*Лос-Анджелес, Калифорния. Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. 6 сентября 2010 года, 07:00.*

Проснулся я от того, что мой член упирался в матрас, как пожарный гидрант в асфальт. Утренний стояк в этом теле был событием геологического масштаба — казалось, ещё немного, и он пробурит скважину до Китая. Я перевернулся на спину и уставился в потолок с трещиной, которая напоминала карту Челябинской области. Родина, мать её.

На телефоне раскладушке горело уведомление. Мелисса: «Скучаю по твоим рукам. Зайди на кофе?» Отправлено в шесть тридцать. Я усмехнулся.

Пятый день в Америке. В России я бы сейчас стоял в пробке на работу, матеря правительство и погоду. А тут — милфа зовёт на кофе, солнце светит, пальмы. Но есть нюанс: я чёрный, у меня враги, и мой член — национальное достояние Калифорнии. Ладно, кофе так к офе.

Я натянул джинсы и футболку, вышел через заднюю дверь. Полковник Харрисон, мой сосед-расист напротив, и так смотрит на меня как на рекламу средства от тараканов. Не хватало, чтобы он увидел, как я вхожу в дома белой вдовы в семь утра. У старика случился бы инфаркт, а мне потом отвечай перед его призраком.

Мелисса встретила меня в своём фирменном шёлковом халате, который держался на честном слове и, кажется, на её энтузиазме. На столе — круассаны, кофе, фрукты. Она явно нервничала, теребила пояс.

— Я подумала, тебе нужно хорошо питаться, — сказала она, наливая кофе. — В колледже кормят всякой дрянью. Американская еда, знаешь ли, расширяет бока.

— Заметил, — я окинул взглядом её фигуру. — Твои бока, Мисси, в полном порядке. Расширяться там некуда — и так идеал.

Она покраснела, но улыбнулась. Ей нравились мои комплименты — простые, грубоватые, но искренние. Я не умею красиво говорить, я умею говорить правду. А правда была такова: у Мелиссы Хейз была задница, за которую можно продать душу дьяволу, и грудь, вызывающая желание немедленно забыть обо всех делах.

Она наклонилась через стол, чтобы дотянуться до сахарницы, и халат предательски распахнулся. Под ним — только чёрные кружевные трусики. Больше ничего. Её грудь качнулась, соски, розовые и уже затвердевшие, призывно смотрели на меня.

— Что, нравится вид? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Очень. Но кофе остынет.

— Кофе подождёт.

Она обошла стол и села ко мне на колени. Её рука легла на мой затылок, губы приблизились к моим.

— Джей… я боюсь, — прошептала она. — Того, что чувствую. Я одинока, мне тридцать восемь, у меня двое детей, которые живут с бывшим мужем. А ты — молодой, красивый, у тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе такая, как я?

Я посмотрел ей в глаза. В них плескалась смесь надежды и ужаса — ужаса быть отвергнутой.

— Мисси, послушай. Ты спрашиваешь, зачем мне такая, как ты? А я спрошу: зачем тебе такой, как я? Чёрный пацан из Уоттса, который говорит с акцентом, ездит на ржавой тачке и, кажется, никогда не вылезет из дерьма?

Она молчала, и я продолжил:

— Твой бывший муж был идиотом. Он унижал тебя, называл фригидной, трахал ассистенток и ушел от тебя с чувством вины и пустым домом. И знаешь что? Он врал. Ты не старая, не фригидная, не бесполезная. Ты — женщина, которая расцветает, когда её трахают как следует. Ты — огонь, который он пытался залить своим дерьмом, но огонь не гаснет. Он просто ждал, пока кто-то поднесёт спичку. Я поднёс.

Её глаза наполнились слезами. Она уткнулась лицом в моё плечо и всхлипнула.

— Ты не понимаешь… он говорил, что я отвратительна. Что моё тело — это мешок с костями и жиром. Что ни один нормальный мужчина не захочет меня. Я поверила. Два года я жила с этим. Пряталась в этом доме. Пила вино. Смотрела порнуху и дурацкие шоу. Ждала, когда всё закончится. А потом появился ты. Молодой, огромный, чёрный и опасный. И ты смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Как на женщину. Не на функцию, не на предмет интерьера, не на мать двоих детей. На женщину, которую хочется трахнуть.

Она подняла голову, её глаза горели.

— И я поняла: я хочу, чтобы меня трахали. Хочу, чтобы меня хотели. Хочу быть грязной шлюхой, если это делает меня живой. Ты дал мне это, Джей. Ты вернул меня к жизни.

Я взял её за подбородок.

— Тогда перестань спрашивать «зачем тебе такая». Ты мне нужна, потому что ты настоящая. Твои морщинки, твои страхи, твоя лазанья, твоя пробка в заднице — всё это настоящее. А я видел столько фальши, что меня тошнит от неё. Ты — мой глоток свежего воздуха. И мой грязный секрет. И я не собираюсь от тебя отказываться.

Она поцеловала меня — жадно, с солёным привкусом слёз. Её руки заскользили по моей груди, спустились к поясу джинсов.

— Знаешь, в Уоттсе говорят: утро начинается не с кофе, — сказал я, когда она расстегнула молнию.

— А с чего? — её дыхание сбилось.

— С отсоса. Но у тебя, Мисси, получается совмещать.

Она прыснула, но глаза её горели. Она сползла с моих колен на пол, устраиваясь между моих ног. Член уже стоял — двадцать пять сантиметра тёмной, возбуждённой плоти, испещрённой венами. Она взяла его в руку, провела языком по головке, собирая каплю смазки.

— Солёный, — промурлыкала она.

— Как карамель, только лучше.

Она взяла в рот, стараясь заглотить глубже. Я положил руку ей на затылок, направляя. Она давилась, из глаз текли слёзы, но она продолжала, с каждым движением заглатывая всё больше. Слюна текла по стволу, смешиваясь с моей смазкой, капала на её грудь.

Вот это вакуумный отсос. Пылесосу Dyson такое и не снилось. Если бы производители пылесосов знали, какие технологии тут применяются, они бы её наняли в отдел разработки. И рекламный слоган: «Мелисса Хейз — отсосёт так, что ваши соседи вызовут полицию нраво в».

— Глотай, шлюха, — прошептал я, надавливая на затылок. — Покажи, как ты любишь мой хуй.

Она замычала, её горло сжалось вокруг головки, и я почувствовал, как вибрация её стонов проходит по стволу. Я кончил ей в рот с глухим стоном. Она сглотнула всё до капли, облизала губы и посмотрела на меня снизу вверх.

— Твоя сперма — единственный завтрак, который мне нужен, — сказала она, вытирая подбородок тыльной стороной ладони.

— Ты поэтесса, Мисси. Твой бывший муж был не просто импотентом, а клиническим идиотом. Променять такую женщину на ассистентку — это как продать «Феррари» и купить «Запорожец». Я, конечно, не психолог, но твоя тяга к анальным пробкам явно из-за его эмоциональной холодности. Фрейд бы заплакал от счастья.

Она засмеялась и снова забралась ко мне на колени. Мы пили уже остывший кофе, глядя друг на друга.

— Кстати, о еде, — сказал я. — Мне нужно закупиться продуктами. Тут рядом есть большой магазин?

— Есть, в десяти минутах огромный Walmart, всё в одном месте. Хочешь, съездим вместе?

— Отличная идея. Заодно покажешь мне, чем вы, американцы, травите свои организмы.

— Тогда в пять. У меня дела днём, но к пяти освобожусь.

— Договорились. И, Мисси… надень пробку. Ту, чёрную, с красным стразиком. Хочу знать, что ты ходишь и думаешь обо мне.

Она покраснела, но кивнула. Я поцеловал её на прощание и ушёл через заднюю дверь.

Я уже взялся за ручку двери своего дома, когда в кармане завибрировала раскладушка. Номер высветился незнакомый, но интуиция, заорала дурным голосом: «Это он. Тот самый гондон, который испортил тебе вечер».

— Алло, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал скучающе.

— Йоу, Джей, — раздался в трубке голос Маркуса, скрипучий, как несмазанная телега. — Время пролетело быстрее, чем моя бабка съедает тарелку бобов. Я надеюсь, ты не потратил их на молитвы в своей церкви, а подумал о нашем с тобой гешефте.

— Подумал, Маркус. Думать — это вообще моё новое хобби. С тех пор как я перестал махать кулаками на каждый косой взгляд, у меня освободилось много времени для размышлений о смысле жизни и о том, почему такие крысы, как ты, до сих пор не вымерли от жадности.

В трубке раздался короткий, лающий смешок.

— Острый язык у тебя стал, Джей. В колледже научили? Или белые сучки своими соками смазали? Ладно, ближе к делу. Двадцать процентов, и завтра же твоя мама получит букет роз от анонимного поклонника, а не кирпич в окно от анонимного доброжелателя. Условия прежние.

Я прошёл вглубь дома, сел на продавленный диван и закурил (да, я нашёл в заначке Джея пачку «Ньюпорта», пахло мятой и химией, но курить хотелось).

— Двадцать процентов, Маркус, — это грабёж. Даже в девяностые в Челя... в общем, в местах, где я вырос, за «крышу» брали максимум десять. И то, если реально прикрывали от ментов и конкурентов. А что можешь предложить ты? Кроме угроз моей семье, за которые я тебе лично яйца на уши натяну, если хоть волос с их головы упадёт.

— Я могу предложить тебе спокойную работу, Джей. Никто не подрежет шины твоим мажорам, когда они приедут в наш район. Никто не расскажет их папочкам, что тренер по боксу — бывший уголовник и член банды. Никто не нарисует на твоей церкви слово «Ниггер» розовой краской. Это стоит денег.

Я затянулся, выпустил дым в потолок.

— Слушай сюда, бизнесмен хренов. У меня встречное предложение. Не двадцать, не десять, а пять процентов. И не просто так, а за реальную работу. Ты находишь мне клиентов среди своих знакомых, чьи сынки хотят научиться махать кулаками, но боятся выходить из своего гетто. Ты предупреждаешь меня, если какие-то отморозки решат наехать на мой подвал. Ты становишься моим... партнёром по безопасности. За это получаешь свои пять процентов с каждого платежа. Идёт?

В трубке повисла тишина. Я слышал, как на заднем плане у Маркуса играет Тупак и плачет ребёнок.

— Ты охренел, Джей? Пять процентов? Я тебе не мальчик на побегушках! Я — уважаемый человек! Меня знают в «Роллин Сикстис»!

— Тебя знают, Маркус, как человека, который выбивает долги у старух и торгует травкой в школьных дворах. Я же предлагаю тебе легальный бизнес. Ну, почти легальный. Ты перестанешь быть просто вышибалой и станешь... менеджером по связям с общественностью. Звучит солиднее, чем «сутенёр при боксёрском клубе». Подумай, как на тебя посмотрит твоя сестра, если ты будешь не просто бандитом, а бизнесменом. С визиткой. И с процентом от реального дела.

Снова пауза. Потом Маркус хмыкнул.

— Визитку, говоришь... Ладно, допустим, ты меня заинтересовал. Но пять процентов — это смешно. Семь, и я согласен попробовать.

— Пять, и я сам напечатаю тебе визитки. С золотым тиснением. Будет написано: «Маркус Джонсон. Консультант по урегулированию конфликтов». А на обратной стороне — цитата из Библии про любовь к ближнему. Для солидности.

Маркус фыркнул, но я услышал в его голосе нотки улыбки.

— Ты реально псих, Джей. Ладно, пять процентов, и визитки за твой счёт. И я приеду сегодня в подвал, посмотрю на твоих белых цыплят. Заодно обсудим детали.

— Договорились. В шесть вечера. Подвал церкви «Новая Надежда». Приходи один, без ствола, и захвати с собой мозги. Они тебе пригодятся для новой работы.

— Идёт. И, Джей... Тиффани плачет. Скажи ей хоть пару слов. Она думает, что ты её бросил из-за какой-то белой шлюхи.

— Я обсужу это с ней. Маркус. Но не сейчас. И передай ей, что я не бросил. Я просто... переосмысливаю отношения.

— Переосмысливаешь... Ты точно в колледже нахватался. Ладно, бывай, философ хренов.

Я нажал отбой и усмехнулся.

«Ну вот, Миша, теперь ты не просто тренер по боксу, а партнёр местной ОПГ. Поздравляю. Следующий шаг — открыть свой банк. Или легализоваться окончательно и забыть этот Уоттс, как страшный сон. Но пока — играем по их правилам. Главное, чтобы мама была в безопасности. Остальное приложится».

В моей развалюхе — старой японской малолитражке девяносто шестого года, которую я ласково называл «Ведро с гайками», — пахло бензином и старым освежителем «сосновый лес». Я повернул ключ — двигатель затарахтел, как трактор после пьянки. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а тут — вот это. Но ничего, потерпим. Главное — колёса есть.

По радио передавали новости. Бодрый голос ведущей: «В Калифорнии снова пожары в горах Сан-Габриэль. Эвакуировано более пятисот человек. Индекс качества воздуха сегодня — сто пятьдесят, не рекомендуется для чувствительных групп».

В Челябинске воздух был такой, что его можно было резать ножом и продавать как кирпичи. А тут — «нездоровый для чувствительных групп». Чувствительные группы — это, видимо, все, у кого есть лёгкие. Ну, у меня организм крепкий, так что я, наверное, бессмертн ый фильтр. Буду дышать, как в девяностые на Урале — полной грудью и с матом.

Пожары в Калифорнии — это как зима в России: каждый год, все жалуются, но никто не уезжает. Потому что океан и пальмы. И милфы с огромными задницами. В Челябинске тоже есть заводы и дым, но нет океана. И милфы там другие — в телогрейках и с авоськами. Тоже по-своему прекрасны, но не то.

Я вспомнил, что вчера видел в центре вывеску «Берёзка» — магазин для выходцев из бывшего Союза. Надо заехать после колледжа, купить диски с нормальной музыкой. Цой, «Король и Шут», может, «Сектор Газа». А то от местного рэпа у меня скоро мозг свернётся в трубочку. Хотя Дре ничего, уважаю.

Надо будет заехать. Куплю Цоя, буду пугать белых соседей песнями про кровь и смерть. Пусть думают, что я сатанист. Это даже лучше, чем просто чёрный — сатанистам скидки в магазинах не дают, но зато уважают. И полиция лишний раз не остановит. Кт о захочет связываться с чёрным сатанистом? Только другой сатанист. А их в нашем районе, кажется, нет. Только баптисты и лицемеры.

Кампус колледжа встретил меня белоснежными стенами, красной черепицей и пальмами. Студенты — белые в рубашках с воротничками, азиаты в строгой простой одежде, редкие латиносы и я — единственный чёрный в радиусе ста метров.

Первой парой была английская литература у доктора Виктории Стерлинг. Аудитория, запах мела и кофе. Виктория вошла в строгом сером костюме, но я сразу заметил — под пиджаком кружевной топ, а юбка обтягивает её выдающуюся задницу так, что я видел очертания чулок.

— Сегодня мы поговорим об одержимости в американской литературе, — начала она, поправляя очки на цепочке. — Капитан Ахав в «Моби Дике» — архетип человека, поглощённого своей целью. Он готов пожертвовать всем — кораблём, командой, собственной жизнью — ради убийства белого кита. Что движет им? Месть? Безумие? Или что-то более глубокое?

Она обвела аудиторию взглядом и остановилась на мне.

— Мистер Уильямс, вы упоминали, что знакомы с русской классикой. Есть ли в русской литературе схожий тип одержимого героя?

Я медленно поднялся. Твою мать, Миша, вспоминай школьную программу. Достоевский, Толстой, кто там ещё?

— Раскольников, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — В «Преступлении и наказании». Он одержим идеей, что может переступить через мораль ради высшей цели. Убивает старуху-процентщицу, а потом сходит с ума от чувства вины. Капитан Ахав хотя бы кита хотел убить, а не беззащитную бабку. Хотя итог тот же — разрушение души.

В аудитории повисла тишина. Виктория смотрела на меня поверх очков, и на её скулах проступил лёгкий румянец.

— Довольно… глубокое наблюдение, мистер Уильямс. А как насчёт одержимости в более… приземлённом смысле? Например, одержимость другим человеком?

Я почувствовал подвох. Она играла со мной.

— Одержимость человеком, профессор, — это когда ты не можешь перестать думать о нём. Когда каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд в твою сторону вызывает бурю эмоций. Когда ты готов рискнуть всем — карьерой, репутацией, браком — ради одной ночи. Или не одной. Это как капитан Ахав, только вместо кита — член. В переносном смысле.

Аудитория захихикала. Виктория покраснела, но сдержала улыбку.

— Очень… образно, мистер Уильямс. Останьтесь после лекции, обсудим вашу интерпретацию подробнее.

Она хочет обсудить не литературу. Она хочет обсудить, во сколько я приду к ней вечером и в каком белье её трахну. Я уже выучил этот код. Женщины — удивительные создания. Даже профессора литературы.

После лекции я подошёл к её столу. Она собирала бумаги, делая вид, что очень занята.

— Джей, сегодня в семь. У меня дома. Не опаздывай. И… я приготовила кое-что особенное.

— Я буду точен, как швейцарские часы, профессор. А что за особенное?

Она понизила голос:

— Увидишь. Надень что-нибудь удобное. Мы будем не только разговаривать.

— Я понял. Удобное — значит, то, что легко снять.

Она поправила блузку, её пальцы дрожали. Я заметил, что под юбкой у неё чулки с поясом — она наклонилась за упавшей ручкой, и я увидел кружевную резинку.

Подготовилась. Чёрные, кружевные. Она ждёт этого вечера больше, чем я. Интересно, что за «особенное»? Наверное, наручники. Или вибратор. Или и то, и другое. Жду с нетерпением.

— Ты невыносим, Джей. Иди уже.

Я улыбнулся и вышел в коридор, где меня уже ждали.

Брок Хардинг, местный чемпион-тяжеловес и главный поставщик унижений для новичков, стоял с двумя дружками, перегородив проход. Ростом он был почти с меня, весом — явно за центнер, лицо бульдожье, нос сломан.

— Слышал, ты теперь тренер? — процедил он. — Белых мажоров учишь драться? Может, и меня научишь, ниггер? Только я платить не буду. Я натурой возьму.

— Натурой? — я приподнял бровь. — У тебя есть что предложить, кроме жира и дурного характера?

Его дружки заржали. Брок побагровел.

— Ты, чёртов ублюдок…

В этот момент мимо проходил другой чернокожий студент — высокий, с дредами, явно статист из массовки. Я поймал его взгляд и громко сказал:

— Брат, видишь? Белый парень хочет меня побить. Где чёрная солидарность?

Тот пожал плечами:

— Чувак, я с Ямайки. У нас нет солидарности с американцами. У нас есть регги и марихуана. И Боб Марли. Он бы сказал: «Не волнуйся, будь счастлив». А драться — это не по-растамански.

И ушёл, не оборачиваясь. Я повернулся к Броку:

— Вот видишь, даже ямайцы меня не поддерживают. Я один против всех. Тебе должно быть стыдно нападать на сироту. Чёрную сироту. С трудной судьбой. Я, может, плакал в детстве, когда меня дразнили за цвет кожи. А ты меня сейчас добиваешь. Где твоя христианская мораль, Брок? Где твой сострадательный дух?

Брок заскрипел зубами, но его друг схватил его за плечо:

— Бро, не здесь. Камеры.

— Мы встретимся на ринге, — прошипел Брок. — И там тебя никто не спасёт. Ни твоя чёрная солидарность, ни твой таинственный тренер из подвала.

— На ринге — с удовольствием. А пока — подвинься, кабанчик. Мне ещё учиться надо. В отличие от тебя, я за знаниями пришёл, а не за дракой.

Они расступились, и я прошёл, чувствуя спиной его злобный взгляд. Ничего, пусть злится. Злость — плохой советчик на ринге. Он будет ошибаться, а я — побеждать!

В библиотеке меня ждало новое знакомство. Я искал статьи для эссе по английскому, когда ко мне подошла миниатюрная блондинка в очках с толстыми линзами. Очки, джинсы, свитер — всё скромное, почти монашеское. Но фигура… даже под бесформенной одеждой угадывалась грудь третьего-четвёртого размера и округлые бёдра. На шее — тонкая золотая цепочка с крестиком.

— Мистер Уильямс? Я Хлоя Беннет, ассистент профессора Стерлинг. Профессор попросила меня помочь вам с английской литературой. У меня есть окно завтра в три. Вам удобно?

Она не смотрела в глаза, теребила ручку. Нервничала. Я заметил, как она машинально коснулась крестика, словно ища защиты.

— Да, спасибо, мисс Беннет. Завтра в три — отлично. Где встретимся?

— Здесь, в библиотеке, в кабинке семь. Там тихо.

Она случайно уронила книги, я наклонился помочь. Наши руки соприкоснулись, она вздрогнула как от удара током и отшатнулась.

— Извините, я такая неуклюжая.

— Ничего. Я тоже иногда роняю людей. Просто их падения обычно громче.

Она слабо улыбнулась, всё ещё избегая прямого взгляда. Я заметил, что она покраснела до корней волос. Одна из упавших книг называлась «История религиозных движений в Америке». Хлоя поспешно подняла её и прижала к груди.

— Это для диссертации, — пробормотала она.

— Понимаю. У меня у самого мать верующая. Так что я в теме.

Она удивлённо посмотрела на меня, видимо, не ожидая, что чёрный парень из гетто может разбираться в религии.

— Правда? А вы… вы тоже ходите в церковь?

— Иногда. Для матери. Но сам я больше верю в силу гравитации и законы Ньютона. Хотя, — я понизил голос, — когда в меня стреляли в Уоттсе, я, кажется, молился. Всем богам сразу. На всякий случай.

Её глаза расширились.

— В вас стреляли?!

— Да, было дело. Но я быстрый. Удачливый. Как и вы, мисс Беннет. Вы ведь тоже удачливая, раз всё ещё храните нивин… ой... ну, вы понимаете, в таком возрасте, в этом безумном городе.

Она замерла, и её лицо стало пунцовым. Я понял, что перегнул, но было поздно.

— Откуда вы… — прошептала она.

— Простите. Я не хотел вас смутить. Просто… у вас на шее крестик, вы краснеете от любого прикосновения, избегаете взгляда, и на вашем лице написано, что вы боитесь мужчин. Я не экстрасенс. Просто много видел. И я не осуждаю. Вера — это личное. И невинность — тоже.

Она смотрела на меня, как кролик на удава, но во взгляде мелькнуло что-то ещё — благодарность? Любопытство?

— Вы странный, мистер Уильямс, — наконец выдохнула она. — Я… я приду завтра. На репетиторство. И… спасибо, что не смеётесь.

— Я никогда не смеюсь над теми, кто чего-то боится. Я смеюсь только над собой. И над американской политкорректностью. А это, поверьте, неисчерпаемый источник.

Она слабо улыбнулась и ушла, на этот раз не споткнувшись. Я смотрел ей вслед.

«Она как нераспустившийся бутон. Если надавить — сломается. Если полить и дать солнца — расцветёт. Ладно, Миша, будешь солнцем. Только без фанатизма. У тебя и так гарем трещит по швам».

В столовой меня ждала Кармен. Она сидела за столиком у окна, перед ней — поднос с салатом и курицей. Второй поднос, с тем же набором, стоял напротив — для меня. Она помнила, что я ем. Её глаза были красными — то ли недосып, то ли слёзы.

— Привет, — сказала она, когда я сел. — Как прошла лекция? Ты опять спорил с профессором?

— Немного. Она любит, когда ей возражают. Это её заводит.

Кармен не поняла двойного смысла, но я и не настаивал. Она ковыряла салат вилкой, явно собираясь с мыслями.

— Джей, вчера я прогуливалась с матерью, и я видела тебя.

Я замер.

— Ты был с женщиной. Белой, красивой, в дорогой одежде. Вы смеялись, она трогала тебя за руку. Кто она?

Вот чёрт. Попался.

— Это Мелисса. Моя соседка.

— Соседка? — её голос дрожал. — Просто соседка?

Я вздохнул. Врать ей не хотелось.

— Нет, не просто. Мы спим вместе.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза.

— Я так и знала. Я дура. Думала, что особенная для тебя. А ты… ты просто коллекционируешь женщин. Чёрная из Уоттса для души, белая милфа для секса, профессор для статуса. Кто следующая? Азиатка? Латинка у тебя уже есть — я.

— Кармен, послушай…

— Что ты можешь сказать? Что я особенная? Что ты меня любишь? Что я не такая, как все? Я слышала это от своего отца, когда он изменял маме. Те же слова. «Ты особенная, но я не могу без неё». Знаешь, чем это кончилось? Мама плакала ночами, а он ушёл к той женщине. И мы остались одни, без денег, без поддержки. Я не хочу так, Джей. Я не хочу быть второй. Или третьей. Или четвёртой.

Она плакала, не скрываясь. Я взял её за руку, она попыталась вырвать, но я держал крепко.

— Кармен, я не твой отец. И я не вру тебе. Да, у меня есть другие женщины. Мелисса даёт мне страсть. Она одинокая женщина, которая два года не жила, и я вернул её к жизни. Виктория — профессор, она рискует карьерой ради одной ночи со мной, потому что её муж-импотент годами унижал её. Они обе — сломленные, и я помогаю им. Это не просто секс. Это… терапия. Грёбаная, извращённая, но терапия.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

— А я? Какая у меня роль в твоём гареме?

— Ты — будущее. Ты — та, с кем я хочу построить что-то настоящее. Не просто трахаться и разбегаться. Ты умная, сильная, целеустремлённая. Ты станешь медсестрой, будешь спасать жизни. Я хочу быть рядом, когда это случится. Хочу помогать тебе, поддерживать, видеть, как ты растёшь. Мелисса и Виктория — это сейчас. А ты — это завтра. И послезавтра. И через десять лет.

— Знаешь, Джей, в чём разница между мной и твоими белыми милфами? У них есть деньги, дома, страховка, возможность ошибаться. У меня — ничего. Моя мать вкалывает на двух работах без страховки — уборщица в офисе и кассирша в «Севен-Элевен». Когда у неё разболелся зуб, мы не пошли к дантисту — у нас нет стоматологической страховки. Она просто глотала таблетки и терпела. Мой отчим спит по четыре часа: днём стрижёт газоны в Бель-Эйр за наличные, ночью охраняет парковку за минималку. А я учусь на медсестру не потому, что это моя мечта, а потому что это единственная специальность, где после двух лет колледжа можно получить работу с медицинской страховкой и хоть какой-то стабильностью.

Она замолчала, глядя в стол, потом продолжила глухо:

— Я не могу позволить себе быть «одной из». Я должна быть единственной. Потому что если я вложусь в тебя, а ты уйдёшь — я потеряю не просто парня. Я потеряю шанс вылезти из этого дерьма. Моя мать осталась одна с двумя детьми не потому, что отец был монстром, а просто потому, что он испугался ответственности и однажды не вернулся с работы. Я не хочу, чтобы мой будущий ребёнок ждал отца, который не придёт.

Она замолчала, глядя в стол. Я сжал её руку.

— Кармен, я вырос в Уоттсе. Я видел, как люди теряют всё из-за одной ошибки. Мой отец сидел в тюрьме. Мать работала сиделкой за копейки. Я знаю, что такое бедность. И я знаю, что такое страх. Но я не твой отец. Я не брошу тебя. Да, у меня есть другие женщины. Но ты — единственная, с кем я хочу построить будущее. Не потому что ты бедная и мне тебя жалко. А потому что ты сильная. Ты тащишь на себе семью, учёбу, работу. Ты не сломалась. И я хочу быть рядом, когда ты станешь медсестрой, купишь дом и будешь лечить людей. Я хочу видеть, как ты растёшь. Остальные — это сейчас. А ты — это навсегда.

Она долго смотрела на меня, потом тихо сказала:

— Ты говоришь красиво, Джей. Но слова — это просто слова. Я дам тебе время. Но если ты меня обманешь… я не буду докладывать на профессора. Я просто уйду. И ты никогда меня не найдёшь.

— Справедливо. А теперь давай есть салат. Он остывает.

— Салат не может остыть, он и так холодный.

— Вот видишь, ты уже шутишь. Прогресс.

Она слабо улыбнулась, и мы продолжили обед в тишине, которая была тяжелее любых слов.

После обеда я отправился в спортзал. Тренер Марвин, седой чернокожий мужик с руками, познавшими не один десяток тяжёлых боёв, гонял меня до седьмого пота. Спарринги, работа на лапах, скакалка, общая физподготовка.

В конце он остановил меня и сказал:

— У тебя странная техника, парень. Но эффективная. Готовься к отборочным. Через две недели бой с Броком за место в сборной колледжа. Это твой шанс.

— Я готов, тренер.

— Не расслабляйся. Брок будет грязно драться. Он не привык проигрывать.

В углу зала, у шведской стенки, стояла Глория Мартинес — спортивный куратор. Она была одета в обтягивающий спортивный костюм, подчёркивающий каждый изгиб. Грудь — как две спелые дыни, зад — как орех пекан, только огромный. От неё пахло жасмином и потом — странное, но возбуждающее сочетание.

После тренировки она подошла ко мне, и я заметил, как она поправила волосы, собранные в тугой хвост. Её пальцы скользнули по моему потному плечу и задержались.

— Джей, у тебя отличные данные. Если выиграешь у Брока, я лично займусь твоим продвижением. Во всех смыслах. — Пауза. — Я имею в виду, спортивным.

— Я понял, мисс Мартинес. Во всех смыслах.

Её пальцы всё ещё лежали на моём плече. Она провела ими вниз, к бицепсу, и я почувствовал, как её дыхание чуть участилось.

— У тебя кожа как шёлк. Неожиданно для боксёра. Обычно у них всё в шрамах и мозолях.

— Это гены, мэм. И хорошее питание. От отца, видимо, досталось.

Она усмехнулась.

— Отца? Интересно. Ладно, удачи на отборочных. Я буду болеть за тебя.

Она ушла, покачивая бёдрами, и я смотрел ей вслед.

Ещё одна в копилку. Но с этой надо быть осторожнее. Она чует подвох. Надо лучше шифроваться.

После колледжа я поехал в Голливуд, в магазин «Берёзка». Узкие проходы, полки с гречкой, пельменями, водкой, книгами на русском, дисками. Запах — колбаса, соленья, лавровый лист. Я вдохнул полной грудью и чуть не прослезился.

Господи, запах как в гастрономе моего детства. Только ценники в долларах, и вместо тёти Зины с бигудями — мужик с татуировкой «За ВДВ». Глобализация, мать её.

Я подошёл к отделу с дисками. «Кино» — «Группа крови» и «Звезда по имени Солнце». «Король и Шут» — «Акустический альбом». «Сектор Газа» — «Колхозный панк». Взял всё, что было. На кассе меня встретил продавец — русский мужик лет пятидесяти, с седым ёжиком, наколками на предплечьях и усталым взглядом человека, который видел всё.

— Слушай, парень, — сказал он с сильным акцентом, сканируя диски. — А ты откуда русский знаешь? И зачем тебе Цой? Ты ж вроде… ну, не русский.

Я ожидал этого вопроса. Ещё когда планировал поездку, придумал легенду.

— Долгая история. Моя мать была русской. Сбежала из Союза в восьмидесятых, приплыла в Нью-Йорк на грузовом корабле в бочке из-под солёных огурцов. Её чуть не съели крысы, но она выжила, потому что пела «Катюшу». Крысы плакали и рыдали, но не тронули.

Продавец уставился на меня, забыв про сканер.

— В бочке? Из-под огурцов?

— Да. Семейная легенда. Потом она встретила моего отца — чернокожего джазового музыканта из Нового Орлеана. Он играл на саксофоне, она пела русские романсы. Так и появился я. Мать учила меня русскому с детства. Говорила: «Сынок, если не будешь знать язык, как ты поймёшь Цоя?» И я учил. По словарю Даля. И по магнитофонным записям.

Продавец медленно кивнул, всё ещё ошарашенный.

— А Челябинск тут при чём? Ты вроде упоминал Челябинск.

— Мать была из Челябинска. Говорила, что это самый суровый город на Земле. Там медведи по улицам ходят, а люди едят гвозди на завтрак. Я вырос на этих историях. Поэтому, когда я злюсь, у меня просыпается челябинская ярость. Хотя я никогда там не был.

Продавец хмыкнул и, кажется, решил не углубляться.

— Ну, земляк, значит. Челябинск — это сила. Держи диски. И вот, возьми ещё «Арию». «Герой асфальта». Хороший альбом. Для души.

Я взял диск и положил на прилавок ещё и банку тушёнки, пачку гречки и бутылку водки. Продавец одобрительно кивнул.

— Правильный выбор. Водка, гречка, тушёнка — набор выживальщика. Сразу видно, мать правильно воспитала.

— Она говорила: «Сынок, в жизни главное — запас гречки и чувство юмора. Остальное приложится».

— Мудрая женщина. Передай ей привет от дяди Бори.

— Обязательно. Если встречу. Она сейчас живёт на Аляске, разводит ездовых медведей.

Продавец снова завис, потом махнул рукой и вдруг полез под прилавок.

— На, держи. Подарок земляку.

Он протянул мне маленькую баночку с чем-то тёмным.

— Это что? — спросил я, хотя по запаху уже догадался.

— Чесночная паста. По-челябински. Сам делаю. Мажешь на чёрный хлеб, сверху сало — и никакой хрен тебе не страшен. Даже американский фастфуд.

Я взял банку, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не от чеснока — от ностальгии.

— Спасибо, дядь Борис. Пригодится. Буду своих американских подруг нашей кухней удивлять. Они и так будут в шоке от гречки. А после чесночной пасты, наверное, вызовут экзорциста.

— Это правильно. Женщина должна пахнуть чесноком и характером. А не этими их ванильными духами. Ладно, бывай, земляк. Заходи, если что.

Я вышел из магазина с пакетом, полным не только дисков, но и банкой чесночной пасты, бутылкой водки и странным чувством, будто я только что поговорил с призраком своей прошлой жизни.

«Надо будет Мелиссу угостить. Если выживет после чесночной пасты — значит, точно моя женщина».

Я сел в машину и вставил «Кино». Зазвучала «Группа крови». Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Вот теперь я дома. Пусть даже дом этот — ржавая развалюха в Лос-Анджелесе. Интересно, что подумает Мелисса, когда услышит «Группу крови» из моих колонок? Решит, что я вызываю демонов? Или что это новый жанр рэпа? Ладно, пусть привыкает. Хочет быть со мной — пусть учит матчасть. И терпит мои шутки про Челябинск. Я не виноват, что это единственный город, который я помню. Ну, кроме Москвы, но Москва — это не смешно. Москва — это пробки и понты. А Челябинск — это суровость и гвозди на завтрак.

В библиотеке колледжа меня уже ждал Джей Ти. Он сидел за компьютером в углу, нервно оглядываясь, как шпион из дешёвого фильма. На экране — график цены биткоина, зелёная линия ползла вверх.

— Чувак, ты видел? — зашептал он, когда я сел рядом. — Цена подскочила до восьми центов! Твои монеты уже плюс сто баксов!

— Спокойно, Джей Ти. Не дёргайся. Мы не продаём.

— А что делаем? Проверяем курс?

— Именно. Заходим на биржу, смотрим, всё ли на месте. И читаем новости. Если цена растёт — сидим и ждём. Если падает — всё равно сидим и ждём. Я в это верю.

Джей Ти хмыкнул и открыл страницу кошелька. Цифры были на месте. Он выдохнул.

— Слушай, а если рухнет? Это ж все твои сбережения.

— Не рухнет. А если рухнет — пойду работать на автомойку к Терри. У него всегда есть вакансии.

В этот момент мимо проходила Эмили Чен — миниатюрная азиатка с ноутбуком и скептическим выражением лица. Она остановилась, глядя на экран.

— Вы всё ещё играете в эту пирамиду? Биткоин — это финансовая авантюра. Он рухнет, как карточный домик.

— Эмили, рад тебя видеть. Твоя вера в человечество и финансовые институты вдохновляет. Но я вырос в Уоттсе. Мы любим рисковать. У нас вся жизнь — одна большая авантюра. Привыкли.

Она закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.

— Ладно. Если биткоин рухнет, я скажу «я же говорила». Если взлетит — купишь мне что-нибудь, ну, кроме нового ноутбука, о котором мы уже сговорились?

— Договорились. Маленький остров с пальмой тоже подойдёт?

— Остров? За твои монеты? Если цена вырастет до доллара, это всего несколько тысяч. На остров не хватит. Разве что на надувной.

— Подожди лет десять. Тогда поговорим.

Она покачала головой и ушла. Джей Ти закрыл браузер и повернулся ко мне.

— Ну что, босс, план прежний? Держим?

— Держим. И никому ни слова. Особенно про флешку. Она лежит в надёжном месте. Если что — я скажу, что это порно.

— Много порно?

— Очень специфического. С клоунами. Никто не захочет проверять.

Он заржал, и я хлопнул его по плечу.

Я сел в машину и набрал номер матери. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый голос Мэри.

— Джей? Сынок, ты обещал зайти. Шанель скучает. И отец хочет поговорить.

— Прости, мам. Было много дел. Завтра заеду обязательно. Как там новая стиральная машина? Работает?

— Работает! Ох, Джей, спасибо тебе. Ты так изменился… стал ответственным. Я горжусь тобой.

У меня сжалось в груди. Она не моя мать. Но я отвечаю за неё. Странное чувство. В прошлой жизни у меня были сложные отношения с матерью. Она пилила меня за развод, за то, что не звоню, за то, что не привожу внуков. А эта женщина просто рада, что я жив и помогаю. Может, это и есть настоящая семья? Не по крови, а по поступкам.

— Мам, передай отцу, что я куплю дробовик. Если он спросит зачем — скажи, для защиты от белок. Очень агрессивные белки в нашем районе. Они нападают на мусорные баки и пугают соседских кошек. Приходится обороняться.

— Джей! Ты шутишь? Зачем тебе дробовик?

— Для самообороны, мам. В Уоттсе неспокойно. И бизнес надо защищать. Не волнуйся, я умею обращаться с оружием. Нас учили… ну, в общем, я умею.

Она вздохнула.

— Ладно, сынок. Только будь осторожен. И приезжай завтра. Я приготовлю твой любимый кукурузный хлеб.

— Договорились. Люблю тебя, мам.

— И я тебя, Джей.

Я нажал отбой и посидел минуту в тишине. Люблю тебя, мам. Странно это говорить женщине, которую знаю пять дней. Но она заслуживает.

Ровно в пять я заехал за Мелиссой. Она вышла из дома в обтягивающих чёрных легинсах, сквозь которые просвечивало кружево трусиков, и белом топе без лифчика. Соски отчётливо проступали под тонкой тканью. Я знал, что под легинсами, глубоко в её заднице, сидит чёрная силиконовая пробка с красным стразиком. Она носила её весь день, как я и просил.

— Ты сегодня особенно… аппетитная, Мисси, — сказал я, когда она села в машину.

— Стараюсь для тебя. Весь день хожу с этой штукой внутри. Каждое движение — как будто ты уже там.

Я положил руку на её бедро. Легинсы были тонкими, я чувствовал тепло её кожи и лёгкую вибрацию — она сжимала пробку внутри.

— Твоя музыка странная, но заводит, — сказала она, когда из колонок зазвучал «Король и Шут». — Это что, ритуальные песнопения?

— Это фольклор. Про любовь, смерть и упырей. Очень романтично. В одной далёкой стране под такое танцуют на свадьбах.

— У вас странные свадьбы в Уоттс.

— У нас всё странное. Привыкай.

В огромном магазине я сразу начал комментировать всё подряд.

— Это что, ведро майонеза? Кто это жрёт? Вы, американцы, реально хотите умереть от ожирения? У вас даже воздух, кажется, калорийный.

— Это для семейных пикников, — защищалась Мелисса.

— Семейный пикник с ведром майонеза. В Уоттсе семейный пикник — это жареные крылышки, дешёвое пиво и драка. Майонез мы едим ложками, но дома. Не на людях. У нас есть стыд.

В отделе с оружием я остановился.

— Смотри, Мисси. Винтовки рядом с игрушками. Чтобы ребёнок мог выбрать: куклу Барби или автомат. Свобода выбора! Американская мечта!

— Джей, это просто отдел спортивных товаров…

— Спортивных? Винтовка — это спорт? Тогда я — олимпийский чемпион по стрельбе. И по сексу. Две медали. Золото.

Она засмеялась и пихнула меня локтем.

В отделе фруктов она наклонилась за авокадо, и я не выдержал. Подошёл сзади, делая вид, что выбираю яблоки, и прижался пахом к её ягодицам.

— Мягкие и упругие. Как я люблю.

— Джей, тут люди…

— Люди смотрят на ценники. А я на твою задницу. У меня приоритеты.

Я положил руку на её поясницу, повёл вниз, сжал ягодицу через легинсы. Она вздрогнула. Я нащупал основание пробки и легонько надавил.

— Она всё ещё там. Ты послушная шлюха, Мисси.

— Да… — выдохнула она. — Не дави сильно, а то я закричу.

— Не кричи. Просто представляй, что это мой член.

— Я хочу, чтобы ты засунул в меня свой член. Прямо здесь. Среди этих чёртовых авокадо.

— Потерпи. Сначала купим продукты.

Мы двинулись дальше. В отделе заморозки она «случайно» задела мой пах рукой, делая вид, что тянется за упаковкой. Я перехватил её руку и положил себе на ширинку.

— Чувствуешь? Уже каменный. Из-за тебя.

Она сжала член через джинсы, провела пальцами по всей длине.

— Огромный. Я хочу его в рот.

— Скоро. А пока дрочи.

Она расстегнула мою ширинку, прикрываясь тележкой, и запустила руку внутрь. Её пальцы обхватили горячую плоть, начали медленно двигаться. Я чувствовал, как её ладонь скользит по стволу, собирая смазку.

— Ты течёшь. Я чувствую влагу.

— Это твоя вина. Дрочи быстрее, шлюха. Я хочу кончить тебе в руку, но боюсь, что твои стоны разморозят всю рыбу в этом отделе.

Она ускорила темп, её дыхание стало частым. Я чувствовал, как напряжение нарастает, но сдержался.

— Хватит. Идём в туалет. Там я трахну тебя как следует.

В отделе с подушками я затащил её в узкий проход, прижал к полке, поцеловал жадно, кусая губу. Моя рука задрала топ, сжала грудь — соски были твёрдые, как камешки.

— Без лифчика. Ты планировала это с самого начала, шлюха.

— Да. Я хотела, чтобы ты меня трахнул в этом чёртовом магазине. Чтобы все видели, какая я грязная.

Я развернул её спиной, прижал к себе, рука скользнула в легинсы сзади, нащупала основание пробки.

— Она глубоко?

— По самое основание. Вытащи.

— Нет. Пусть пока остаётся. Будет напоминать, для чего твоя задница создана.

Я надавил на пробку, она застонала, прикусывая губу.

— Ещё… пожалуйста…

— В туалете. Идём.

Кабинка для инвалидов в дальнем конце туалета была просторной, с поручнями и собственным зеркалом. Я запер дверь на щеколду, прижал Мелиссу к холодной кафельной стене.

— Снимай легинсы. И топ. Быстро.

Она стянула легинсы вместе с трусиками — они были мокрыми насквозь. Топ полетел на пол. Она стояла передо мной обнажённая, если не считать пробки в заднице и босоножек. Её грудь вздымалась, соски торчали, как маленькие пули. Киска блестела от соков, густые капли стекали по внутренней стороне бёдер.

— Посмотри на себя. Голая, в туалете магазина, с пробкой в жопе. Ты грязная шлюха, Мисси?

— Да… твоя грязная шлюха. Делай со мной что хочешь.

Я развернул её к зеркалу.

— Смотри. Смотри, какая ты развратная. Ты хочешь, чтобы тебя трахали в сортире, как дешёвую потаскуху?

— Да! Трахай меня!

Я поставил её на четвереньки, чтобы она упиралась в поручень руками. Её зад — эти два гигантских, бледных полушария — предстал передо мной во всей красе. Между ягодиц, плотно охваченное колечком ануса, торчало основание чёрной силиконовой пробки с красным стразиком.

— Ты ходила с этим весь день? — я провёл пальцем по ободку пробки.

— Да-а… — простонала она. — Каждое движение… я чувствовала, как она распирает меня изнутри… Я думала только о твоём члене…

Я надавил на пробку, и она вошла глубже на сантиметр. Мелисса вскрикнула, её анус сжался вокруг силикона.

— Хочешь, чтобы я вытащил её и засадил тебе свой хуй?

— Да! Умоляю! Вытащи её! Трахни меня в зад!

Я ухватился за основание пробки и медленно потянул. Её анус растягивался, нехотя выпуская толстый снаряд. Раздался влажный, непристойный хлюпающий звук — чмок! — и пробка вышла, оставляя после себя зияющее, подрагивающее отверстие, из которого потянулась ниточка прозрачной смазки, смешанной с её собственными соками.

— Смотри, какая ты грязная, — я поднёс пробку к её лицу. — Понюхай. Это твой запах. Запах шлюхи, которая хочет, чтобы её трахали в сортире.

Она втянула носом воздух и застонала.

— Да… Я грязная шлюха… Твоя грязная белая шлюха…

— Оближи.

Она послушно провела языком по силикону, слизывая собственную смазку.

— Хорошая девочка. А теперь смотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю.

Я отбросил пробку в сторону и расстегнул джинсы. Мой член вырвался на свободу — двадцать пять сантиметров тёмно-коричневой, твёрдой, как дубина, плоти, испещрённой вздувшимися венами. Головка, пурпурная и лоснящаяся от смазки, напоминала наконечник пожарного шланга. Я приставил её к её растянутому анусу.

— Скажи, чего ты хочешь. Громко.

— Выеби меня в зад! Засади свой огромный чёрный хуй в мою белую жопу! Разорви мой анал!

Я начал входить. Медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как её тугое кольцо сопротивляется, а затем поддаётся, обхватывая головку, словно горячая, влажная перчатка. Она застонала, впиваясь ногтями в поручень. Я продвигался глубже, и её кишка сжималась вокруг моего ствола, массируя каждую вену.

— Боже… ты такой огромный… я чувствую тебя в животе… — выдохнула она.

Я вошёл до конца — до самого основания. Мои яйца шлёпнулись о её мокрую промежность. Она вскрикнула и подалась назад, насаживаясь ещё глубже.

— О да-а-а! Ты проткнул меня насквозь! Твой хуй у меня в кишках! Трахай меня, трахай эту грязную дыру!

Я начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова погружаясь, с каждым толчком ускоряя темп. Звуки были непристойные: влажное чавканье смазки, шлепки моих бёдер о её ягодицы, её стоны, переходящие в вой. Я шлёпал её по заднице, оставляя на бледной коже алые отпечатки ладоней.

— Да! Шлёпай меня! Сделай мою жопу красной! Я твоя сука! Твоя грязная подстилка!

Я схватил её за волосы и потянул назад, заставляя выгнуться. Теперь каждый толчок приходился прямо в глубину, и я чувствовал, как головка упирается во что-то твёрдое — сигмовидную кишку.

— Я трахаю тебя в самую глубину, шлюха. Ты чувствуешь мой хуй в своём дерьме?

— Да-а-а! Трахай моё дерьмо! Заполни меня своей спермой!

Я ускорился до бешеного темпа. Кабинка ходила ходуном, поручень скрипел, она кричала в голос, уже не заботясь о том, что нас могут услышать. Её киска истекала соками, которые текли по бёдрам и капали на пол, смешиваясь с вытекающей из ануса смазкой.

Я почувствовал, как её анус начал ритмично сжиматься — она кончала. Её крик перешёл в ультразвук, тело забилось в конвульсиях. И в этот момент я сам взорвался. Мощные струи спермы ударили глубоко в её кишки, заполняя их горячей, густой жидкостью. Я кончал и кончал, чувствуя, как мой член пульсирует, выстреливая новые порции.

Наконец я остановился, тяжело дыша. Медленно вышел из неё — и её анус зиял, не закрываясь, а из него потекла белая, густая сперма, словно крем из кондитерского мешка, пачкая её ягодицы и бёдра.

Я развернул её к себе. Её лицо было мокрым от слёз и пота, макияж размазан, но глаза сияли. Я усадил её на унитаз, она откинулась на спинку и раздвинула ноги, показывая мне свою развратную щель. Из ануса всё ещё сочилась сперма, а киска блестела от её собственных соков.

— Смотри, какая ты грязная, — сказал я, проводя пальцем по её промежности, собирая смесь спермы и смазки. — Ты хочешь ещё?

— Да… Трахни меня в киску… Я хочу, чтобы ты заполнил и её…

Я вошёл в неё спереди. На этот раз медленно, глубоко, глядя ей в глаза. Её ноги обхватили мою талию, руки вцепились в плечи. Я чувствовал, как головка упирается в шейку матки — плотное кольцо мышц.

— Я хочу войти в твою матку, — прошептал я. — Хочу заполнить её спермой.

— Да… войди… проломи мою шейку…

Я надавил сильнее, и головка проскользнула в матку. Она вскрикнула — от боли и наслаждения одновременно. Я начал двигаться, короткими, мощными толчками, буквально трахая её матку. Она стонала, её глаза закатились.

— О боже… ты в моей матке… ты заполняешь меня изнутри…

Я кончил снова — на этот раз прямо в матку, чувствуя, как горячая сперма заливает её самое сокровенное место. Она содрогнулась в ещё одном оргазме и обмякла.

Я поднял с пола пробку — чёрную, скользкую от смазки, с красным стразиком, который поблёскивал в неоновом свете. Мелисса смотрела на меня мутным от оргазмов взглядом.

— Знаешь, Мисси, у моего народа есть традиция: когда забиваешь погреб соленьями, нужно плотно закрыть крышку, чтобы не попал воздух. Иначе огурцы испортятся.

Она непонимающе моргнула.

— К чему ты это?

Я развернул её спиной, наклонил вперёд и приставил пробку к всё ещё зияющему анусу, из которого сочилась белая густая сперма.

— К тому, что я сейчас законсервирую свой урожай. Не хочу, чтобы добро пропадало. Будешь ходить с моим «компотом» внутри до самого дома. Как матрёшка — только вместо куколки внутри сперма.

Она ахнула, когда я одним движением загнал пробку обратно. Раздался влажный хлюпающий звук, и её анус сжался вокруг силикона, запирая всё внутри.

— О боже… Джей… я теперь чувствую, как она булькает внутри… — простонала она, и в её голосе смешались ужас и восторг.

— Вот и отлично. Будешь ходить по магазину и представлять, что у тебя в заднице — банк спермы. Персональный. С моим ДНК. Если кто-то спросит, почему ты так странно улыбаешься, скажи, что у тебя «соленья» внутри.

Она рассмеялась, но смех перешёл в стон, когда она встала и сделала первый шаг.

— Я чувствую каждый миллилитр… Оно там переливается…

— Так и должно быть. Это называется «депозит». Положено до востребования. Когда вернёмся домой, я его «обналичу». А пока — терпи. Женщины в Уоттсе веками терпели. И ты сможешь.

— Ты чудовище, Джей, — прошептала она, но её глаза горели.

— Я чудовище из гетто. С сертификатом качества.

Я протянул ей влажную салфетку, и она начала приводить себя в порядок. Я застегнул джинсы.

— Знаешь, почему я люблю этот магазин? Здесь можно купить всё: еду, оружие, игрушки и место для секса. Полный спектр американской мечты. Только бани не хватает. Но я построю свою. В гараже. Буду париться и петь. Соседи офигеют.

— Ты сумасшедший, Джей.

— Я из Уоттса. Это одно и то же.

В машине по дороге домой Мелисса ёрзала на сиденье, сжимая бёдра. На каждой кочке она издавала сдавленный стон.

— Джей… я больше не могу… твои «соленья»… они там бурлят… как лава в вулкане…

— Терпи, Мисси. Моя мать, например, таскала вёдра с водой три квартала, когда отключали воду, и не жаловалась. А у тебя там всего лишь пол-литра моего драгоценного семени. Это не груз, это инвестиция.

— Я тебя убью… когда мы приедем…

— Убьёшь после того, как я «обналичу депозит». А пока — дыши глубже. И сжимай ягодицы. Представь, что ты — банк, а внутри — золотой запас. Только не золотой, а белый. И липкий. И пахнет… ну, ты знаешь чем.

Она застонала и закрыла лицо руками.

— Я ненавижу тебя, Джей Уильямс.

— Нет, Мисси. Ты меня обожаешь. Как дети обожают сладкую вату. С первого раза непонятно, а потом не можешь остановиться.

Она рассмеялась сквозь стон, и я понял: эта женщина — моя.

После Волмарта мы заехали в оружейный магазин. Мелисса всё ещё шла чуть неуверенной походкой — последствия анального секса и «депозита» давали о себе знать.

В магазине меня встретил продавец — пожилой белый мужчина с военной выправкой, седыми усами и взглядом, который говорил: «Я видел дерьмо, которое тебе и не снилось».

— Зачем тебе дробовик, сынок? — спросил он, когда я положил на прилавок оружие.

— Белки. Очень агрессивные. Нападают на мусорные баки, пугают соседских кошек. Приходится обороняться. Ну, и бандиты. Но в основном белки.

Продавец хмыкнул.

— Белки, значит. А ты, случаем, не собираешься кричать «Аллах акбар» в торговом центре?

— Сэр, я атеист. Максимум, что я могу крикнуть — «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!» Но это вряд ли кого-то напугает. Разве что профессоров истории.

Он крякнул от неожиданности, но, кажется, оценил.

— Ладно, парень, ты весёлый. Но с оружием не шутят. Документы в порядке, проходи проверку.

После оформления мы пошли в тир. Мелисса встала в стойку, я поправил её, прижимаясь сзади. Она напряглась, чувствуя мой пах.

— У тебя там, кажется, музыкальный инструмент, — прошептала она. — Кожаная флейта?

— Именно. И она играет только для тебя. Мелодию закажешь по телефону, детка.

— Ты ужасен.

— Я знаю. Поэтому ты меня и хочешь.

Она выстрелила и попала в мишень. Я поцеловал её в шею.

— Ты научишь меня стрелять. И я стану опасной.

— Ты всегда была опасна. Для моего сердца и члена.

В подвале церкви меня уже ждали Кайл и Тревор. Кайл приехал на своей дорогой машине, Тревор — на такой же, только другой марки. Оба в дорогой спортивной форме. Тревор был новеньким учеником, который привел Кайл, с синяком под глазом и нервным взглядом.

— Меня ограбили на прошлой неделе, — объяснил он. — Я даже не смог дать сдачи. Отец сказал — либо учись драться, либо сиди дома. А я хочу защищать свою девушку. Она… она беременна. Я скоро стану отцом.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь у тебя двойная мотивация. Не подведи её.

Кайл отвёл меня в сторону.

— Джей, я должен тебе кое-что сказать. Я… я гей. Мой отец не знает. Он гомофоб, и если узнает — выгонит меня. Я занимаюсь боксом, чтобы стать сильнее и, может быть, когда-нибудь дать ему в морду. Не в прямом смысле. Ну, или в прямом. Не знаю.

Я положил руку ему на плечо.

— Кайл, твой отец — мудак. Это не лечится. Но ты можешь стать сильным и независимым. Бокс — это не про ориентацию, это про характер. Ты можешь трахать кого хочешь, главное — чтобы ты мог защитить себя и своих близких. А если отец выгонит тебя — приходи ко мне. Будешь жить в гараже. У меня там как раз место освободилось после того, как я выкинул старый матрас

Он улыбнулся, и в его глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, Джей. Ты настоящий друг.

— Не за что. А теперь иди работай. Жирок сам себя не сгонит.

В разгар тренировки в подвал спустился Маркус. Кайл и Тревор напряглись. Я спокойно сказал:

— Продолжайте разминку. Я сейчас.

Отвёл Маркуса в угол.

— Я подумал над твоим предложением, Джей, — начал он. — Пять процентов — мало. Десять, и я гарантирую, что твою семью не тронут. И даже помогу с клиентами — у меня есть знакомые, чьи сынки тоже хотят научиться махать кулаками.

— Семь процентов. И ты не просто «крышуешь», а реально помогаешь — находишь клиентов, предупреждаешь о проблемах. Идёт?

Он поколебался, потом кивнул:

— Идёт. Но если ты меня кинешь, Джей…

— Я не кидаю. Я строю. Ты тоже можешь строить, если захочешь. А не просто бегать с пушкой. Кстати, как Тиффани?

— Плачет. Думает, что ты её бросил. Я ей сказал, что ты изменился. Что ты теперь другой. Она не верит.

— Я поговорю с ней. Но не сейчас. Сейчас у меня другие приоритеты.

Маркус кивнул и ушёл. Терри, наблюдавший из угла, присвистнул:

— Ты ему мозги запудрил, как боксёрскую грушу. Я аж заслушался. Семь процентов — это грабёж. Но для него — победа. Ты дипломат, Джей.

— Я просто знаю, что людям нужно дать сохранить лицо. Даже таким, как Маркус.

Кайл и Тревор заплатили по двести долларов. Тревор спросил, можно ли прийти завтра. Я кивнул.

— Завтра в шесть. Не опаздывайте. И Кайл — не забудь форму. В прошлый раз ты был в розовых носках. Это не круто. Даже для гея.

Он рассмеялся и показал мне средний палец.

Вечером я приехал к Виктории. Она жила в хорошем районе, в двухэтажном доме колониального стиля. Внутри — дорогая мебель, книги, фото мужа на тумбочке в спальне.

Она встретила меня в шёлковом халате, под которым было чёрное кружевное бельё. На столе — ужин: салат, вино, свечи.

— Ты опоздал, — сказала она с лёгким упрёком. — Я уже начала волноваться.

— Прости, дела. Но я здесь. И готов к занятиям, профессор.

Мы сели ужинать. Она нервничала, крутила бокал в руках. Откинулась на спинку стула, сняла очки и потёрла переносицу.

— Джей, я должна тебе кое-что рассказать. Мой муж, Говард Стерлинг, был профессором английской литературы на моей же кафедре. На пятнадцать лет старше, с постоянным контрактом, это у нас как пожизненная броня. Я вышла за него, будучи аспиранткой, и думала, что мы будем равными партнёрами в науке. Он писал о Мелвилле, я — о модернистках: Вулф, Барнс, Ричардсон. Мы даже планировали совместный курс.

Она горько усмехнулась и отпила вина.

— А оказалось, я стала его тенью. Все мои статьи он «помогал» править — так, что моё имя оставалось только вторым после его. Мои идеи о феминистском прочтении «Миссис Дэллоуэй» он презентовал на конференции в MLA как свои. Когда я пыталась опубликоваться самостоятельно, он звонил редакторам «PMLA» и «Американского литературного обозрения» и говорил: «Виктория ещё не готова, дайте ей время». В академическом мире связи решают всё. А у Говарда были связи — он входил в редколлегии, рецензировал гранты, сидел в диссертационных советах. У меня был только энтузиазм и гора черновиков.

— Почему ты не ушла раньше? — спросил я.

— Пыталась. Подала на развод, и тогда он устроил мне травлю. Шептался с деканом, что я «эмоционально нестабильна», что мои исследования «вторичны». Меня чуть не уволили из колледжа, где я проработала десять лет. В американской академии, Джей, женщина без постоянного контракта преподавателя — это пыль на ветру. Особенно если её бывший муж — уважаемый профессор с публикациями в ведущих журналах. Я ходила на кафедру и чувствовала себя прокажённой. Студенты шептались за спиной, коллеги отводили глаза.

Она сделала паузу, глядя в темноту за окном.

— А потом Говард умер. Банальный инфаркт в пятьдесят семь лет. Никаких наркотиков, никакой драмы — просто сердце не выдержало его собственного эго. Я сидела на поминках в факультетском клубе, слушала речи коллег о «великом учёном» и думала только об одном: «Теперь я наконец допишу свою монографию». И знаешь, что? Я её дописала. «Телесность и травма в женском модернизме». Её даже похвалили в «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью». Но радости не было. Потому что я так долго жила в тени, что разучилась радоваться свету.

Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым.

— А потом появился ты. Огромный, чёрный, из Уоттса, с этим твоим акцентом и шутками. Ты смотрел на меня не как на «доктора Стерлинг, автора монографии о травме», а как на женщину. Тебе было плевать на мой индекс цитирования. Ты просто хотел меня трахнуть. И я вдруг поняла: проблема была не во мне. Проблема была в том, что я позволила Говарду украсть мою жизнь, мою карьеру, моё право на удовольствие. И я хочу это вернуть.

Она встала, подошла ко мне вплотную и положила руки мне на плечи.

— Я хочу чувствовать себя автором — не только статей, но и собственного тела. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я кричала, и чтобы соседи вызывали полицию. Хочу проснуться завтра с болью между ног и улыбнуться, потому что эта боль будет моей. Не его. Моей. Ты дашь мне это, Джей?

Она встала и достала из шкафа коробку. Открыла — внутри были наручники, вибратор, смазка, страпон.

— Я купила это после его смерти. Думала, буду использовать одна. Но теперь хочу попробовать с тобой. Сегодня я главная, Джей. Ты мой студент, и ты будешь делать, что я скажу. Согласен?

Я посмотрел на неё и усмехнулся.

— Да, профессор. Я весь ваш.

Она надела на меня наручники и толкнула на кровать.

— Сегодня я трахаю тебя. А ты лежишь и наслаждаешься. Или страдаешь. Зависит от твоего поведения.

Она села сверху, направила мой член в себя и начала двигаться. Медленно, контролируя каждый толчок. Её грудь колыхалась перед моим лицом, я поймал сосок губами и втянул. Она застонала.

— Хороший мальчик. А теперь смотри, что я умею.

Она взяла вибратор, приставила к клитору и включила. Её стоны стали громче, движения — быстрее. Я чувствовал, как её киска сжимает меня в такт вибрации.

— О да-а-а… я кончаю… кончаю на твоём хуе…

Она содрогнулась и обмякла на мне. Потом слезла, сняла наручники и протянула мне страпон.

— Теперь твоя очередь. Надень это и трахни меня в зад. Я хочу почувствовать, каково это — быть тобой. Иметь огромный член и входить в женщину так глубоко, что она теряет сознание.

Я надел страпон — чёрный, двадцать сантиметров, с ремешками. Посмотрел на себя в зеркало. Зрелище было сюрреалистичное: огромный чёрный парень с резиновым членом на поясе, готовый трахать профессора литературы в её собственной спальне.

— Ну как? — спросил я, поворачиваясь к Виктории. — Похож на греческого бога?

Она засмеялась, но в глазах горел огонь.

— На греческого бога с резиновым фаллосом. Таких в мифах не было. Но мне нравится.

— Тогда вставай раком. И смотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю. Только на этот раз — искусственным членом. Как в дешёвом порно.

Она встала на четвереньки, и я приставил головку страпона к её анусу. Медленно вошёл. Она застонала.

— О да-а-а… Ты такой холодный… но это приятно…

— Холодный, потому что неживой. Но ты представь, что это мой настоящий член. И он хочет заполнить твою грязную задницу спермой. Только её не будет. Потому что я экономлю для твоей киски.

— Ты извращенец, Джей…

— Я из Уоттса. Это диагноз.

Я начал двигаться, и она закричала в голос, забыв о соседях. Я шлёпал её по ягодицам, оставляя красные следы, и с каждым толчком она стонала всё громче.

— Да! Трахай меня! Трахай свою профессоршу! Я твоя грязная шлюха с докторской степенью!

— Скажи, кто твой хозяин?

— Ты! Джей Уильямс! Чёрный парень из Уоттса!

— Правильно. А теперь кончай. Я хочу видеть, как ты бьёшься в оргазме от резинового члена.

Она закричала и содрогнулась, её тело выгнулось дугой. Я вышел из неё, снял страпон и вошёл по-настоящему — в киску. Она застонала снова.

— А теперь я заполню тебя живой спермой. Горячей. Как уличная еда в Уоттсе.

— Да-а-а… залей меня… сделай меня своей…

Я кончил с глухим рычанием, чувствуя, как моя сперма смешивается с её соками. Мы упали на кровать, тяжело дыша.

— Знаешь, — прошептала она, — я никогда не думала, что буду трахаться со страпоном и кричать от удовольствия. Ты меня испортил.

— Я тебя раскрыл. Как банку с соленьями. Теперь ты знаешь свой истинный вкус.

Она засмеялась и поцеловала меня.

— Убери страпон. И фото мужа. Я хочу, чтобы в этой спальне остались только мы.

— Договорились. Но страпон оставлю. Вдруг пригодится.

— Завтра же уберу фото. В гараж. К паукам.

Я вернулся домой за полночь. Принял душ, вышел на задний дворик, сел в шезлонг и открыл банку пива. Смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь смог, и прокручивал в голове прошедший день.

Шестой день. Что я имею? Бабу-соседку, которую трахнул в сортире и закупорил пробкой, как банку с компотом. Профессоршу, с которой устроил БДСМ-вечеринку со страпоном. Двух учеников-мажоров, один из которых гей, а второй — будущий папаша. Бандита, с которым договорился о семи процентах. Дробовик для защиты от белок и копов. И биткоины, которые потихоньку растут.

Неплохо для парня из Уоттса, который неделю назад был сорокалетним русским мужиком в теле негра. Кстати, о русском — надо быть осторожнее. Сболтнул лишнего, чуть не спалился. Хорошо, что легенда о матери-эмигрантке работает. Но больше никому. Даже Мелиссе. Даже Кармен. Это мой секрет. Как и регенерация.

Я допил пиво и смял банку. Завтра нужно сделать три вещи: позаниматься с Хлоей английским, сходить на ужин к Шерил (матери того самого Кайла, интересно, чего она хочет) и обязательно заехать к матери — отдать денег, повидать сестру, успокоить отца.

Ещё этот бой с Броком через две недели. Надо усилить тренировки.

Я уже собирался идти спать, когда в дверь забарабанили. Громко. Бесцеремонно.

— Мистер Уильямс! Откройте! Полиция Лос-Анджелеса! У нас ордер на обыск!

Я посмотрел на дробовик в углу, на флешку в сейфе, на банку чесночной пасты от дяди Бориса.

Ну вот. Только жизнь наладилась. Ладно, Миша, вспоминай Сирию. Смекалку не забудь. Прорвёмся.

Я сунул флешку в трусы (самое надёжное место), взял банку с пастой (на случай, если придётся отбиваться запахом) и пошёл открывать.