну, ещё трахаться так, чтобы у женщины отказывали ноги. Но это уже бонус-трек.

По телевизору тем временем продолжали:

«…в Нью-Йорке снова заметили таинственного „Человека-паука“. Очевидцы утверждают, что он ловит преступников и спасает кошек с деревьев…»

— Кошек, — повторил я, отхлебнув кофе. — У меня тут вчера кот одного полковника спасся от хозяина-расиста. Может, это я Человек-паук? Только чёрный. И без паутины. Но с дробовиком. И с членом, который может служить запасным тросом для раскачивания над городом.

Мелисса прыснула, чуть не подавившись омлетом.

«…кандидат в губернаторы Джерри Браун обещает реформу образования и увеличение финансирования школ…»

— Реформа образования, — прокомментировал я. — Это когда белые дети в частных школах будут учиться по ещё более дорогим учебникам, а чёрные дети в Уоттсе — по тем же рваным, что и двадцать лет назад. Но зато с гордостью за разнообразие. Прогресс.

Я выключил телевизор, чтобы не портить аппетит окончательно.

Мелисса отодвинула пустую тарелку и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Слушай, Джей, — начала она, облизывая губы (на этот раз от омлета, а не от спермы), — а что у тебя за наклонности? Ты вчера говорил, что я должна признаться, какие у меня фетиши. А сам? Что тебя заводит по-настоящему? Кроме анала и моей покорности.

Я откинулся на спинку стула, сделал глоток кофе и задумался.

— Меня заводит, когда женщина знает, чего она хочет, и не стесняется этого. Мне не нужны скромницы, которые потом в постели лежат бревном и думают о списке покупок в «Гелсонсе». Мне нужны те, кто кричит, царапается, кусается и просит ещё. Как ты. Ещё меня заводит, когда женщина пахнет. Не духами, а собой. Потом, возбуждением, сексом. Это первобытно. И честно.

— А анал? Почему ты так любишь анал? — она подалась вперёд, явно заинтересованная.

— Потому что это запретно. Потому что это больно и приятно одновременно. Потому что это доверие. Женщина, которая позволяет войти в свою задницу, доверяет мужчине больше, чем та, кто просто раздвигает ноги. Это как дать ключи от сейфа, где хранятся самые грязные секреты. И ещё, — я понизил голос, — потому что там теснее. И я чувствую каждый миллиметр. Это интимно. Это… как последняя граница. Как в «Звёздном пути»: смело идти туда, где не ступала нога человека. Только в моём случае — член.

Она рассмеялась и покачала головой.

— Ты поэт, Джей. И психолог.

— И чёрный ниггер с членом-оглоблей, — добавил я. — Не забывай самое главное. Без этого я был бы просто поэтом и психологом. А так — поэт, психолог и ходячее порно.

Она встала, обошла стол и села ко мне на колени. Полотенце распахнулось, явив миру её влажное тело.

— Знаешь, что меня заводит? — прошептала она, прижимаясь губами к моему уху. — Когда ты говоришь такие вещи. И когда ты готовишь. И когда ты держишь меня за волосы. И когда ты называешь меня своей шлюхой. В общем, всё, что ты делаешь.

— Тогда у нас полная совместимость, — я сжал её ягодицы, чувствуя, как член снова наливается кровью. — Кроме одного: я не умею мыть посуду. Но это уже детали.

Её руки скользнули по моим плечам, спустились на грудь, и я почувствовал, как её пальцы легонько сжимают мои соски. Тёплое дыхание коснулось моего уха.

– Мне пора, – прошептала она. – Смена в стоматологической клинике. Если хочешь, могу записать тебя на чистку зубов. Бесплатно. В порядке исключения. Для особо одарённых пациентов.

– Я чищу зубы каждый день, Мисси, – ответил я, не оборачиваясь. – И ни разу не жаловался. Даже когда в Уоттсе вместо пасты использовали соду и золу.

– Это не гигиена, Джей. Это… знакомство с моим миром. Хочу, чтобы ты увидел меня в халате, с инструментами в руках. Чтобы понял, что я не только твоя шлюха, но и профессионал. Договорились?

– Договорились. Только без бормашины. У меня с детства травма: в Уоттсе дантистом работал мясник по совместительству. Он лечил зубы молотком и стамеской. И анестезией служил глоток виски, который он сам же и выпивал.

Она засмеялась, и её смех прозвучал колокольчиком над моим ухом. Потом развернула меня к себе и поцеловала – долго, с языком, с лёгкими прикусами нижней губы. Я почувствовал привкус омлета и кофе, смешанный с её собственным вкусом.

– Ты невозможен, – выдохнула она, отстраняясь.

– Я знаю. Именно поэтому ты меня и хочешь.

Она оделась при мне – медленно, явно рисуясь: сначала натянула чёрные кружевные трусики (те самые, что я с неё снимал), потом легинсы, которые обтянули её задницу, как вторая кожа, затем топ, под которым отчётливо проступили соски. Напоследок она надела туфли на невысоком каблуке, поправила волосы и, послав мне воздушный поцелуй, вышла, покачивая бёдрами с амплитудой, достойной маятника Фуко.

Я подошёл к окну, чтобы проводить её взглядом. Мелисса села в свой серебристый БМВ X3, завела двигатель и плавно выехала со стоянки. В этот самый момент из своего дома, пошатываясь под тяжестью мусорного пакета, выполз полковник Харрисон. Он замер, увидев, откуда именно вышла его соседка. Его взгляд метнулся к моему окну, где я стоял с голым торсом и довольной улыбкой. Лицо полковника скривилось так, будто он проглотил лимон с кожурой, запил уксусом и закусил наждачной бумагой.

Я помахал ему рукой. Широко, дружелюбно, как старому приятелю. Он демонстративно отвернулся, да так резко, что мусорный пакет выскользнул из рук и лопнул о бетон, разметав по лужайке кофейную гущу и яичную скорлупу.

– С добрым утром, полковник! – сказал я сам себе, не отрываясь от окна. – Ваш кот теперь мой шпион. А ваша соседка – моя личная банка для спермы. Как вам такое для ваших консервативных ценностей? Кстати, Трамп передаёт вам привет. И просит больше не покупать дешёвый корм – у него от него изжога и экзистенциальный кризис.

С подоконника донёсся ленивый зевок. Кот Трамп, развалившийся на солнышке, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «ты опять за своё, человек?», махнул хвостом и снова погрузился в дрёму.

Я хмыкнул и пошёл приводить себя в порядок. Душ – быстро, по-солдатски, смыть пот и запах секса. Чистая футболка, джинсы, кроссовки. Я проверил тайник: флешка с биткоинами мирно покоилась в пульте от телевизора, зажатая между отсеками для батареек. Никто, кроме очень дотошного копа или кота с садистскими наклонностями, её бы не нашёл.

Достал телефон-раскладушку и набрал Джей Ти.

После трёх гудков в трубке раздался сонный, простуженный голос:

– Йо, братан… Ты чё в такую рань? Солнце ещё даже кофе не выпило. И я, если честно, тоже.

– Солнце уже высоко, программист хренов, – сказал я, выглядывая в окно. – Встречаемся в библиотеке днем. И ещё кое-что. Прихвати Эмили, если сможешь. Мне нужен её умный взгляд на эти ваши блокчейны. И её скептическое лицо, когда она будет говорить, что биткоин – пирамида. Это меня мотивирует.

В трубке послышался шорох, а затем сдавленный зевок.

– Она согласится. Она на тебя запала. Я видел, как она смотрит на твои бицепсы. Как на график растущего индекса.

– Не говори ерунды. Просто помоги.

– Ладно, босс. В два так в два. Кстати, я вчера видел сон, что биткоин упал до нуля, а ты гонялся за мной по Уоттсу с дробовиком и кричал: «Где мои семь центов?!» Это нормально?

– Это значит, что ты слишком много работаешь. Или слишком много куришь. Или и то, и другое.

Я нажал отбой, сунул телефон в карман и вышел на улицу.

Утро в Шерман-Оукс пахло жасмином и деньгами. Причём жасмин был явно импортный, выращенный где-нибудь в Эквадоре и доставленный сюда частным самолётом, а деньги пахли свежей типографской краской и лёгким налётом лицемерия. Я вдохнул полной грудью и чихнул — организм, привыкший к ароматам Уоттса (выхлопные газы, марихуана и жареные крылышки), протестовал против такой концентрации благополучия.

Я сел в свою старенькую «Хонду Цивик» 1996 года. Она встретила меня запахом бензина, старого освежителя «сосновый лес» и лёгким отчаянием. Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель затарахтел, как трактор «Беларусь» после пьянки механизатора, но — хвала японским инженерам — завёлся. Я погладил приборную панель.

— Потерпи, старушка. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а ты — моё наказание за грехи. Но ничего, вместе выкарабкаемся. Обещаю: когда разбогатею, поставлю тебя в гараж как памятник эпохе нищеты. Буду внукам показывать: «Вот на этом ведре ваш дед покорял Америку».

Выехал с Магнолия-бульвара и свернул на Вентура, чтобы доехать до заправки на границе с Ван-Найсом. Бензин был на исходе — стрелка указателя лежала на нуле, как моральный дух российской интеллигенции. Да и нужно было снять наличные в банкомате: стипендия капала на карту, а наличка требовалась для мелких расходов и, возможно, взятки местным бандитам. Шучу. Или нет.

Солнце только вставало, окрашивая пальмы в золотисто-розовый цвет, как на открытке из девяностых «Привет из Калифорнии!». Воздух был ещё прохладным — градусов двадцать, не больше, — но уже чувствовалось, что к полудню он превратится в липкий, влажный суп. По тротуарам бежали люди. В основном белые, в дорогой спортивной форме «Лулулемон» и «Найк», с наушниками в ушах и лицами, сосредоточенными на своих пульсах и калориях. Они бежали, но при этом выглядели так, будто опаздывают на собственную смерть и пытаются её обогнать.

Я смотрел на них и думал: «Вот они, жители американской мечты. Бегут от инфаркта, который им обеспечат стейки, бургеры и литры „Маунтин Дью“. В России в это время люди бегут от инфаркта по другим причинам — от цен на гречку, новостей по телевизору и внезапного осознания, что зарплата кончилась, а до получки ещё две недели. А ещё в России бегают разве что за автобусом или от полиции. В парках — только бабушки со скандинавскими палками, похожие на лыжников-пенсионеров».

Особенно меня заинтересовала одна блондинка в розовых легинсах. Её задница была такой огромной и круглой, что ткань, казалось, молила о пощаде. Она бежала трусцой, и эти два полушария колыхались в такт, как два наливных арбуза на ветру, готовые в любой момент вырваться из плена синтетики и обрести свободу. Я притормозил на светофоре, делая вид, что сверяюсь с картой, а сам откровенно пялился.

— Вот это спорт, — сказал я вслух. — В России бабы в тренажёрный зал ходят, чтобы такие жопы накачать. Пашут с железом, приседают до потери пульса, жрут протеин ложками. А тут они просто бегают, и природа делает своё дело. Американская мечта, мать её. Или это ГМО? Или специальная диета из кукурузного сиропа и гормонов роста? В любом случае, я за. Всеми руками и членом.

Светофор загорелся зелёным, но я не торопился — сзади никто не сигналил. Я проводил блондинку взглядом, пока она не скрылась за поворотом, оставив после себя лишь воспоминание о колышущихся полушариях и лёгкий шлейф ванильного парфюма.

На следующем перекрёстке я увидел ещё одну бегунью — латиноамериканку с грудью, которая колыхалась, как два огромных колокола. При каждом шаге они подпрыгивали и, казалось, вот-вот вырвутся из спортивного топа, словно два пленника, мечтающих о побеге. Я вспомнил, что в Уоттсе такие формы были у тёти Клары, и она носила их с гордостью, не пряча в спортивные топы, а выставляя напоказ в декольте, от которого пастор Джонсон крестился и отводил глаза.

— Осторожно, сеньорита, — пробормотал я, провожая её взглядом. — Вы кого-нибудь травмируете. Или ослепите. Или спровоцируете дорожную аварию. Я, например, уже еле держу руль. И, кажется, у меня поднимается не только настроение, но и кое-что ещё. Придётся ехать на заправку с переключением передач в стиле «только левой рукой, правая занята».

Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и всё-таки поехал дальше. Впереди маячила заправка «Шеврон», и мой внутренний голос (который звучал как смесь Виктора Цоя и тренера по боксу) напомнил: «Миша, соберись. Ты в Америке не для того, чтобы пялиться на задницы. Хотя… это приятный бонус».

Я усмехнулся и нажал на газ. «Хонда» чихнула, но послушно ускорилась.

Потом я увидел его. Или её. Или «их»? Чёрт ногу сломит в этих гендерных дебрях. В моей прошлой жизни, в России, таких называли просто «чудиками» и обходили стороной, а тут — целая наука с местоимениями и скандалами в твиттере.

На скамейке у парка, вальяжно раскинувшись, сидел человек в ярко-розовом парике, мини-юбке, едва прикрывающей стратегические места, в сетчатых чулках и с аккуратной бородкой а-ля Харрисон Форд в роли Индианы Джонса. Он пил какой-то разноцветный сок через трубочку из стакана с бумажным зонтиком и сосредоточенно красил ногти лаком в тон парику. Рядом лежала сумочка с надписью «Fabulous» и брелком в виде единорога.

Я сбросил скорость. «Хонда», кажется, тоже заинтересовалась — мотор чихнул особенно задумчиво.

— Вот это свобода, — сказал я вслух, останавливаясь на красный. — В России за такой образ можно получить по лицу в подворотне от первого же гопника. Или в лучшем случае стать звездой «Дома-2» и плакать в эфире, что тебя не понимают. А тут — сидит на виду у всех, и никто даже не оборачивается. Политкорректность, мать её. Скоро, блин, будет сто пятьдесят гендеров, и каждый будет требовать свою туалетную комнату, своего психотерапевта и личного местоимения. А я — чёрный русский боксёр с членом-оглоблей — где я буду срать? В отдельной кабинке для особо одарённых? Или мне выдадут пропуск в любую, потому что я «угнетённое меньшинство в квадрате»?

Я представил, как захожу в туалет, а там на двери табличка: «Только для чернокожих русских ветеранов с ПТСР и аномально большим пенисом». И внутри — очередь из одного меня. Зато с кондиционером.

Светофор загорелся зелёным. Я поехал дальше, бросив последний взгляд в зеркало заднего вида. Человек в розовом парике подмигнул мне и помахал рукой с накрашенными ногтями. Я помахал в ответ. Америка, чёрт возьми.

Заправка «Шеврон» на углу Вентура и Ван-Найс была типичной для этого пограничного района: четыре колонки, замызганный магазинчик с сигаретами и энергетиками, банкомат у входа, обклеенный объявлениями о продаже подержанных машин и уроках испанского. Пахло бензином, разогретым асфальтом и лёгким отчаянием.

У одной из колонок стоял здоровенный белый мужик в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и бейсболке с надписью «USA №1», под которой красовалось выцветшее пятно от пота. Он заправлял свой огромный пикап Ford F-350 — машину, которая, судя по размеру, потребляла бензин быстрее, чем её хозяин поглощал пиво и переваривал новости от Fox News. Пикап был чистым, блестящим, явно предметом гордости, а его кузов украшала наклейка: «Эту машину построили американские рабочие, а не какие-то там мексиканцы».

Рядом с ним, у другой колонки, маячил латинос в рабочей одежде — видимо, садовник или строитель. Он заливал бензин в старенькую Toyota Corolla, на заднем сиденье которой сидели двое детей в автокреслах. Дети махали руками и что-то кричали отцу по-испански, а он улыбался и отвечал им, не обращая внимания на косые взгляды реднека.

Я подъехал к свободной колонке, вставил пистолет в бак и пошёл в магазин — сначала снять наличные в банкомате, потом заплатить за бензин. Банкомат, как назло, завис на минуту, переваривая мою карту, словно раздумывая, выдавать ли деньги «этому парню». Наконец он выплюнул четыре двадцатки и чек с комиссией в два доллара. Капитализм, мать его.

В очереди у кассы стоял тот самый мужик с пикапом. Он уже купил пачку «Мальборо», банку дип-табака «Копенгаген» и литровую бутылку «Маунтин Дью» — классический набор для поддержания формы истинного американца. Увидев меня, он окинул взглядом мою старенькую «Хонду» (которая на фоне его монструозного пикапа выглядела как той-терьер рядом с ротвейлером), мою чёрную кожу, мою толстовку с капюшоном — и скривился, как будто я был ходячей рекламой всего, что он ненавидит: Обамы, иммигрантов, государственных программ помощи и, возможно, брокколи.

— Ты, парень, не ошибся заправкой? — спросил он громко, чтобы слышали все, включая латиноса, кассира и, кажется, даже его детей через стеклянную дверь. — Тут район для белых людей. Приличный район. А не для… ну, ты понял.

Он многозначительно покосился на мою кожу, словно это был не пигмент, а заразная болезнь.

Я посмотрел на него спокойно, как смотрят на лающую собаку, которая сидит на цепи и не может укусить. Красное лицо с капиллярной сеткой — пьёт, причём давно и с энтузиазмом. Жирные руки, покрытые веснушками и старыми шрамами — то ли от работы, то ли от драк. Глаза маленькие, злые, с застарелой обидой на весь мир, которая копилась годами и теперь искала выход. На безымянном пальце — обручальное кольцо, врезавшееся в плоть так глубоко, что кожа вокруг него побелела. Жена, наверное, уже и не помнит, зачем выходила замуж, а он сам не помнит, когда в последний раз видел своё отражение без этой гримасы.

— Сэр, я просто хочу заплатить за бензин, — сказал я. — Как и вы. Если вас смущает мой цвет кожи, могу порекомендовать хорошего окулиста. Принимает по страховке. Или могу дать телефон своего дантиста — вам, судя по цвету дёсен и запаху изо рта, не помешало бы. А заодно и диетолога. И психотерапевта. И, возможно, священника.

Мужик побагровел так, что я испугался за целостность его капилляров. Латинос, подошедший к кассе, замер с кошельком в руке. Кассир-сикх в тюрбане, с седой бородой и усталыми глазами человека, который видел такое тысячу раз, вздохнул и положил руку под прилавок — не на биту, как я сначала подумал, а на кнопку вызова охраны. Прогресс.

— Ты, щенок, указывать мне будешь? — заорал реднек, брызгая слюной. — Я воевал за эту страну, пока твои предки…

— Мои предки? — перебил я. — Мой отец служил в морской пехоте США. Участвовал в «Буре в пустыне». Вернулся домой с медалями и травмой спины, которую «благодарное отечество» лечило таблетками и очередями в госпитале. А ваш дед, судя по бейсболке, воевал за право носить клетчатую рубашку и пить дешёвое пиво на диване перед телевизором. Не надо мне тут про «воевал».

— Ах ты чёрный…

— Я афроамериканец, сэр. Или, как говорят в приличных домах, «человек с меланином». Или, если угодно, «мистер Уильямс». И я имею такое же право заправлять свой автомобиль на этой заправке, как и вы. Потому что это Америка. Страна равных возможностей. По крайней мере, по документам. А то, что происходит на самом деле, мы оба знаем, но предпочитаем делать вид, что не замечаем. Как в том анекдоте про слона в посудной лавке — все видят, но никто не говорит, боясь, что слон обидится и растопчет весь сервиз.

Мужик сжал кулаки, и я услышал, как хрустнули его суставы. Я стоял спокойно, опустив руки вдоль тела, но мышцы уже напряглись, готовые к любому развитию событий. Я знал: если он ударит, я уложу его одним апперкотом. Но тогда приедет полиция, и кто, по-вашему, окажется виноват? Правильно, чёрный парень с дробовиком дома. А белый реднек будет изображать жертву «агрессивного ниггера». Сценарий старый, как сама Америка.

— Ты… ты просто не знаешь, каково это, — он вдруг сдулся, как проколотый мяч, и плечи его опустились. — Когда приезжают такие, как ты… забирают наши рабочие места… получают пособия… а мы, белые, должны платить за всё это. Мой отец работал на заводе тридцать лет, а потом завод закрыли и перевезли в Мексику. А теперь я вожу грузы за копейки, и то — когда есть заказы.

Я смотрел на него и вдруг увидел не просто расиста, а уставшего, разочарованного мужика, которого система обманула так же, как и многих в Уоттсе. Только ему сказали, что виноваты чёрные и мексиканцы, а он поверил. Потому что так проще, чем признать, что твоя собственная страна тебя предала.

— Сэр, — я вздохнул, — у меня нет пособия. У меня есть спортивная стипендия и подработка тренером. Я учусь в колледже, чтобы стать кем-то, а не сидеть на шее у государства. Я плачу налоги. И я не забирал вашу работу — её забрали корпорации, которые решили, что дешёвый труд в Китае выгоднее, чем американские рабочие. Но на них орать страшно — у них адвокаты, охрана и счета на Каймановых островах. А на меня — легко. Потому что я один, а вас — много. И я не могу вызвать охрану.

Он молчал, глядя в пол. Латинос за моей спиной тихо кашлянул. Кассир-сикх убрал руку с кнопки и поправил тюрбан.

— Тридцать пять долларов, колонка номер два, — сказал я, поворачиваясь к кассиру. — Оплата наличными.

Кассир-сикх кивнул с видом человека, который за свою смену повидал столько дерьма, что ещё одна перепалка между чёрным парнем и белым реднеком его уже не трогала. Он пробил чек, и кассовый аппарат выплюнул длинную белую ленту, похожую на язык уставшего дракона. Я взял чек и уже повернулся к выходу, когда латинос за моей спиной тихо засмеялся — смех был хриплый, прокуренный, но искренний.

— Bien dicho, hermano, — сказал он, сверкнув золотым зубом. — Хорошо сказал, брат. Ты ему прямо в печень. Я бы так не смог — у меня английский хромает, а мат на испанском он бы не понял.

— Спасибо, — кивнул я. — Иногда главное — не что сказать, а как. И желательно с улыбкой. Улыбка обезоруживает лучше любого оружия.

Он хмыкнул и подмигнул мне, а затем повернулся к кассиру, чтобы заплатить за свой бензин и пачку «Мальборо». Я толкнул стеклянную дверь и вышел на раскалённый утренний воздух.

В машине было душно, как в бане. Я опустил окно, вставил ключ, и «Хонда» завелась с третьей попытки, издав звук, похожий на кашель курильщика со стажем. Я погладил приборную панель.

— Умница. Завтра куплю тебе новое масло. И, может быть, освежитель не с запахом «сосновый лес», а что-нибудь поприличнее. «Чёрная кожа» или «Новая машина». Будешь пахнуть так, будто только что с конвейера, а не с помойки.

Я включил магнитолу. Из динамиков, прорвавшись сквозь шипение и треск, зазвучала «Группа крови». Виктор Робертович заорал про то, что «мы хотели пить, но не было воды», и я откинулся на продавленное сиденье, прикрыв глаза на секунду.

— Вот так, Виктор Робертович, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. — В России я был белым, но всё равно не своим — потому что смотрел на мир не так, как «положено», и думал, что сыт по горло всей этой… патриотической риторикой. А тут я чёрный, и тем более не свой. Но знаешь, что? Мне уже всё равно. Я как тот самый слон в посудной лавке — всем мешаю, но сдвинуть меня не могут. Потому что я тяжёлый, громкий и, если надо, могу растоптать весь сервиз. А могу просто стоять и улыбаться, пока все вокруг бегают и орут. Улыбка — мой второе оружие.

Я выехал с заправки и направился в сторону колледжа. Навигатора в машине не было, только помятая карта, засунутая в бардачок, и моя память, которая услужливо подсказывала повороты. Но на Вентура-бульваре, как обычно в это время, образовалась пробка — вереница дорогих машин, ползущих со скоростью беременной черепахи. Я вздохнул и свернул на второстепенную улицу, чтобы объехать затор.

Здесь, между Шерман-Оукс и Ван-Найсом, была ничейная полоса — ни богатые белые с их ухоженными газонами, ни бедные чёрные с их облезлыми бунгало, а какая-то серая зона, где ютились авторемонтные мастерские с вывесками «Починим всё, что ездит», склады с ржавыми воротами и закусочные с корейскими иероглифами на витринах. Пахло бензином, жареным луком, старой резиной и лёгкой безнадёгой — тем особым запахом, который бывает в местах, где люди работают не ради удовольствия, а чтобы выжить.

На светофоре рядом со мной остановился старый «Додж» с проржавевшим крылом, заклеенным серебристым скотчем. В кузове лежали мешки с цементом, присыпанные пылью. За рулём сидел латинос лет пятидесяти — морщинистое лицо, усталые глаза, натруженные руки, сжимающие руль так, будто он держался за саму жизнь. Он посмотрел на меня, я на него. Никто не улыбнулся. Мы оба знали, что мы здесь временные. Белые хотят, чтобы мы работали — чинили их машины, стригли их газоны, нянчили их детей, — но не жили рядом. Чёрные хотят, чтобы мы помнили свои корни, не «продавались белым» и не забывали, откуда мы. А мы просто хотим, чтобы бензин не подорожал, чтобы дети не сдохли от передоза или шальной пули, и чтобы в конце месяца оставалось хоть немного денег на пиво и лотерейный билет.

Я чуть приподнял руку с руля — не махая, просто обозначая: «Я тебя вижу, брат». Он едва заметно кивнул в ответ. Этого было достаточно. В Уоттсе и на таких вот ничейных полосах не нужны долгие разговоры. Иногда взгляд говорит больше, чем сотня слов.

Загорелся зелёный. Он поехал прямо, в сторону стройки, где его ждали мешки с цементом и, возможно, бригадир, который будет орать на него по-английски с акцентом. Я повернул налево, в сторону колледжа.

Цой пел про «свою очередь».

«Слышишь, Виктор Робертович, — подумал я, глядя на проплывающие мимо мастерские и склады. — Ты писал про войну в Афгане, про молодых парней, которые гибли непонятно за что. А я сейчас в какой войне? С кем воюю? С копами, которые видят во мне угрозу только потому, что я чёрный и у меня есть дробовик? С расистами, которые смотрят на меня как на грязь под ногами? С самим собой — с той частью меня, которая до сих пор помнит, каково это — быть белым русским мужиком, и не может до конца принять эту новую чёрную ш куру? Или с этой страной, которая кормит меня стипендией, даёт крышу над головой, но не даёт права называть её домом?»

Машина чихнула на повороте, и я погладил приборную панель.

— Потерпи, старуха. Ещё пару месяцев, и я куплю новую тачку. Или хотя бы такую, в которой радио не ловит только помехи, а кондиционер работает, а не делает вид. И пахнуть она будет не бензином и старыми носками, а кожей и победой.

Я усмехнулся собственным мыслям. Победа. Какое громкое слово для парня, который неделю назад был сорокалетним русским ветераном с ПТСР, а теперь — девятнадцатилетний чёрный боксёр с членом-оглоблей и флешкой биткоинов в пульте от телевизора. Но, чёрт возьми, я чувствовал, что победа возможна. Надо только не сдохнуть по дороге.

Впереди показались белоснежные стены колледжа. Я сбросил скорость, выключил Цоя (пусть отдохнёт, заслужил) и приготовился к очередному раунду в этом безумном американском цирке.